Первая ссора случается на пятую неделю.

Это не ссора из-за ерунды — не из-за немытой посуды или невовремя отвеченного сообщения. Это — из-за страха. Моего.

Мы в клубе — друг его друга играет в группе, и мы пришли послушать, и клуб маленький, подвальный, с низким потолком и колонками, от которых вибрирует диафрагма. Марк знает всех: его хлопают по плечу, обнимают, девушки — целуют в щёку, и их много, девушек, красивых, ярких, с татуировками и пирсингом, с выбритыми висками и алыми губами, и они все — все — смотрят на него так, как будто им знакомо каждое его прикосновение.

Может быть, знакомо.

Я стою у стены с пивом, которое не пью, и наблюдаю, как он разговаривает с высокой брюнеткой в кожаном топе. Она кладёт ему руку на грудь. Он отстраняется — мягко, без грубости. Она смеётся. Он указывает в мою сторону. Она смотрит на меня. Что-то говорит. Он качает головой. Она пожимает плечами и уходит.

Он возвращается ко мне.

— Всё окей? — кричит он через музыку.

— Кто это?

— Даша. Мы пересекались пару раз. Давно.

— Пересекались.

— Вера.

— «Пересекались» — это эвфемизм?

Он смотрит на меня. Музыка грохочет. Басы проходят через пол, через подошвы, через рёбра.

— Давай выйдем, — говорит он.

Мы выходим. Переулок. Холод. Мои руки трясутся — не от холода.

— Она — бывшая? — спрашиваю я, и мой голос — режущий, незнакомый.

— Мы спали пару раз. Полгода назад. Ничего серьёзного.

— «Ничего серьёзного», — повторяю я. — Как та девушка. В подворотне. «Просто ситуация».

Его лицо меняется. Ухмылка уходит. Глаза — серьёзные, ровные.

— Вера. Что происходит?

— Происходит то, что у тебя есть прошлое! — мой голос поднимается, и я ненавижу это, ненавижу, что срываюсь, но остановиться не могу. — Прошлое, которое ходит на двух ногах, в кожаных топах, и кладёт тебе руку на грудь. И я стою и смотрю. И думаю — сколько их было? Сколько их будет после меня?

Тишина. Музыка — приглушённо — пульсирует через стену.

— После тебя, — говорит он медленно. — Ты уже планируешь «после»?

— Я реалистка.

— Ты не реалистка. Ты боишься. И вместо того чтобы сказать «мне страшно», ты злишься. Потому что злиться — проще.

Я открываю рот. Закрываю. Он прав. Он опять, невыносимо, безупречно прав.

— Я не буду извиняться за своё прошлое, — говорит он. Его голос — спокойный, твёрдый, но не жёсткий. — Оно есть. Я не был монахом. Но с того вечера, когда ты посмотрела в окно, — он делает шаг ко мне, — я не хотел никого другого. Ни одну. Ни на секунду.

— Откуда мне знать?

— Ниоткуда. Ты не можешь залезть мне в голову и проверить. Ты можешь только мне поверить. Или не поверить и уйти. Третьего — нет.

Холод. Переулок. Музыка. Его глаза — в свете уличного фонаря.

Я делаю шаг. Вперёд, к нему, не от него. Утыкаюсь лбом ему в грудь. Его руки — мгновенно — вокруг меня.

— Мне страшно, — говорю я. Тихо. В его куртку. — Мне так страшно, Марк.

— Я знаю, — его голос — надо мной, вибрация в грудной клетке. — Мне тоже. Я просто по-другому это выражаю.

— Как?

— Рисую тебя в три часа ночи. Покупаю учебники по когнитивной лингвистике. Варю тебе кофе с кардамоном. Маленькие ритуалы паники.

Я смеюсь — мокро, сквозь слёзы, которые я не заметила.

— Мы в порядке? — спрашиваю я.

— Мы в полном порядке.

Он целует меня. Прямо здесь, в переулке, на холоде, и мне плевать на Дашу, и на кожаные топы, и на прошлое, потому что его губы — на моих, и его руки — на мне, и его сердце — под моей ладонью.

Мы возвращаемся в клуб. Его рука — на моей пояснице. Собственническая. Нежная. Его.

Я — его.