Осенняя ночь окутывала пологом серости и беззвездности. Соцветия света из других миров уже давно не достигали пределов этого города. Лишь слякоть и дождь. И колыханье черно-белых линий. Черных вокруг планеты Земля становилось все больше – по новой за каждую отнятую жизнь, за преданное обещание, за выпущенный снаряд, сгоревший дом, нарушенные договоренности о перемириях… И асуры радостно питались этой энергией гаввах.

«А ты не асур! Поэтому шиш тебе, а не убийства! Иди и извинись! Извинись, ничтожество, за все, что ты ей наговорил!» – спорил сам с собой Сумеречный Эльф, паря в небе над Москвой в образе черной птицы, ворона. Это была его обычная форма для размышлений и путешествий по воздуху. Когда приходилось сражаться с древними чудовищами вроде Змея Хаоса, появлялась новая, бронированная – гигантский каменный ворон. Теперь только Змей Хаоса его и принял, со всей его тьмой. Позволил… отсидеться и привести мысли в порядок.

«Я жив! Я… Я слышу только себя! Ура! Наконец-то! Тьма отступила!» – Осознание переполнило таким восторгом, что Сумеречный Эльф едва не крикнул от ликования. Он парил высоко в небе, видел теплое свечение окон, за которыми люди ужинали, спорили, смеялись, обнимали детей. И он слышал… тишину их душ. Блаженную тишину незнания тысяч судеб.

Его взор мысленно нашел Одио и Джи-Джи. Они были где-то там, в городе, в пентхаусе, слитые воедино страстью в своем странном трагическом симбиозе – Павший и Ворон.

«Хорошо Одио и Джи-Джи, живут себе как хотят! – подумал Сумеречный Эльф без тени осуждения, с горькой нежностью. – Так им хорошо всем! Могут быть вместе, не слышать эту боль всех вокруг!»

Они, все эти люди за стенами квартир… могли прикоснуться друг к другу, не боясь, что противоположные магии Алмаза и Ключа разорвут их на части. Они имели право просто жить. И неудавшийся Страж завидовал. Страшно, до боли в груди, до спазмов в горле завидовал.

«Спускайся, трус! Ты тоже можешь просто жить! – сказал он себе, возвращаясь в человеческую форму. – Спускайся и поговори с Эленор!»

К счастью, на его обращение к самому себе не прорезалось и отголоска тьмы. Возможно… на этот раз его отрезвила и вытащила встреча со Смертью. Дева-птица, казалось, оплела его тьму серыми линиями скорби. Иначе он не мог объяснить, почему особенно отчетливо слышал предсмертные крики из разных миров, но не ощущал желания убивать. Оно отступило. На время, но все же… У него было какое-то время наедине со своей настоящей личностью, не светлой и не темной.

Сумеречный Эльф резко спикировал, направляясь прямо к дому Эленор. Он мечтал всегда охранять этот замок. Дракон и принцесса в панельной крепости. Да, квартира Эленор была ее крепостью и в то же время клеткой.

Этим поздним вечером она уже закончила работу, но не осталась одна: сидела на кухне вместе с Агнесс. Они разложили на столе многочисленные распечатки с выкладками о древних артефактах, но мысли Эленор были далеки от расследования.

«Твой образ в моей голове оглушающим градом образов», – пронеслось у нее в голове. Обращение… посвящение тому, чье присутствие она чувствовала даже сквозь стены и расстояния. И Сумеречный Эльф уловил ее зов, крик ее сердца, отчего по всему его призрачному телу разлилось болезненное тепло.

Воздух в квартире дрогнул, и на пороге кухни возник он. Вот так просто материализовался и потряс головой, глядя на Агнесс, пытаясь казаться веселым и непринужденным.

– Эленор! Агнесс! Вы что устроили? – спросил он с нарочитым весельем.

– А… что? – удивилась Агнесс.

– Вы закрыли Демьяна в лаборатории!

– Да? Он все еще там?! – Эленор встрепенулась, ее глаза расширились от осознания.

– Да пару дней проторчал, – ответил Сумеречный Эльф с усмешкой.

– Ого… – Эленор смущенно перевела взгляд на Агнесс. – А мы думали, он выберется или его Озимый вытащит.

