– Борь, вилы, надо валить, и быстро, этим делом Контора занялась, они время терять не умеют.

– Зато находят хорошо, Марат. Как они на меня вышли?

– Кто-то из своих, точнее, твоих, мне кажется, сдал.

Боре Воронцову было сорок четыре, из которых около сорока трех он занимался разными формами мошенничества. Где-то в год он понял банальную истину: если сильно орать, то мама или кто-то вместо нее будет всё время рядом. Одному Боре существовать не нравилось отчаянно. Вот он и выдавал децибелы, хотя был сыт, доволен и сух. Мама Бори, София, которую, правда, все называли Муся (никто не мог четко объяснить почему, даже ее родители), проиграла однолетнему сыну дуэль на нервах. Когда Боря впервые замыслил ее прошантажировать и включил сирену, Муся твердо решила дождаться. В смысле, убедиться, что малыш выдохнулся, но сдалась минут через тридцать, объяснив себе, что с Боренькой что-то действительно может произойти.

Борина бабушка, которая хорошо разбиралась в людях, даже в маленьких, презрительно сказала дочери:

– Сейчас придешь к нему, не отойдешь от него уже до старости. Поверь, от крика никто не умирал.

– А вдруг ему и правда плохо?!

– И как ты проверишь? – не переставая вязать, спросила Вера Михайловна, понимая, что Мусе уже поставили мат.

– Ну, если он перестанет орать, то, значит, просто соскучился по мне, а если нет, поедем в больницу, – с надеждой на первый вариант ответила дочка.

– Я уверена, что он замолкнет, как только ты возьмешь его на руки, но, повторяю, это билет в один конец, он запомнит этот фокус на всю жизнь. В следущий раз будет надрываться часа три, а то и больше, пока ты не сдашься опять. Подожди пять минут. Он же плут, я по глазам вижу. Весь в прадеда, царствие ему небесное.

Дед Муси занимался в СССР подделкой. Всего. Всего, что подделывалось. Но это уже другая история.

– Пять минут, – оторвала взгляд от спиц Вера Михайловна.

Муся выдержала четыре. Когда будущий преступник уже подумывал, что мама выиграла и можно не портить голосовые связки, Муся вошла в комнату и взяла Борю на руки.

– Ага, – многозначительно сообразил малыш, и это определило всю его судьбу. Мальчик впитал, что у каждого есть слабое место, а главное в жизни – это умение ждать.

На старте он манипулировал Мусей, потом всеми родственниками через взращивание интриг в семье, состоящей из большого количества культур, национальностей, классов и браков. Борюсик умел играть на любых противоречиях и скрытых конфликтах. Сначала играть, потом зарабатывать.

Затем пала школа; к счастью Бори, наступили девяностые, перетекшие в нулевые и десятые. В каждом историческом отрезке он находил богатых и доверчивых, хотя, казалось бы, эти два вектора не пересекаются, но Боря умел расчистить дорогу к душе даже самого осторожного. Ключевым качеством бывшего плаксы была жажда риска. В 90-е он даже как-то поучаствовал в реальном обносе какого-то ювелирного магазина, и когда милиция наконец приехала, он не побежал, как все, так как существовала опасность не успеть, а тупо остался у магазина и изображал пьяного прохожего, который всех видел, и даже дал показания, сбив оперативников со следа. Коллектив тогда оценил находчивость вчерашнего школьника и представил его верхушке небольшой группировки. Там он и развернулся, занимаясь в основном планированием операций. Вскоре он осознал, что хитроумные схемы выгоднее, чем банальный наскок, и начал эксплуатировать свой преступно заточенный мозг. Но у всякой мошеннической судьбы есть кармические повороты, и в один из них Боря не вписался.

Погубили его, как это часто бывает, самонадеянность и безнаказанность. Он ни разу не попадался и поверил в собственную избранность. А судьба ведь иногда не бережет человека, а просто копит и откладывает свои отрицательные дары. Боре даже кто-то это объяснял с точки зрения теории вероятности. Из ста вбросов монетки каждый раз орел / решка будут пятьдесят на пятьдесят, но первые пятьдесят попыток могут показать орла, и ты уверуешь, что оседлал случай. Нет. Не оседлал. Кидай дальше. Узри пятьдесят решек. У Бори повалилось всё и сразу. И дело даже не в том, что он успешно обезжирил государство и зашел не то что не в ту дверь, а не в ту арку, нет, фарт закончился системно. А он был. Еще какой. Боря даже подумал, что его ангела-хранителя перевели на другую работу, а новый – тупой и не разобрался в российской действительности.

