Глава 13. Мужской разговор
Глава 13. Мужской разговор
Если бы кто-то спросил меня, когда именно я перестал быть сыном своих родителей и окончательно стал мужчиной, я бы не назвал день первого контракта, первой серьёзной сделки или первого миллиона. Я бы назвал вечер, когда приехал к Глебу Астафьеву не как партнёр, не как жених его дочери и не как человек, который пытается уладить конфликт, а как тот, кто больше не собирается сглатывать собственную трусость под видом расчёта.
Дом у него был таким же, как он сам: дорогим, безупречным, холодным. Много камня, стекла, глухих поверхностей и слишком продуманной тишины. Здесь всё кричало о деньгах, но делало это так воспитанно, что обычный человек мог бы принять эту роскошь за хороший вкус. Я знал лучше. Вещи тоже умеют быть оружием. Особенно когда хозяин любит внушать людям их масштаб раньше, чем откроет рот.
Меня провели в кабинет. Глеб стоял у окна, сцепив руки за спиной, как будто любовался вечерним городом. На самом деле он всегда думал в такой позе. Не человек, а монумент собственному влиянию.
— Всё-таки приехал, — сказал он, не оборачиваясь.
— Разве это не то, чего вы ждали?
— Я ждал, что у тебя хватит ума немного остыть.
— Ума хватало слишком долго. Теперь, видимо, будет достаточно правды.
Он повернулся. Медленно. Без резкости. Но одного его взгляда хватило, чтобы стало понятно: новости о срыве свадьбы и моих движениях по документам до него уже дошли во всех деталях.
— Садись, — произнёс он.
— Постою.
Его губы едва заметно тронула усмешка.
— Хочешь выглядеть принципиальнее?
— Хочу не чувствовать себя должником, пока вы снова будете раскладывать мою жизнь на удобные вам части.
Глеб помолчал. Потом сел сам, откинувшись в кресле.
— Хорошо. Тогда начнём без воспитательных прелюдий. Ты совершаешь большую ошибку.
— Ошибку я совершил раньше. Сейчас я просто разгребаю последствия.
— Из-за беременной бывшей жены? — в его голосе не было презрения, только ледяное недоумение человека, который искренне не понимает, как можно жертвовать системой ради чувства.
— Из-за ребёнка тоже.
— «Тоже»? — он чуть приподнял бровь. — Значит, всё-таки чувства. Интересно. А два года назад ты думал иначе.
Вот за это я его и ненавидел сейчас особенно сильно: он всегда бил в точку, которую я и сам в себе не мог оправдать.
— Я думал, что справлюсь, — сказал я.
— С чем?
— Со всем. С вами. С Никой. С Верой. С работой. С враньём. С последствиями. Думал, что смогу развести эти миры и не утонуть.
— И утонул.
— Да.
— Это хотя бы честно, — сухо заметил он.
Я смотрел на него и всё яснее видел главный ужас таких мужчин: они не считают себя злом. Они считают себя взрослыми. Прагматичными. Трезвыми. Полезными. Для них любая жертва оправдана, если система на выходе остаётся красивой и устойчивой.
— Вы давили на Веру, — сказал я.
— Я защищал интересы дочери.
— Через её бизнес?
— Через её упрямство. Разницу понимаешь?
— Нет. Потому что это одно и то же, когда вы пытаетесь сломать человека, чтобы он вёл себя удобно.
Глеб сцепил пальцы.
— Послушай меня внимательно, Максим. Ты хочешь играть в благородство — твой выбор. Но не нужно строить из Веры святую. Она тоже прекрасно понимает, что появление ребёнка перед свадьбой меняет весь расклад.
— Она никем не манипулирует.
— Пока — возможно. Но женщина в уязвимом положении способна передумать очень быстро. Особенно если рядом мужчина, который внезапно снова начинает говорить о любви.
Я шагнул ближе к столу.
— Не смейте.
— Что именно? Оценивать риски?
— Говорить о ней так, будто она проект.
Он посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом.
— Вот наконец и проявился тот мальчик, который раньше мне даже нравился. Слишком живой для своих амбиций. Я всё ждал, когда он либо повзрослеет, либо сломается. Похоже, случилось второе.
Я сжал кулаки.
— Если бы я сломался, я бы сейчас всё ещё сидел здесь молча и ждал, когда вы скажете, сколько стоит моя следующая уступка.
— А сейчас что? Хочешь выйти из игры чистым? Не получится. Ты уже в ней. Моими деньгами, моими объектами, моими обязательствами. Хочешь идти к Вере — иди. Но пойдёшь голый. Без поддержки, без контрактов, без репутационной крыши.
— Значит, пойду.
— И чем ты её потом кормить будешь? Честностью?
Удар попал туда, куда надо.
Я знал, что именно это и будет главным оружием. Не любовь. Не шантаж Ники. Не даже общественный скандал. Деньги. Ресурс. Возможность обеспечить. Мужчинам вроде Глеба всегда кажется, что, если перекрыть другому кислород, у того не останется ни достоинства, ни права на выбор.
— Это уже не ваше дело, — ответил я глухо.
— Ошибаешься. Пока на тебе висят обязательства — моё. И советую хорошо подумать. Ребёнок — не романтическая картинка. Это расходы, ответственность, зависимость. А бывшая жена с разбитым доверием — не награда за внезапный порыв совести. Очень быстро ты обнаружишь, что потерял всё ради женщины, которая всё равно тебя не простит.
Я молчал.
Потому что он снова говорил страшную правду.
Вера действительно может не простить меня никогда. Возможно, и правильно сделает. Но впервые в жизни я не хотел выбирать то, что выгоднее. Даже если в финале останусь один.
— Вы закончили? — спросил я.
— Почти. Есть ещё один момент. Если ты и дальше будешь передавать документы Савину и мешать моим людям, я перестану относиться к тебе как к человеку, который просто оступился. Станешь противником.
— Уже стал.
Он улыбнулся. Холодно. Почти одобрительно.
— Тогда играем всерьёз.
— Играют те, кому не больно. А вы просто воюете с беременной женщиной.
— Я воюю за свою семью.
— Нет. Вы воюете за контроль.
Я развернулся и пошёл к двери.
— Максим, — окликнул он.
Я остановился.
— Если через месяц ты придёшь обратно, я, возможно, ещё буду готов тебя выслушать. Но только без истерики, без этой сентиментальной грязи и без Веры в качестве аргумента.
Я не обернулся.
— Если через месяц я и приду обратно, то только чтобы добить всё, что между нами осталось.
И вышел.
Уже в машине меня затрясло. Не от страха. От ярости и от позднего понимания, насколько долго я вообще жил в клетке, называя её карьерой.
Я достал телефон.
Набрал Веру.
Она не ответила.
И почему-то именно это стало самым тяжёлым последствием всего разговора.