– Нет, Озимый его решил кинуть, – покачал головой Сумеречный Эльф, поражаясь, как легко они начали разговор. Он просто… не пытался казаться кем-то галантным и неземным.

– Надо вытащить его! – Эленор тут же подскочила.

– Но тогда он атакует тебя! – забеспокоилась Агнесс, и в ее глазах читалась суровая практичность. Иногда этот очаровательный семаргл, обычно такой невинный, оказывался невероятно жестоким. Сумеречный Эльф улыбнулся:

– Я его уже освободил и поставил защитный экран восприятия, он не сможет вспомнить адрес.

– Похоже, сейчас ты в своей светлой фазе, – тихо сказала Эленор и просияла.

– Да!

В комнате повисла тишина, наполненная невысказанным облегчением. Эленор не могла отвести от него взгляд, казалось, их сердца звенели, слитые единой песней.

– Эльф… – Голос Эленор дрогнул. – Как я рада видеть тебя таким. Снова.

– Каким?

– Ну… Вот таким.

Она улыбнулась, и в приветливом изгибе губ, казалось, отразилась вся земная и неземная нежность. Он сделал шаг к ней, и в его голосе, когда он заговорил, прозвучала та же самая хрупкая радость.

– И я… так рад. Быть таким. И видеть тебя. Эленор… Эленор! Прости за все, что натворила моя тьма! Пожалуйста, прости меня!

Эленор смотрела на него, и в ее взгляде не было ни страха, ни осуждения – лишь бездонная печаль и принятие его таким, какой он есть. Уже давно. Возможно, она считала его тьму чем-то вроде хронической болезни, шизофрении, расщепления личности.

– Я и не обвиняю. Я уже знаю, что ты – это ты.

«А знаешь ли ты, что проклятье мешает нам быть вместе? – пронеслось в ее голове, пока она с болью вглядывалась в его черты, и он уцепился за эти мысли. – Проклятье Ключей и Алмазов, а не твой долг Стража. И я могла бы отдать Алмаз… Верховному Ворону. Лишь за то, чтобы дотронуться до твоих волос, поцеловать тебя в губы, утонуть в твоих объятьях».

Эта мысль звучала сладкой пыткой, заставляющей дрожать и немо выть: «Но пока во мне тьма, может, так будет и лучше. Не отдавай Алмаз асурам».

Эленор шагнула вперед, сокращая дистанцию, которая всегда была между ними, разделенными незримым барьером.

– А ты… – Она запнулась, подбирая слова. – Ты хотел бы стать «моей ручной тьмой»? Только моей. Или так говорит лишь твоя тьма?

Он не ответил сразу. Казалось, он вслушивался в тишину внутри себя, проверяя, нет ли в ней знакомого ядовитого шепота.

– Я бы хотел стать твоим Стражем. И только твоим.

В этих словах заключалось нечто большее, чем страсть, – это было обещание. Обещание защищать, а не обладать. Любить, а не поглощать. Эленор медленно кивнула, и ее губы тронула невыразимо грустная, но теплая улыбка.

– Я согласна.

– Я… я пойду? – пискнула Агнесс, похоже, ощущая себя мебелью при слишком личном разговоре. – Посмотрю ночные сеансы старого аниме! Их вроде сейчас показывают в одном кинотеатре.

Но, скорее всего, она пошла бы патрулировать город. Агнесс растворилась в ночи, выскользнув из окна крылатой тенью серебристого голубя. И вот они остались наедине посреди маленькой кухни.

– Ты ведь мне даже не писал… – устало протянула Эленор, задумчиво разрезая на четыре части спелое красное яблоко; в ее небрежном жесте, в ее слегка укоряющем тоне звучала затаенная на многие годы боль. – Десять лет прошло! И от тебя никаких вестей, только музыкальные шкатулки.

– Я был в других мирах. – Сумеречный Эльф стоял, опустив взгляд. – Очень опасных.

– И даже с силой Стража не мог подать весточку?

Эленор сделала шаг вперед, и Сумеречный Эльф отчетливо увидел блеск невыплаканных слез на ее светлых ресницах.