Друг и по некоторым схематозам подельник Марат, которого назвали в честь ленинградской улицы, продолжал рассказывать, как обстоят дела.

– Борь, честно говоря, не важно, кто сдал, важно, что стрела уже выпущена и она летит.

– А ты нары тоже как-то поэтично назовешь? Ложе нелюбви? Когда стрела прилетит?

– Ну, пара дней есть. Я завтра встречаюсь с конторскими и получу их позицию.

– А ты с ними на связи, что ли? – Боря усмехнулся. Маратик не зря получил в юности погремуху Мыло. Она ему не нравилась, и ее использовали за глаза.

– Я – нет, они со мной. Вот спросили, готов ли ты к сотрудничеству.

– А ты, значит, парламентер.

– Не совсем. Я телеграф. Да слушай, ну они же люди-то разумные, понимают, что тебя уж совсем просто упечь не получится, с учетом всех связей, вот и хотят договориться. А выбрали меня, потому что считают, что я могу тебя убедить и ты меня послушаешь, потому что если у меня не получится, то наш паровоз вперед летит…

– Чего?

– Паровозом с тобой поеду, чего. Нет, если ты примешь решение биться, то я тебя останавливать не буду и не подставлю, но помочь точно не смогу, самому бы выскочить.

– Понимаю, Марат. Слушай, а ты хоть знаешь, кто такой Марат? – Боре захотелось немного отвлечься от неприятного по разным причинам разговора.

– Обижаешь. Французский революционер. Его баба в ванне замочила. Дворянка какая-то. Не помню, то ли за мужика мстила, то ли за весь дворянский класс. Смелая телка, ножом – это тебе не из ствола. Тут яйца нужны.

– А родители объяснили, почему тебя так назвали? Из классовых соображений?

– Не-а, – Марат открыл холодильник и достал арбуз, нарезанный ровными треугольниками. – Папа считал, что Марат с Марата – это прикольно. Прикинь, они бы на Робеспьера жили? Робеспьер Захарович Иванов. Не ФИО, а стендап.

– Марат Захарович Иванов тоже, знаешь ли, звучит выпукло. Во сколько ты завтра встречаешься?

– Утром.

– Может, мне вечером улететь куда подальше?

– Да подожди ты. Мне обещали, что до окончания переговоров не тронут. Но если дернешься раньше, могут прямо на кордоне принять.

Утром Боря почему-то даже не нервничал. Жалел ли он, что нарушил правила и ввязался в тему с госденьгами? Наверное, да. Причем по каким-то этическим соображениям. Он был патриотического склада сердца и даже пытался сочинить себе какой-нибудь налог, но тут не сдержался. Он придумал, как сделать из широкой дороги узкую так, что никто не сможет найти тот самый момент, в который это произошло. Несуществующая подземная река являлась вершиной айсберга. В итоге огромный бюджет даже не разворовали, он как-то по чуть-чуть растворился, при этом в Борины карманы осело совсем немного. Но времена изменились, участников этого шапито взяли полным составом, и все заговорили. Вспомнили Борю как автора патента. Непонятно с чего вероятный сиделец взял томик Пушкина и пробежался по его, как это называла Вера Михайловна, «промискуитетной лирике». Порадовался за XIX век. Раздался звонок в дверь. Боря подумал: а не с конторскими ли уже пришел Марат. Ошибся. Он был один.

– В общем, так, Борян, предложение следующее: ты сдаешь украденное у страны и уезжаешь, в чем мать родила.

– В смысле голый в Пулково?

– Финансово – да. Ничего не переводишь, ничего не тащишь с собой, просто сел в самолет с чемоданчиком одежды и вышел, где хочешь. То, что останется у Вики с детьми, ничего не отберут.

– А второй вариант?

– Тогда ты с таким же чемоданчиком в СИЗО сначала, а там как пойдет. Они обозлятся и будут биться до последнего. Последнее может затянуться на лет десять-двенадцать. Ну и конфискуют всё, а не только то, что ты в недавних сделках отжал. То есть и то, что есть у Вики. Найдут способ. Есть шанс, что ты, конечно, отобьёшься, но какой он, не знает никто.

– В страну когда вернуться можно будет?

– Пять-семь лет. Всё уляжется, про тебя забудут. Ты там очень разозлил своим креативом. Ну конечно, Вика сможет тебе туда что-то переводить, но крохи, десятку в месяц, вроде того. Нарушит условие – накажут.

– Понятно, – Боря посмотрел в телефон на фото бывшей жены с детьми. – Что думаешь?

