Алёна

«Вестник» — интернет-издание про городскую культуру, затерянное на четвёртом этаже бизнес-центра у Курской. Стеклянные стены, кофемашина, работающая через раз, и главред Вика, которая выглядит как человек, способный убить взглядом.

— Ты наш новый автор лонгридов и имеешь право знать, — сообщает она, не отрываясь от экрана. — Предыдущий уволился, потому что выгорел. Будь добра, не повторяй его участь.

— Постараюсь.

— Не надо стараться, делай.

Эта женщина мне нравится.

Меня сажают у окна, дают ноутбук и логин от внутренней системы. Моя соседка по столу — Маша: двадцать шесть, копирайтер, рыжие волосы и россыпь веснушек по носу.

— Кофе из машины не пей, — шепчет она. — Там такой вкус, как будто кто-то постирал носки и отжал в чашку. Я хожу в кофейню на углу. Будем ходить вместе.

К обеду я уже знаю, что Маша живёт с парнем, который «вообще-то нормальный, но иногда хочется его задушить», что Вика уходит в семь вечера и ни минутой позже, и что дизайнер Лёша влюблён в Вику и все об этом знают, кроме Вики.

Обычная московская редакция. Обычная жизнь.

Я пишу черновик своего первого материала, про заброшенные кинотеатры в спальных районах, и ловлю себя на том, что перечитываю одно предложение четвёртый раз. Потому что думаю не о кинотеатрах.

Я думаю о крови на руках.

Достаю телефон. Набираю Кате.

— Ну как квартира? — спрашивает она вместо приветствия.

— Нормально. Слушай, странный вопрос. Если бы ты увидела, как сосед моет окровавленные руки ночью, ты бы позвонила в полицию?

Пауза.

— Ты серьёзно?

— Гипотетически.

— Лен, ты же журналист. Ты знаешь ответ. Конечно, позвонила бы.

Я вздыхаю.

— Ты не позвонила.

— Гипотетически. Он просто увидел меня и не стал тушить свет или прятаться и я...

— Алёна!

— Может, он просто… порезался. Или мясо разделывал. В три ночи.

— Или убил кого-то. В три ночи. Что тоже вариант.

— Он сегодня так же сказал. Встретила у подъезда. Очень похоже на то, что он ждал меня.

Я молчу. Катя вздыхает.

— Он угрожал?

— Что? Нет. Не похоже, он просто... Не знаю... Решил познакомиться?

— Он горячий?

— Это не имеет отношения…

— Он горячий.

— Катя.

— Окей, окей. Будь осторожна. И купи перцовый баллончик. И замки проверяй, и чуть что — звони мне! Не хватало еще маньяка-соседа на новом месте.

Я сбрасываю и открываю инсту. Набираю адрес дома, дурацкая привычка, журналистская паранойя, и листаю геотеги. Ничего полезного: фотки двора, чья-то собака, закат с балкона.

А потом я нахожу его.

Не аккаунт, а чей-то репост. Эл молотит боксёрскую грушу, без футболки, и я на секунду забываю, зачем вообще его искала.

Пресс. Татуировки по всей левой стороне: рёбра, бок, рука до запястья, чёрная вязь и графика, которую я не могу разобрать на маленьком экране. Шрам на правом боку длинный и грубый — точно не от операции. И эти руки, перемотанные бинтами, с ободранными костяшками, бьют в грушу так, что слышно даже через немое видео.

Двадцать тысяч просмотров. Комментарии от девчонок: огонь, сердечки, «женись на мне». И один комментарий от аккаунта с ником «ruslan.034»: «Зверь».

Я закрываю инстаграм.

Он не мясник и не повар. Он боец, и в три часа ночи он смывал с рук чужую кровь.

Мне нужно держаться от него подальше.

Я открываю черновик и заставляю себя работать.

К вечеру написано три тысячи знаков. Вика кивает: «Неплохо, но надо докрутить». И из уст этой требовательной женщины это звучит как Пулитцеровская премия.

Еду домой. От Курской до Бауманской одна остановка, и я всё равно втискиваюсь в вагон, потому что ноги гудят, и стою, держась за поручень, и думаю о том, что в моей жизни всё наконец нормально. Новый город, новая работа, новая квартира. Я уехала из Питера, чтобы начать с чистого листа, без маминых молчаливых упрёков, без Максима, без всего, что тянуло ко дну.

И в первую же ночь получила мужчину с кровью на руках и ухмылкой, от которой у меня дрожат колени.

Выхожу из метро. Иду через двор. Лавочка пустая, в его окне темно. И зачем я только проверяю...

Поднимаюсь к себе. Варю макароны на плитке, которую чудом нашла в коробке с надписью «КНИГИ», потому что логика при переезде — отдельный вид безумия. Ем стоя у кухонного окна.

Его окно загорается в десять вечера.

Я вижу, как он входит в кухню и достаёт что-то из холодильника. На нём серая майка без рукавов, и видно татуировки на обоих плечах и повязку на правой руке, в районе костяшек. Он двигается по кухне с грацией человека, который точно знает, сколько места его тело занимает в пространстве.

Мне нужно задёрнуть шторы. Перестать пялиться, он сам мне это сказал.

Я не задёргиваю.

Он поднимает голову. Смотрит в моё окно. И я стою с тарелкой макарон, как идиотка, и смотрю в ответ.

Он поднимает свой стакан, в нём плещется что-то тёмное, и, судя по всему, алкогольное, и он чуть наклоняет его в мою сторону. Молчаливый тост через пятнадцать метров ночного воздуха.

Я показываю ему тарелку макарон.

Он смеётся. Я не слышу, но вижу: откинутая голова, белые зубы, и на секунду он выглядит не опасным, а просто молодым парнем, которому смешно.

Потом ставит стакан, подходит к окну и пишет пальцем на стекле задом наперёд, медленно, чтобы я успела понять, по одной.

З. А. К. Р. О. Й. Ш. Т. О. Р. У.

Я беру со стола маркер, чёрный, перманентный, и пишу на стекле в ответ, так же зеркально:

Н. Е. Т.

Он замирает. Смотрит. Медленно качает головой, и лицо у него меняется: ухмылка сползает, остаётся тяжёлый, серьезный взгляд.

И до меня доходит, что он не шутил. Он действительно хотел, чтобы я закрыла шторы. Не потому, что ему есть что скрывать — свою штору он может задернуть и сам.

А потому, что мне есть чего бояться. Потому что он будет наблюдать.

Он задёргивает свою штору. Свет гаснет.

Я стою в темноте и слушаю, как колотится сердце.

Буквы на стекле не отмоются ни завтра, ни через месяц, и, судя по всему, я только что подписала важный документ не прочитав условия.