– Не мог. Против Змея Хаоса понадобились все мои силы.

Он чувствовал исходящее от нее тепло, улавливал легкий аромат ее духов – что-то цветочное, напоминающее о давно утраченном спокойствии безмятежного весеннего сада. Все его существо, каждая частица призрачного тела рвались к ней.

И как же он жаждал уничтожить эту проклятую дистанцию! Ему до боли хотелось прикоснуться к ее щеке, стереть эти слезы большим пальцем, почувствовать своей призрачной ладонью теплоту ее кожи. Представить, как ее маленькие розовые губы, сейчас поджатые от обиды, смягчаются под его поцелуем. Как ее тело прижимается к его доспехам из драконьей кожи, а ее пальцы впиваются в его волосы… Но между ними висела невидимая стена. Проклятие Ключа и Алмаза.

Они стояли друг напротив друга, и в тишине напряжение достигло пика. Вдруг Эленор нарушила молчание, и ее голос прозвучал тихо, но властно, срывая все барьеры приличий:

– А сними-ка толстовку!

– Ч-что?.. – Это было все, что он смог сказать, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Да какая кровь?! Он же был энергетической сущностью, растворенной в линиях мира! И все же… он ощущал смущение, как последний юнец.

– Хочу посмотреть на… твои руки, – настаивала Эле-нор, задорно улыбаясь, и в ее голосе не было ни стыда, ни кокетства. В этот миг Сумеречный Эльф, казалось, окончательно убедился: ей больше не шестнадцать и даже не двадцать шесть. Перед ним стояла женщина-воин, уставшая ждать своего скитальца.

– Эленор, ты никогда раньше не просила об этом. Ты… ты хочешь разбудить мою тьму?

– В чем здесь тьма?! Скажешь, что все плотское – это тьма? Грех? А мы созданы только для внемирских идеалов? Но ведь мы – это мы! Мы живые! Ты живой! – воскликнула Эленор. – Может, я неприятна тебе? Я должна быть только твоим идеалом? Ты все еще следуешь каким-то запретам и заповедям?

– Запретам Митрия… – начал Сумеречный Эльф, но тут же, поймав пламенеющий взгляд Эленор, сдался. – И нет, не следую!

С решимостью, рожденной от отчаяния и долго сдерживаемого желания, он схватил край толстовки и одним резким движением стянул ее через голову. Теперь он стоял перед ней в простой черной майке, и ткань плотно облегала торс, открывая рельеф широких плеч и иссеченных старыми шрамами рук.

Эленор не сводила с него глаз. Ее взгляд скользил по каждому мускулу, по каждому изгибу, словно она пыталась запечатлеть эту картину в памяти навсегда. В воздухе витало нечто тяжелое, сладкое и опасное – сгусток невысказанной страсти, которую невозможно было выпустить наружу.

– Класс, – наконец воскликнула она, и в этом простом слове воплотился весь восторг недостижимого. – Надеюсь, это не исчезло бы, если бы ты стал обычным человеком.

Он нервно провел рукой по своим длинным волосам, чувствуя, как под взглядом Эленор кожа горит. Немногие могли бы настолько смутить его, но она, его идеал, ввергла его в бездну невыносимо сладких противоречий. Земное и неземное столкнулось в тесной квартире, порывы чистых чувств и яростных страстей.

– Думаю, не исчезло бы. Разве что под действием… времени. Возраста…

– Люди тленны, это факт. И эльфы на Земле тоже стали краткоживущими, в отличие от эльфов Бенаама.

– Такое уж магическое поле этой планеты. – Он кивнул, глядя в окно на огни ночного города, пытаясь отвлечься от бушующего внутри урагана. – Вернее, почти полное его отсутствие. И почему только отсюда открылся портал в Бенаам?

Они снова замолчали. Сумеречный Эльф нервно мерил шагами кухню, доедая разрезанное яблоко. Каждое движение, каждое подношение казалось их странным ритуалом – искушения, прощения, понимания. Соединения мирского и трансцендентного.

– Поиграешь мне на гитаре? – тут же отвлекла от мрачных мыслей Эленор, и глаза ее зажглись детским восторгом. В такие моменты они с Агнесс напоминали родных сестер – чистые душой девушки, но неукротимые воительницы.