– Я бы в рулетку не играл. У тебя ж паспорт каких-то там островов есть? Поезжай в США, уверен, там найдешь темы. Всяко лучше, чем в Крестах или, того хуже, в Матросской тишине. Не факт, что тебя Иваныч вытащит. Совсем не факт.

– Как я там жить буду? Какие темы? Ты же знаешь, у меня там ничего нет! Может, тысяч двадцать лежит.

– Они тоже это знают. Поэтому и отпускают спокойно.

Боря вдруг задумался, а потом с какой-то полуулыбкой спросил достаточно грустного Марата:

– Мыло, они что, реально меня захотели наказать? Чтобы я победствовал?

– Ну, Борь, ну я же просил без мыла!

– Вот именно, без мыла в ЧК влез. Так что это? Перевоспитание?

Марат полез в холодильник, не обнаружил вчерашний арбуз и расстроился.

– Ты чего, весь арбуз сожрал, что ли?.. Я не знаю, что там насчет перевоспитания, но, наверное, не хотят, чтобы ты оттуда фоточки из пентхауса слал. Время на размышление до послезавтра. Ордер уже есть. На границе все пасут и попросили сообщить, как именно ты полетишь, – вероятно, будут проверять на вывоз бабла там и так далее.

– Мыло, тьфу, прости, Маратик, у тебя такой взгляд, как будто в голове твоей есть какая-то идея.

– Есть.

– И ты, конечно, хочешь ею поделиться?

– Короче, насчет того, что надо валить, надеюсь, нет возражений?

– Допустим, – Боря изучал старого друга и пытался понять, он только старый или всё еще друг.

– Мне тут историю рассказали про мужика, который в семидесятые уезжал, а тогда же ничего нельзя было вывезти. Он запаял в ботинки брюлики, поехал с друганом, его провожавшим, в аэропорт, но перед самой границей очканул, что примут, и с друганом поменялся обувью, от греха. В итоге его и правда начали тормошить, вскрыли ботинки, там, как понятно, ничего. Чувак этот пропотел три раза, наверное, от счастья, что чуйка не подвела, а дальше случилось чудо! Подошва оторвана, идти в таких башмаках нереально, но он и спрашивает таможню, мол, а в чем мне ехать-то, другой обуви нет. А они ему, прикинь, говорят: «Ну, если тебя кто провожает, попроси у него, а свои оставь, уж починит как-нибудь. И тот у другана забрал сапоги с камнями, их уже никто проверять и не стал! Во история, да? А потом еще один, но уже в восьмидесятые. Тот поддельную черную икру вез. Он икру запрятал. Её нашли, конфисковали, но после икры проверять не стали дальше, а он в каблуках тоже камни вывез. Наверное, про того из семидесятых услышал. Преемственность поколений. Короче, обувь – это тема.

Боря не мог догадаться, к чему клонит его мыльный друг, потому что просто рассказывать байки было вроде как не совсем вовремя.

– Да просто Голливуд! Ты к чему это всё рассказал?

– Есть одна идея. Слушай, я не могу – арбуз хочу, я схожу, тут на углу продаются, вернусь, всё расскажу.

– Ты чего, офонарел?! Какой арбуз?! Сливай идею!

Внимательно выслушав Марата, Боря несколько минут походил по своей кухне, а потом сообщил итог раздумий.

– Не, Маратик, мы сделаем немного не так.

Через два дня Боря шел по аэропорту Пулково в модных пляжных шлепанцах, шортах и гавайской рубашке. В багаж он сдал чемодан с зимними вещами. При прохождении паспортного контроля к Боре подошел человек, как говорится, в штатском.

– Борис Александрович, поговорим? Можно вас в кабинет? Пообщаться.

В кабинете после быстрого взгляда эфэсбэшника никого не осталось.

– Ну, Борис Александрович, ну что за детский сад, мы же договорились – в чем мать родила.

– Меня мама в рубашке родила. И в тапках.

– Смешно. Вы реально думали, мы багаж не проверим? Можно же было флешку-то как-нибудь поумнее, чем просто под стелькой, спрятать. На ней, наверное, бит-монетки?

– Нет, фотографии Питера. Васильевский остров, мало ли, захочу прийти туда умирать.

– Образование – всё. Хотя лично я его считаю переоцененным. Если бы мы ему биографию не сделали, так бы не взлетел. Ахматова всё-таки права.

Боря оценил «мы» и понял, что человек в Конторе давно.

– Отличное место спорить о поэзии. Чего делать-то будем?

