Пока с нами разговаривал терапевт, я смотрела на свою 14-летнюю дочь Лару. «Меня беспокоит, что Лара не ест, – сказал он. – Думаю, вам нужно поговорить с кем-то, кто специализируется на анорексии». Я посмотрела на тонкие, как палки, руки дочери. Неужели ей действительно приходилось труднее, чем ее подругам? Хорошо ли этот врач разбирался в расстройствах пищевого поведения? Может, он вообще не знал, о чем говорил? Но когда я взглянула на Лару, ее лицо вдруг показалось мне старым, костлявым, неприятно заостренным. У меня больно сжалось в груди. Ведь все шло так хорошо. Она была круглой отличницей. Казалось, внутренние, душевные проблемы – это не про нее.

Неужели я упустила, не заметила что-то важное? Неужели с ней и правда что-то не так?

Я пришел домой с работы пораньше, с цветами, с намерением сделать жене сюрприз. Когда я вставил ключ в дверь, меня оглушил неистовый крик: «Стойте! Кто там? Бен? Не входи! Подожди!» Я запаниковал, представил себе самое худшее и ворвался в квартиру. Там, посреди кухни, стояла Нина. Коробка с пирожным, печеньем и пирогом была открыта, а в контейнере рядом с ней таяло недоеденное мороженое. Жена сердито посмотрела на меня и спросила: «Почему ты не позвонил? Почему так рано вернулся?» За мгновение до этого я был уверен, что застану ее с другим мужчиной… Но это? Что она вытворяла? Что происходило с ней? Помню, я тогда не знал, что делать с цветами.

Жить с Заком становится все труднее. В последнее время он словно живет в тренажерном зале. А если он не в тренажерке, то бегает – иногда по 2–3 часа подряд. Это было бы здорово, если бы он занимался с целью стать спортсменом. Но я думаю, что тренировки – повод не бывать дома. Дома двое маленьких детей, да еще жена, то есть я! В основном я на него злюсь, но в последнее время он выглядит таким грустным, что я начинаю думать, а вдруг и правда что-то не так.