– Конечно!

– Что играть? – спросил он, когда они зашли в гостиную, которую залил мягкий свет настольной лампы. Эле-нор подошла к шкафу и достала оттуда пыльный синий футляр с семиструнной гитарой.

– Что хочешь! Можешь, например, рок-версию «Прекрасного далеко»!

Сумеречный Эльф сел с инструментом, откинувшись на спинку дивана. Длинные, ловкие пальцы, которые обычно сжимали рукоять, теперь с нежностью перебирали струны акустической гитары.

«Как ожившая бронзовая статуя! Чистое искусство!» – Мысли Эленор заставили Сумеречного Эльфа смутиться. Она с восхищением наблюдала за его отточенными движениями, заставляя польщенно улыбаться.

Эленор сидела напротив в зеленом домашнем платье, прижав колени к груди, и не могла оторвать от него взгляд. Она не просто слушала музыку – она пила его глазами.

Смотрела и не могла насмотреться после стольких лет разлуки.

В этот миг он не был ни Стражем, ни Проклятым. Он был просто мужчиной, чья музыка говорила о вещах, которые нельзя было выразить словами.

– Помнишь, еще в две тысячи десятом – одиннадцатом ты обещал научить меня играть на гитаре? – встрепенулась Эленор.

– Не научил. – Он не поднял глаз, но мелодия на мгновение дрогнула.

– Вечно мы чем-то заняты. Я накладные пересчитывала или книги в картотеке, а ты миры спасал.

Музыка окончательно затихла. Сумеречный Эльф отложил гитару и посмотрел на Эленор.

– Хочешь, научу сейчас?

– Вложишь знания в мою голову? – Она улыбнулась, и в ее глазах блеснула хитрая искорка.

– Если захочешь…

– Но это неинтересно.

– Неинтересно, да.

Сумеречный Эльф опустился рядом с Эленор на пол, прислонившись спиной к дивану, и усадил новоявленную ученицу перед собой, аккуратно вложив инструмент в ее неуверенные руки. Прикосновение через гитару позволило ощутить тепло ее пальцев…

– Вот так. Не дави слишком сильно, просто прижми. Другим пальцем вот так легко дергай струну, – обстоятельно сказал он, объясняя, как правильно держать инструмент. Он не прикасался к ней – не мог, – но его пальцы порхали в сантиметре от ее кожи, показывая, как ставить пальцы на лады.

Эленор сосредоточенно хмурилась, пытаясь повторить. Первые звуки были жалкими и дребезжащими. Она сморщила нос.

– Ничего, так у всех, – успокоил ее Сумеречный Эльф. – Медленнее.

Она попробовала. И снова. И еще раз. И вот, наконец, раздался чистый, хоть и робкий, звук. Она взглянула на него с сияющими глазами, полными наивного восторга.

– Получилось! – воскликнула она.

– Получилось!

В комнате, переливающейся приглушенным светом, больше не осталось ни Стражей, ни Алмазов, ни проклятий. Были лишь двое людей, объединенных тихой музыкой и общим, хрупким, но прекрасным настоящим.

– Ух! Да ты уже красная от усердия! – рассмеялся вскоре Сумеречный Эльф.

– Вовсе нет! У меня получается! Получается!

– Не торопись. За один день музыке не учатся. А я… я дам тебе еще много уроков. Я больше никуда не уйду с Земли на такое долгое время. Клянусь! – пообещал Сумеречный Эльф, но тут же одернул себя, запретил им обоим думать о возможном скором конце света. – Может, прогуляемся?

– Куда? – протянула Эленор.

– Куда скажешь!

– Ну тогда… Эйфелева башня и горы Тибета! – с предвкушением предложила Эленор, откладывая гитару. На миг она зажмурилась и ткнула указательным пальцем в пространство перед собой.

– Слушаю и повинуюсь, госпожа джинна, – усмехнулся Сумеречный Эльф. И когда Эленор открыла глаза, они уже стояли на смотровой площадке Эйфелевой башни, залитой жидким золотом. Внизу раскинулся Париж, усыпанный тысячами огней, будто рассыпанная по черному бархату гирлянда.