– Мы любим виды Питера. Давайте пароль от флешки и поезжайте. Я вам потом лучшие фотографии скину. Все криптофотографии с флешки – в фонд государства. Не волнуйтесь, себе не заберу.

– О’кей. Пишите пароль.

– Больше, надеюсь, у вас ничего нет?

– В жопе два килограмма порошка, а в шлёпки – сапфиры запаял, – с усмешкой разочарования сказал Боря.

Сотрудник стал смотреть на яркие, можно сказать, пластиковые тапки. Боря играл по-крупному. Сапфиры в них были. Зачем он вдруг захотел хлебнуть адреналину, контрабандист потом себе объяснил так: глубоко внутри Бори жила мысль, что Марат его слил и сыщик знает, что флешка – это отвлекающий маневр, поэтому Боря решил, что лучше погибать с музыкой. Если чекист в курсе, то он по крайней мере оценит браваду.

Сотрудник спецслужбы ответил секунд через тридцать:

– Что ж, тогда не потеряйте шлёпки.

В глазах его блеснули такие искры, что Боря не понял – возможно, чекист и правда всё знал, но пощадил рискового и по-хорошему наглого контрабандиста. А может, Боре так показалось. Еще в тот момент он подумал о стокгольмском синдроме.

Вернемся ненадолго в разговор накануне. Идею тогда Марат предложил следующую.

– Смотри, Борь, у меня есть выход на всяких мутных, но четких антикваров.

– Мутных, но четких? Белых, но черных. Марат, я тебя обожаю.

– Ты так в Штатах шутить будешь и обожать там же. Я имею в виду, что товар у них настоящий, но как он к ним попал, лучше не уточнять. У одного из них есть серьги с сапфирами и брюликами, прям такими большими сапфирами. Серьги XVIII века, с историей, и вроде их даже Екатерина Вторая носила. Естественно, вывозить их нельзя. Национальное достояние. Я предлагаю без затей вынуть камни, где-нибудь между стельками сложить, ну не будут они ботинки трясти. А я потом оправы отдельно привезу, без начинки их дадут вывезти, думаю. Потом мы их в Штатах соберем и за пол-ляма сольем местным мутным, но четким антикварам, тем более они с легендой. Все деньги твои. Мой подарок. Да, не бог весть что, но всё равно.

– Подарок? Отличный подарочек будет, если меня примут.

– Ну, сдашь меня как подельника, посидим вместе, – Марат Захарович Иванов аппетитно вгрызался в добытый-таки им арбуз.

– Идиот. Ты не против, если твою идею разовью и использую опыт предыдущих поколений?

– Ты о чем?

– Расскажу. А пока пошли за летними шлепанцами, желательно не с самой тонкой подошвой. Ну и еще флешечка нужна красивая.

– Я не понял, – промямлил с арбузом во рту и удивлением в глазах Марат.

После сдачи отвлекающей флешки Боря шел по аэропорту в странной смеси напряжения и расслабленности, которые как бы соревновались в его душе за влияние. С одной стороны, всё закончилось, всё получилось, но окончательного успокоения не наступало. Он даже хотел купить какие-то кроссовки, чтобы удобнее было ходить, но потом испугался, что за ним до сих пор следит приблизительно весь аэропорт. Не стал рисковать. Может быть, впервые в жизни.

До взлета оставался час, и Боря начал пить. Он заметил, что опасность ситуации как-то отодвинула на второй план тот факт, что он уезжает из своей страны надолго, а возможно, навсегда – никто же не знает, как его дело развернется.

Самое время для ностальгии и прощания с родным воздухом, который еще полчаса назад мог стать тюремным. Но почему-то это классическое чувство российского эмигранта не приходило. Боря задумался о судьбе Екатерины, чьи разобранные серьги он сейчас пытается вывезти. В какой-то момент ему даже захотелось немедленно найти чекиста и всё вернуть, но он вспомнил, что императрица – немка и, скорее всего, привезла украшения с собой, а значит, они не совсем российские. Да и были ли камни в его тапках героями таких перипетий? Может, четкие и мутные антиквары больше мутные, чем четкие, и серьги висели в ушах какой-нибудь купчихи, когда она пила дневной чай, или очередной фаворитки очередного вельможи? А может, их вообще подарили за ночь любви и потом, в период бедности, она их продала. К примеру, той же купчихе. Боря незаметно для себя оказался в кресле самолета, сменил напиток своей покидаемой родины на такой же по крепости, но составляющий основу культуры его нового прибежища. Виски с водкой всегда хорошо ложатся слоями. В такие же слои постепенно превратился и сам Боря. Во сне он разговаривал с Екатериной Великой и отмечал изысканность ее украшений, а также уточнял, что у нее было с Воронцовым. Боря тешил себя надеждой, что Воронцов он не просто так. В середине полета его наконец отпустило. Резко и необратимо. Он свободен, более-менее богат, и он обманул Контору, а это удавалось не многим. Интересно, будет ли удивлен чекист фотографиями Питера вместо криптовалютного кошелька.

