Эльдар

Понедельник. Зал. Груша. Удар, удар, ещё удар, костяшки горят сквозь бинт, рёбра ноют на каждом развороте корпуса, и мне плевать, потому что боль в этом деле работает как таймер: пока болит, я здесь и ни о чём другом не думаю.

Обычно не думаю.

Артём держит лапы. Мы работаем молча, он знает, когда со мной не надо разговаривать, и я ценю в нём это больше, чем всё остальное. Ему двадцать семь, бывший борец, ушедший после травмы колена, теперь тренирует и иногда дерётся за Марата. Мы не друзья, я не умею дружить, но рядом с ним у меня не поднимается фон.

— Ты рассеянный, — замечает он после третьего раунда.

— Нет.

— Ты бьёшь мимо.

— Я бью туда, куда хочу.

Он молча поднимает бровь, и мы оба знаем, что я вру, и он не станет уточнять, а я не стану объяснять, и на этом наш диалог исчерпан на ближайшие две недели.

Я бью мимо, потому что думаю о том, как она сказала «кто бы о тебе позаботился». Без нажима, без жалости, буднично, будто озвучила очевидное. Будто забота это то, что люди по умолчанию делают друг для друга, и странно не то, что она об этом заговорила, а то, что она попала.

Обо мне не заботились. Детдом не место, где заботятся, детдом место, где считают: кто сильнее, кто с кем, кто сегодня один. Отец у меня вопрос без ответа, я его не видел ни разу и перестал придумывать ему лицо лет в девять. Мать умерла, когда мне было четыре, и от неё в памяти осталась сирень, больничная кислятина и тёплые руки на моём лице, и я до сих пор не знаю, помню я это или собрал из чужих слов.

Марат забрал меня в шестнадцать. Не из доброты, из расчёта: посмотрел, как я дерусь во дворе детдома, и увидел то, что потом подтвердилось. Быстрый, злой, терять нечего. Идеальный набор для его бизнеса, и он до сих пор считает, что оказал мне услугу, и, если честно, он её оказал.

Мне двадцать шесть. Десять лет подвалов, чужой крови, конвертов и людей, которые смотрят на меня с одним и тем же выражением. Страх удобен. На страхе всё держится, страх экономит слова.

А она смотрит иначе, и я не понимаю, что она видит, и это раздражает сильнее, чем должно.

Вечер. Еду домой, ставлю мотоцикл, поднимаю голову: свет в её окне. Она сидит за столом, ноутбук перед ней, открыт. Видимо, работает.

Поднимаюсь к себе, ужинаю стоя, смотрю, как она печатает, быстро, не отрывая глаз от экрана. Иногда останавливается, прикусывает губу, потом печатает снова, и я успеваю выучить этот цикл наизусть раньше, чем доедаю.

Если она прикусит губу ещё раз, я за себя не отвечаю.

Телефон. Марат.

— Встреча с Ильясом. Ты мне будешь нужен.

Ильяс это большие деньги и большие проблемы, и я не спрашиваю зачем, потому что знаю зачем. Я инструмент. Моя работа стоять за плечом Марата и молчать, и одного моего присутствия хватает, чтобы разговор шёл в нужную сторону.

— Буду.

Вешаю трубку. Смотрю в окно. Она подняла голову, видит, что я стою с телефоном, не знает, о чём был разговор, и не узнает.

Поднимаю руку и пишу на стекле. Буквы в обратную сторону, как в прошлый раз.

С. П. И.

Она улыбается. Берёт маркер, он по-прежнему чёрный и перманентный, и следы прошлого «НЕТ» никуда с её стекла не делись и не денутся до зимы, и выводит:

С. А. М. С. П. И.

Качаю головой. Ухмыляюсь. Задёргиваю штору.

Ложусь. Потолок в трещинах, дом старый, и я разглядываю их четвёртый год.

И тут звук сверху. Шаги, не в доме, снаружи, по кровле. Потом музыка, тихая и глухая, через перекрытие.

Встаю, бросаю взгляд в её окно. На стекле появилась маркерная стрелка вверх. Натягиваю джинсы, выхожу на лестницу и поднимаюсь на крышу, дверь всегда открыта, замок сломан уже год, и я знаю об этом, потому что человек, который это сделал — это я.

Она стоит у парапета. Наушник в одном ухе, сигарета между средним и безымянным, и смотрит на ночную Москву, на огни, на небо, тёмно-рыжее от подсветки.

Оборачивается. Не вздрагивает. Как будто ждала.

— Ты на моей крыше.

— Технически на нашей общей.

— Технически на моей половине дома.

— Технически дверь на крышу из моего подъезда не открывается, и я пришла через твой.

Подхожу ближе. Ветер шевелит ей волосы, и я чувствую её духи, те же, что в баре, и кофе, и сигарету, и я впитываю слишком много деталей для человека, который поднялся чтобы сказать «иди спать».

— Ты должна была спать.

— Ты тоже.

— Я мало сплю.

— Я заметила. — Она затягивается и выдыхает дым в сторону от меня. — У тебя свет горит до трёх каждую ночь. Потом ты выключаешь и лежишь в темноте. Ворочаешься. Я вижу.

Значит, она наблюдает за мной ровно так же, как я за ней, и по-хорошему меня это должно насторожить, потому что я не люблю, когда за мной наблюдают. Вместо настороженности под рёбрами разливается тепло, глухое и тяжёлое, и я не знаю, куда его девать.

— Бессонница?

— Кошмары.

Не знаю, зачем сказал. Я никогда никому этого не говорил, даже Руслану, хотя Руслан и так знает, десять лет наши кровати соседствовали.

Она не отвечает и не лезет с сочувствием. Стоит, смотрит на город, а потом молча протягивает мне сигарету.

Я беру. Наши пальцы соприкасаются, и я чувствую прохладу её кожи и то, как она задерживает руку, и не понимаю, случайность это или проверка.

Затягиваюсь. Лёгкие, почти без вкуса, фильтр влажный от её губ.

Мы стоим на крыше, курим одну сигарету на двоих и молчим, пока сигарета не заканчивается.

— О чём кошмары?

— О том, что я делал.

— О плохом?

— Хорошего, из-за чего снятся кошмары, не бывает.

Она поворачивается ко мне и она близко: я вижу её глаза, карие и тёплые, с золотыми крапинками у зрачка, и раньше я этого не видел, и теперь запомню навсегда.

— Ты можешь быть кем-то другим. Если захочешь.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что это я.

Я стою и смотрю на неё сверху вниз, и в голове идёт короткий понятный расчёт. Если я сейчас её поцелую, я не остановлюсь. Если не остановлюсь, я втяну её в свою жизнь. А моя жизнь это подвалы, Марат, конверты и люди, которые запоминают лица тех, кто рядом со мной.

— Иди спать, Алёна.

— Ты снова меня прогоняешь.

— Я тебя защищаю.

— От чего?

Наклоняюсь так близко, что чувствую её дыхание на своих губах, тёплое, с привкусом дыма.

— От себя.