– Красиво, – выдохнула Эленор, цепляясь за холодные перила.

– Да, – согласился он, глядя не на город, а на нее. На то, как огни отражаются в ее широких глазах.

На ней оказалось подобающее случаю длинное синее платье с серебристой бисерной вышивкой. Когда-то, еще в две тысячи девятом – две тысячи одиннадцатом, он одним лишь усилием воли обряжал ее в немыслимой красоты наряды: с пышными серебристыми юбками и алой вышитой парчой корсажей – так носили богатые светлые эльфы в Бенааме две с половиной тысячи лет назад. А может, так ему казалось. В ту пору он не спрашивал, а хочет ли Эленор носить такие платья, ему нравилось смотреть на нее, на созданный образ… Какой же гадкий собственник он все-таки был.

– Здесь… так одиноко в этот час, – заметила Эленор.

– Можем отправиться дальше, – улыбнулся Сумеречный Эльф, и через миг мир снова перевернулся. Давящая тишина ночного Парижа сменилась ледяным разреженным воздухом, обжигающим легкие. Они стояли на заснеженной вершине, и над ними простирался купол неба – черный, бархатный, усыпанный алмазными искрами звезд.

– А здесь и не должно никого быть. Тибет, – ответил «джинн». В этот вечер он соглашался на любую роль.

– Ох… – Эленор испуганно схватилась за его руку, но пальцы лишь сомкнулись вокруг пустоты, наткнувшись на невидимый барьер, и она смущенно отдернула ладонь. Она вздрогнула, и он тут же встревожился.

– Тебе холодно? Мы можем вернуться.

Эленор покачала головой, все еще очарованная видом. Но в ее взгляде отражалась печаль.

– Нет. Это… невероятно. Но… – она обвела взглядом безжизненные величественные снега, – здесь неуютно. Пахнет… холодом и вечностью.

Он смотрел на нее, и его сердце сжалось от щемящей нежности. Все чудеса мира, все его магические способности не могли дать ей самого простого: тихого уюта их общего очага.

– Полетели домой.

И в следующий миг снова предстало знакомое пространство ее тесной кухни. Пахло душистым чаем и застывшим воском от ароматической свечи. За окном шумел опавшими листьями и ледяным дождем двор.

– Знаешь, – сказала Эленор, глядя на запыленную семиструнную гитару в углу гостиной, – а здесь пахнет жизнью.

Он кивнул. Эти мгновенные путешествия были подобны ярким, но пустым открыткам. А истинное чудо пряталось не в звездах и не в огнях чужих городов, а здесь – в возможности просто быть рядом, готовить вместе ужин и слушать, как Эленор смеется над его неумелой чисткой картофеля:

– Ты прямо как Агнесс! Все-то вы привыкли делать магией!

– Уж прости, давненько я не готовил. Да и не ел.

– Только не вздумай перчить яблочные дольки.

– Я же всезнающий! И всезнание подсказывает мне, что ты хочешь, чтобы я приготовил первоклассную пасту.

Сумеречный Эльф, чья воля могла гнуть реальность, сосредоточенно отваривал спагетти аль денте. А она, его невозможная, невыносимо любимая Эленор, обжаривала на сковороде курицу, готовя основу для сливочного соуса.

Волшебство крылось не в мгновенных перемещениях между континентами и мирами. Оно было здесь – в этом простом бытовом ритуале. В тихом поскрипывании его черной майки, когда он наклонялся к раковине, и в мягком шелесте ее домашнего платья.

Они не могли прикоснуться друг к другу, но могли вместе создать что-то теплое и настоящее. Это был их скромный тихий пир, их способ быть вместе.

– Сегодня все будет как у людей, – сказал Сумеречный Эльф, накрывая на стол.

Эленор сияла. Она видела, как он старается, и ее радость льстила ему больше, чем похвалы всех семарглов. Но его сущность Стража не знала выходных…

Они сидели за столом. Сумеречный Эльф наливал вино, и вдруг… его рука на мгновение замерла. Сквозь мелодию голоса Эленор он услышал отчаянный вопль, далекийдалекий: за сотни парсеков от Земли рушилась планета. Сумеречный Эльф на секунду оцепенел, отстраненно сгорбившись. Но силой воли заставил себя улыбнуться:

– Прости. Показалось.

