Алёна

Будильник в семь. Четыре часа сна. Зеркало в ванной ещё не повешено, поэтому я крашусь, глядя во фронтальную камеру телефона, и результат соответствующий.

Кофе нет. Турка в одной из двенадцати коробок. Я стою посреди кухни в юбке и лифчике и понимаю, что рубашка, которую я погладила вчера — единственный осмысленный поступок за весь переезд, — висит на балконе.

На балконе. Который напротив его окна.

Стою секунду, потом мысленно посылаю себя к чёрту, выхожу и снимаю рубашку с сушилки, и почти справляюсь с тем, чтобы не посмотреть на его окно. Штора задёрнута, серая ткань неподвижна, и он может спать, а может, вообще ушёл ещё ночью, а может, мне всё это приснилось.

Не приснилось. Я знаю, что не приснилось, потому что до сих пор чувствую этот тяжёлый взгляд как отпечаток на коже.

Одеваюсь. Белая рубашка, заправленная в серую юбку, волосы в низкий хвост, серёжки, которые Катя подарила мне на двадцать три, маленькие золотые полумесяцы. Сумка через плечо, кеды, потому что каблуки, конечно же, в коробке.

Выхожу из подъезда.

Солнце уже раскочегарилось. Двор маленький, замкнутый со всех сторон стенами нашего же дома: лавочка, детская площадка, три тополя. От моего крыла до его несколько метров утоптанной земли и пара клумб.

Я разворачиваюсь к арке и вижу его.

Он сидит на лавочке чуть поодаль. Нет, не сидит — расположился, как будто лавочка принадлежит ему, и двор принадлежит ему, и утро тоже. Одна рука раскинута на спинке, ноги вытянуты, в другой бумажный стакан с кофе.

И я вижу его при свете.

У меня перехватывает дыхание, и это злит, и я тут же давлю злость в себе, потому что ну уж нет. Нет-нет-нет. Этот человек вчера смывал чужую кровь с рук, и мне плевать, как он выглядит.

Но я всё равно вижу. Тёмные волосы чуть длиннее, чем обычно носят, падают на лоб, и он их не убирает. Скулы резкие, будто лицо вырезано из твёрдого дерева, на левой белый шрам. Брови тёмные и прямые, а под ними глаза. Серые. Светлые и серые, как колючее зимнее небо.

Татуировка на шее уходит за ухо и скрывается под чёрной футболкой, и я вижу только край, крыло или перо. А руки, господи, его руки: предплечья, покрытые рисунками, вены, длинные, чуть побитые пальцы и тяжёлое серебряное кольцо на среднем.

Он поднимает взгляд. И я понимаю, что он меня ждал.

— Доброе утро, соседка.

Голос низкий, чуть хриплый, с ленцой. Так звучит человек, который никогда никуда не торопится и не повышает голос.

У меня бегут мурашки по рукам, и я поджимаю губы. Ненавижу реакции тела, которые невозможно ни спрятать, ни контролировать.

— Доброе, — отвечаю и иду дальше, к арке.

— Тебе стоило испугаться.

Я останавливаюсь. Оборачиваюсь.

Он смотрит на меня поверх стакана, и на его лице всё та же ухмылка.

— Того, что ты… — начинаю я и сама не знаю зачем.

— Заметил тебя. Когда мыл руки, — заканчивает он. — Да. А ты курила. И сигарету держала между средним и безымянным. Необычно.

Он заметил, как я держу сигарету. Не просто увидел, а изучил и запомнил. В три часа ночи, в темноте, через пятнадцать метров.

— Тебя не беспокоит, что я видела? — спрашиваю я ровно, и это единственное, чем я могу гордиться в это утро.

Он отпивает кофе. Медленно. Смотрит на меня поверх крышки.

— А тебя не беспокоит, что ты не позвонила в полицию?

Я открываю рот. Закрываю. Он прав. Почему я не позвонила?

— Я не знаю, что именно видела.

Он встаёт, и оказывается выше, чем казался через окно, метр восемьдесят пять, может, больше. Делает шаг ко мне, но не подходит близко, останавливается в полутора метрах, и полтора метра с ним ощущаются как вторжение.

— Верно. Вдруг это была краска? Или томатный сок. Или я убил человека и расчленил труп в своей квартире...

Я сглатываю, и он замечает это, и уголок его рта удовлетворённо дергается вверх.

— Я Эльдар. Но все зовут Эл.

Он не протягивает руку. Просто стоит и ждёт.

— Алёна.

— Алёна, — повторяет он, и моё имя в его голосе звучит иначе, медленнее и тяжелее, как будто он пробует его на вкус. — Не опаздывай на работу, Алёна. И старайся не пялиться в чужие окна, когда куришь ночью. Мало ли, что ещё можно увидеть.

Он проходит так близко, что я чувствую тепло его тела плечом, и идёт к своему подъезду. Я смотрю ему в спину: чёрная футболка, джинсы, тяжёлые ботинки, и на секунду ветер поднимает ткань, и открывается полоска загорелой кожи над поясом с краем ещё одной татуировки.

Он не оборачивается. И он точно знает, что я пялюсь. Ненормальная.

Я иду к метро и думаю: я не позвонила в полицию не потому, что растерялась. Я не позвонила, потому что мне не было страшно.

А вот это уже звоночек. Эта мысль пугает по-настоящему.