Алёна

Он несёт меня, и я чувствую его сердце через грудную клетку прямо в свои рёбра, быстрое и тяжёлое. Его руки подо мной горячие и жёсткие, и держит он так, будто я могу растечься между пальцами, если он ослабит хватку.

У меня саднят губы и горло, ноет челюсть от того, как широко я открывала рот, и между ног пульсирует, мокро, и я не могу восстановить хронологию, чтобы понять в какой момент стало так мокро. Когда он вжимал меня в кафель, или когда я стояла перед ним на коленях и чувствовала его в горле, или когда он кончал, а я глотала и слышала каждый толчок. Или когда он стоял на моём пороге весь мокрый, с кровью на костяшках. Скорее всего, всё сразу, и разбираться в этом я буду завтра, если вообще буду.

Он кладёт меня на кровать. Матрас мягкий, простыня прохладная. Он стягивает с меня футболку — последнее, что на мне оставалось. Трусики он стянул по дороге из ванной, и я даже не заметила этого, и его руки двигаются так, будто раздевать женщин ему не сложнее, чем открывать двери.

Я лежу голая перед мужчиной, которого знаю неделю. Который только что трахал мой рот, держа меня за голову обеими руками. У которого на пальцах татуировки, а на костяшках иногда чужая кровь.

И мне не страшно. Мне жарко и мокро, и я хочу, чтобы он перестал уже стоять и смотреть.

А он смотрит. Стоит надо мной, и его взгляд идёт по моему телу медленно и тяжело, от лица к шее, к груди, к животу, к бёдрам, между ног. Он не оценивает и не сравнивает. Он забирает, и каждый сантиметр, который он видит, после этого взгляда принадлежит уже не совсем мне.

— Перевернись.

Я не переворачиваюсь. Не из упрямства, а потому что хочу услышать, что будет дальше.

— Пожалуйста, — добавляет он, и в этом «пожалуйста» ровно столько вежливости, чтобы стало ясно: через секунду он перевернёт меня сам.

Переворачиваюсь. На живот, щекой на подушке, и сердце колотится где-то в горле.

Его губы на моей лопатке. Я вздрагиваю всем телом, потому что не слышала, как он лёг. Его рот, открытый и горячий, ведёт по моей спине, язык проходит по ямке между лопатками, зубы задевают рёбра не сильно, но так, что я чувствую каждый отдельно. Потом ниже, по позвоночнику, и он трогает языком каждый позвонок, будто пересчитывает мою спину и хочет убедиться, что всё на месте.

Его руки ложатся на мои бока, на талию, длинные пальцы с побитыми костяшками, серебряное кольцо холодит кожу. И сжимаются, крепко, так что я чувствую каждый палец. Завтра здесь будут синяки, и отпечатки его ладоней на моих бёдрах, и я буду смотреть на них в зеркале и всё помнить, и мысль об этом отзывается внизу живота раньше, чем я успеваю её осудить.

Его рот на пояснице, мокрый и медленный. И он кусает, прихватывает кожу на боку, там, где талия переходит в бедро, в самом нежном месте, и я всхлипываю, потому что резкая боль мгновенно превращается в тяжёлый жар. Он зализывает широким языком и кусает снова, чуть ниже. Как будто расписывается, ставит печать за печатью, и я слышу собственные звуки со стороны и не узнаю их. Я никогда не звучала так.

Он переворачивает меня одним движением, на этот раз ничего не спрашивая. Разводит мои бёдра, просто берёт и раздвигает, и ложится между ними. Его дыхание, горячее и влажное, на внутренней стороне бедра, где кожа тонкая, и он кусает, до следа. Я дёргаюсь, пытаюсь свести колени, но его плечи между моими ногами не пускают.

Зализывает, медленно, по следу зубов. Кусает выше, ближе. Каждый укус ближе к центру, и я знаю, куда он идёт, и от знания тянет внизу живота так, что я подаюсь навстречу сама.

Его руки на внутренней стороне моих бёдер сжимаются до белых пальцев и разводят шире, чем мне удобно. Я не сопротивляюсь. Мне нужно, чтобы он наконец перестал играть. Мне нужен его язык. На мне.

Первое прикосновение плоское и широкое, от входа до клитора, одним долгим движением, и у меня выбивает воздух. Вжимаюсь лицом в подушку и стону, и мои бёдра дёргаются навстречу сами.

Он не спешит. Кружит языком по клитору мягкими мокрыми кругами, иногда спускается ниже и проталкивает язык внутрь, и я чувствую, как он стонет мне между ног низкой вибрацией. Ему нравится мой вкус. Он не изображает удовольствие, у него оно есть, и это заводит меня сильнее, чем сам язык.

Хватаю его за волосы обеими руками, тяну за тёмные пряди грубо и вжимаю его прекрасное лицо в себя, отчаянно, и он рычит мне в кожу, и у меня дрожат колени, хотя я лежу.

Он ускоряется. Кончиком языка по клитору, быстро и настойчиво, и одновременно два пальца скользят внутрь, легко, глубоко, и сгибаются, и находят на передней стенке точку, от которой у меня белеет перед глазами. Я тяну его волосы сильнее, он стонет мне между ног голодно, от боли или от удовольствия, и мне всё равно, мне нужно ещё, мне нужно, чтобы он не останавливался.

Оргазм накрывает от поясницы, по внутренней стороне бёдер, горячей тяжёлой волной. Меня выгибает, бёдра сжимаются вокруг его головы, из моего горла вырывается низкий стон и я чувствую, как пульсирую вокруг его пальцев, одно сокращение за другим. Он продолжает языком, нежнее и медленнее, ведёт меня через волну и не отрывается. Мои пальцы в его волосах разжимаются, и я глажу его по голове, бездумно, а он целует мой клитор мягко, почти невесомо, и от разницы между этим поцелуем и тем, что было секунду назад, у меня щиплет глаза.