– Все в порядке.

Чуть позднее он рассказывал анекдот, который только недавно подслушал в метро. Но в середине меткой фразы его взгляд непроизвольно скользнул за плечо Эленор, к стене: он увидел тонкую черную линию – чью-то неминуемую смерть в соседнем доме, которую Страж не имел права предотвратить. Слова застряли в горле. Сумеречный Эльф закашлялся, делая вид, что поперхнулся вином.

– Дальше? – мягко подбодрила Эленор.

– Дальше… я забыл, – соврал он.

Он пытался. Он отчаянно пытался! Но его мир был соткан из боли Вселенной. Его все еще звал и терзал бессмертный долг. Стремясь заглушить хор страданий, в конце вечера он снова взял гитару. Он пел для нее, для его прекрасной Эленор, единственной, кто по-настоящему понимал его боль и ни в чем не упрекал. Она лишь просила не исчезать, не покидать насовсем.

И в тот миг, казалось, в тихой музыке два его «я» нашли хрупкое равновесие. Когда последний аккорд растаял в воздухе, в глазах Сумеречного Эльфа стояли слезы.

– Прости, – прошептал он, глядя на Эленор. – Я так хотел, чтобы все было идеально.

– Все и было идеально. Потому что это был наш вечер. – Эленор встала с дивана и подошла к нему.

Он, кажется, впервые понял, что ее любовь – это не награда за безупречно сыгранную роль нормального человека. Это дар, данный ему со всеми его демонами, с его вечной войной и раздирающим душу всезнанием.

– Ты снова уйдешь? – тихо спросила Эленор.

– Уже поздно, а тебе ведь завтра работать, – замялся Сумеречный Эльф.

– Останься, – упрямо сказала она, жестом увлекая в свою спальню и указывая на место рядом с собой. – Хотя бы так. Мне по ночам являются разные твари. Ворон Алистер, например.

– Значит…

– Значит, я прошу охранять мой сон.

– Я могу это делать и на кухне.

– Ляг рядом со мной, – как несмышленышу, твердо объяснила Эленор. – Я хочу слышать твое дыхание, чувствовать тебя рядом. Этого мало, но хоть что-то! Я понимаю, возможно, даже твое тело – это видимость. Возможно, весь наш мир – сон. Но если это сон, то пусть продлится вечность.

– Эленор… – только восторженно выдохнул Сумеречный Эльф. И ночь поглотила лишние слова.

Они лежали рядом в ее постели, разделенные сантиметрами, которые ощущались как пропасть. Невидимая стена, порожденная проклятием Ключа и Алмаза, висела между ними. Но в этой невозможности прикосновения ощущалась сладкая мучительная нежность.

Сумеречный Эльф лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал каждое движение Эленор. Слышал, как шуршит подушка, когда она поворачивает голову. Ощущал легкое колебание воздуха, вызванное ее дыханием. Ему хотелось протянуть руку. Положить ладонь на ее плечо! Почувствовать биение ее сердца под своими пальцами. Но он лишь сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, переводя невыносимое желание в боль.

Она лежала на боку, лицом к нему, и в полумраке рассматривала смутные очертания его профиля. Он знал: ей тоже хотелось прижаться к его спине, обвить его рукой, утонуть в его запахе. Но она лишь глубже уткнулась в подушку, представляя, как его рука лежит на ее талии, тяжелая и уверенная.

– Как же спокойно… впервые за много лет, – промурлыкала Эленор и вскоре заснула.

Им было хорошо. По-своему, искаженно и неполно, но хорошо. Потому что они были вместе. В одной комнате. На одной кровати. Дышали одним воздухом. И в этой тихой, вынужденной церемонии неприкосновенности таилось больше доверия и близости, чем в страстных объятиях любовников. Они делили не тело, а пространство. Не страсть, а покой.