Не приходя особо в сознание, мистер Воронцофф прилетел в США, прошел границу, забрал чемодан с зимней одеждой, сел в такси, зачекинился в отель и собрался в душ. Там он посмотрел на ноги и моментально протрезвел. Они были в тапках, но других. Самолетных. Боря стремительно вспомнил, что снял шлепанцы в кресле бизнес-класса, чтобы стертые ноги немного пришли в себя, и надел местные, практически бумажные тапочки. Дальше всё ясно. Камни остались на борту.

Боря расхохотался. Его обувь уже, наверное, забрал лост энд фаунд, разумеется, просканировал их, так как терроризм никто не отменял, и теперь весь личный состав ФБР ждет, кто же за ними приедет в аэропорт. Боря пытался вспомнить, сообщил ли он на границе, в каком отеле собрался жить. Он даже думал сбежать, но почувствовал, что сил нет, да и желания тоже. Более того, Боря как-то примирился с мыслью, что он попадет в американскую тюрьму, потому что суждено ему посидеть.

Где-то часа через три он протрезвел не только от стресса, но и просто органически, оценил ситуацию, предположил, что искать его, может, и не будет никто, так как сложно доказать, что тапки именно его. Более того, не факт, что их проверяли на рентгене, скорее всего, они болтаются где-то в забытых вещах. Размышлял Боря дня два, не устоял, подумал, что в случае чего скажет, что перепутал, так сказать, не его туфелька. Приехав в аэропорт, он походил по нему, выпил кофе, потом виски, затем воды и в итоге в лост энд фаунд не пошел. Потерял в США жажду опасности окончательно.

А в это время изучал ранку на стопе сотрудник клининговой компании, который нашел валяющиеся под сиденьем шлепки, но решил, что оставили за ненадобностью и поэтому сдавать их начальству не стал, оставил себе. Он не мог понять, что поцарапало его ногу. Внимательно посмотрел на обувь, мало ли что-то в подошву впилось.

– Боря! Что значит, ты их в самолете оставил?!

– Марат, прости, я набухался и на радостях…

– Придумать такой схематоз и всё про… А я говорил, дома стены помогают. Надо было Аэрофлотом лететь. Значит так. Я приеду, и будем всё разруливать. Тут новая информация всплыла, серьги реально исторические, я их крутым спецам показал, ну, без камней. Так вот, они стоить могут ляма три, а может, и четыре. Долларов, Боря, баксов! Я уверен, тапки твои кто-то спер, а значит, скоро камни оттуда выпадут. Они там на честном слове, я ж видел. Чувак пойдет в скупку и рано или поздно они выплывут у местных мутных, но четких антикваров. Без оправы они стоят не так дорого, все клейма на металле, но найти камни того времени такие же – без шансов. Так что инь и ян. Конечно, иголка в стоге сена, но того стоит.

– Мистер Браун, простите, а где вы взяли эти камни? – пожилой ювелир российского происхождения изучал сапфиры. – Не бойтесь, я умею хранить тайны. Иначе вы бы здесь сейчас не стояли.

Мистера Брауна к ювелиру через восьмые руки привел его племянник, который что-то гангстерил на районе и всех знал.

– Если начистоту, они были запаяны в тапки, которые я нашел в самолете. Не украл. Честное слово. Их так никто и не хватился. Я долго ждал.

– Как интересно. Это очень старые камни, судя по огранке. Любопытно, откуда рейс.

– Из Москвы.

Ювелир чуть заметно застыл, провалился в прошлое и вроде даже помолодел на несколько секунд.

– Забавно, я начал свою карьеру с того, что вывез из СССР бриллианты в ботинках. Там приключенческая история целая. Давайте так, оставьте их пока у меня. Я уверен, скоро за ними придут, и мы поторгуемся. Очень возможно, вы заработаете себе на дополнительную пенсию.

– Алё, Яша, пусть мне сообщат, если кто-то будет искать необычные, считай, плоские сапфиры восемнадцатого или девятнадцатого века. Уже искали?!