Он не убирает ни пальцы, ни рот.

Я чувствительная до звона. Клитор набухший и горячий, и каждое касание языка похоже на прикосновение к оголённому проводу, слишком, на грани боли, и граница между «слишком» и «ещё» тонкая, а он ходит по ней уверенно, как по разметке, которую оставил сам.

Его свободная рука ложится мне на живот, надавливает, прижимает к матрасу, не давая двигаться, и я узнаю этот приём и послушно втягиваю живот, и он одобрительно хмыкает мне в кожу. И ласкает кончиком языка едва-едва, вокруг клитора, не по нему, по капюшону и складкам, а пальцы внутри двигаются лениво, и я чувствую, как удовольствие поднимается снова.

Второй оргазм другой, не острый, а глубокий и тягучий, и я хныкаю в подушку, и бёдра подрагивают, и он стонет глухо, мне в кожу, и этот его звук от того, как я кончаю на его языке, наматывается мне на позвоночник.

Он поднимается. Целует внутреннюю сторону бедра по следу зубов, живот, рёбра, обводит языком сосок, и я вздрагиваю, потому что всё тело сейчас один оголённый нерв.

Его рука снова между моих ног, но пальцы внутрь не идут. Он кладёт всю ладонь, горячую, шершавую, мозолистую, на клитор и вход, и просто держит. Тепло и давление. И чуть двигает рукой, плавно, вверх и вниз, и мой набухший клитор прижимается к его ладони, и от этого простого ритма я начинаю подрагивать.

Его рот на моей шее. Прикусывает кожу на вене, и втягивает, и я понимаю, что завтра будет засос, тёмный и заметный, и что он делает это осознанно. Его зубы на ключице, его язык в ямке между ключицами. И ладонь между моих ног, ровно, медленно, тепло.

Третий поднимается из такой глубины, о которой я не подозревала. Не острый и не тягучий, а похожий на судорогу, которая нарастает неотвратимо.

Я всхипываю и выгибаюсь, и тело содрогается, и я пульсирую под его ладонью, а он прижимает крепче и держит через все толчки, и целует мне висок, лоб, закрытые глаза, мокрые ресницы.

Потом его пальцы убирают мокрые пряди с моего лица и заправляют за ухо. Это маленькое бытовое движение после всего, что он со мной делал, ломает меня окончательно.

У меня влажные глаза, и не от боли. От того, что я не знала. Не знала, что моё тело так умеет, что три раза подряд возможно, что дело было не во мне. Два года я жила с диагнозом, который сама себе поставила с чужой подачи, и вот он рассыпается за одну ночь, и мне одновременно легко и обидно за все эти годы.

А он знал. Знал, когда надавить и когда отпустить, когда быстрее, когда едва касаясь, как будто у него карта моего тела, которую он прочитал за один вечер.

Он ложится рядом, притягивает меня молча, тяжёлой рукой. Я утыкаюсь лицом ему в грудь, и его сердце под моей щекой постепенно замедляется.

Бедром я чувствую его член, снова твёрдый и горячий, прижатый к моей коже. И мне хочется его, не из благодарности и не из вежливости, а из жадности.

Поворачиваюсь, кладу руку ему на грудь. Под ладонью сердце, татуировки, горячая кожа. Веду вниз по животу, чувствуя, как напрягаются мышцы, и обхватываю его член. Твёрдый, горячий, бархатная кожа поверх стали, каждая вена под пальцами. Он вздрагивает и выдыхает сквозь зубы.

Соскальзываю вниз по его телу, целую грудь, потом шрам на боку, длинный и грубый, и он напрягается, и я задерживаюсь и целую медленно, по всей длине рубца, и он не говорит ни слова, но я чувствую, как он перестаёт дышать. Живот. Мышцы под моими губами подрагивают.

Человек, который ломает людям лица и не моргает, подрагивает от моих губ.

Беру его член в рот, медленно, чувствую на языке тяжесть, жар и солоноватый вкус кожи и смазки. Беру глубоко и слышу, как он выдыхает рвано, сквозь стиснутые зубы. Его рука в моих волосах, но не тянет. Гладит, перебирает пряди. И эта нежность от человека, который полчаса назад держал мою голову двумя руками, разбирает меня по частям вернее, чем любая грубость.

Я двигаюсь медленно, языком по всей длине, от основания до головки, обвожу, снова вниз. Ускоряюсь, одной рукой у основания, губами по головке, и он закрывает глаза, и его длинное горло с татуировкой напрягается, и видно, как он сглатывает и как каменеют мышцы живота, потому что он сдерживается, чтобы не толкнуться.

— Не сдерживайся, — прошу я, на секунду выпустив.

Его глаза тёмные и шальные. И он двигается бёдрами вверх, мне в рот, и я принимаю горлом, и он стонет низко, из живота, сорванным звуком, и от этого стона у меня снова тянет между ног, хотя, казалось бы, три раза, хватит.

Не хватит. С ним не хватит.

Он кончает, пальцы в моих волосах стискиваются, глухой рык, и я чувствую, как сперма бьёт мне в горло, горячая и густая, и глотаю, и держу его во рту, пока он не разжимает пальцы и пока его дыхание не выравнивается.

Поднимаюсь к нему, ложусь рядом. Он притягивает меня молча, тяжёлой рукой, я утыкаюсь ему в грудь, и его пальцы медленно перебирают мои волосы. Дождь за окном стих.

— Спи, — просит он тихо.

Закрываю глаза. Его грудь поднимается и опускается подо мной, ровно и спокойно, и я засыпаю с его сердцем под щекой.