«Эленор… Ты рядом… Но… Я все еще бессмертный. А ты… смертная. Если ты состаришься и умрешь, я не выдержу!» – с горечью подумал Сумеречный Эльф, невольно вспоминая далекое-далекое прошлое, в котором он также лежал со своей молодой женой на одном ложе. И там была жизнь, была радость. У них даже родились дети. Но… все кануло, когда сначала по страшной случайности погиб сын, а за ним и дочь. Не помогло всезнание Стража, потому что он не видел своей судьбы, не знал страшной участи своих детей. И ледяной осенний ветер навсегда унес прочь радость тихой человеческой жизни. Вскоре срок жены в многоскорбном мире смертных тоже подошел к концу. Страж так надеялся на чудо! Надеялся, что любовь победит смерть. Но остался только ветер дорог.

– Ветер, пожалуйста! Остановись! – хрипло умолял Сумеречный Эльф в полубреду. Тяжелое воспоминание прошлого отравило эту ночь. Рядом с ним спала Эленор. Живая. Еще живая.

Когда первые лучи озарили ее лицо, он с ужасом увидел перемену: Эленор была страшно бледна, с темными кругами под глазами. Ее кожа, обычно излучавшая легкое свечение, теперь казалась восковой.

– Ой, как голова кружится! – Эленор медленно открыла глаза и попыталась улыбнуться. – Наверное… Давление упало…

– Нет, это… Это мое проклятье! – Он отпрянул от нее, как от раскаленного металла.

– Алмаз Жизни и Ключ Смерти? Алистер говорил, что они аннигилируются… Может… может, отдать мне этот Алмаз? – предложила Эленор, с трудом приподнимаясь на локте.

– Асуры этого и добиваются, – мрачно пробормотал Сумеречный Эльф, сжимая кулаки. – Как только мы сокрушим их, артефакты наверняка потеряют свою силу. И тогда…

– Тогда в тебе все еще будет тьма?

– Тогда тебе не будет плохо рядом со мной, – вкрадчиво бросил он, не в силах выдерживать ее умоляющий взгляд. – А пока я должен уйти. Зря мы провели вот так ночь!

– Не зря. Это было… слишком хорошо.

– Но я должен уйти. Иначе я как энергетический вампир. Был бы я смертным, я бы тоже ощущал боль. Это все проклятые артефакты! Ключ и Алмаз не могут быть вместе!

– Значит… Значит, надо победить древних асуров Бенаама, – просто и непоколебимо заключила Эленор. – Твоя тьма уверена, что способна на это.

– Скорее всего, но… Если я отпущу ее… Ты видела, какая она! – ужаснулся Сумеречный Эльф. – Но… Она тоже любит тебя. По-своему.

– Это все еще ты. Не гони свою «тень», и, возможно, она не нападет на тебя в неподходящий момент.

Они затихли, но внезапно Эленор со стыдом и надеждой произнесла нечто, от чего его сердце замерло:

– А может, нам ребеночка родить? И будем его любить, я его воспитывать буду, пока ты с асурами в разных мирах сражаешься… Ну… С помощью достижений науки такое ведь возможно. Иногда детки рождаются, когда отца уже и в живых нет.

Сумеречный Эльф долго смотрел на нее, и его лицо все больше искажалось от невыносимой боли.

– Я бы… Я бы хотел, но это другая часть моего проклятья.

– Это невозможно? – обреченно проговорила Эле-нор. – Потому что ты… неживой?

– Это возможно. Я достаточно живой для этого, как ни странно, – пробормотал Сумеречный Эльф и признался, глядя в пол, собираясь уходить: – И у меня… У меня были дети в прошлые эпохи. В других жизнях, так скажем.

– Они?.. – Он замолчал, но она уже понимала. Ее глаза наполнились слезами.

– Они умирали, не доживая до восемнадцати лет! – воскликнул он, выплескивая всю накопленную за века агонию. – И страшно умирали… Все… Я не рассказывал об этом, не хотел пугать.

В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь его сдавленным воем и ее тихими слезами. Их любовь была отравленной и проклятой на всех уровнях. И все, что им оставалось, – это смотреть друг на друга через эту пропасть, зная, что любая попытка приблизиться принесет лишь боль и погибель.

– Я должен… идти, – проговорил Сумеречный Эльф, и Эленор, утирая слезы, кивнула:

– Иди! Спасай миры, мой Страж.