28 ноября 1812 года русская армия вошла в Вильно. Вскоре туда прибыл и главнокомандующий, но население города встречало Кутузова и его войска без особой радости. Всего пять месяцев назад жители Вильно приветствовали Наполеона и его армию в надежде, что французский император восстановит Польское королевство. Именно отсюда Наполеон двинул свои полки к Москве. Теперь на улицах горели огромные костры, пламя которых поглощало трупы павших лошадей и французских солдат, умерших от голода, мороза и болезней.

Но Кутузова куда больше интересовало состояние его собственных войск. Сотни верст в боях, холоде и голоде привели в плачевное состояние и русскую армию. Из 100 тысяч солдат до Вильно дошли немногим более 30 тысяч. Из 600 пушек осталось 200. Госпитали были переполнены ранеными и обмороженными. Не хватало продуктов и фуража для лошадей.

Кутузов вызвал к себе генерала Ермолова.

– Прикажи своему другу Платову, чтобы на Ковно шел. Да распорядись по войскам – государь, я чаю, скоро прибудет. Надо встретить как полагается.

– Будет исполнено, ваша светлость! А… как же наступление?

Кутузов помолчал.

– Все Наполеона в плен хочешь взять? Его, чай, уж и след простыл. Он, полагаю, сейчас новую армию собирает. И, верь моему слову, соберет! А у нас – треть от всего войска. Может, оно Наполеону сто тысяч человек – тьфу! А нам с тобой так солдатами бросаться не пристало. Передышка нужна. Передышка.

Ермолов осторожно возразил:

– Так и французам тогда передышка будет, ваша светлость!

– А вот я тебе сейчас скажу, что будет, Алексей Петрович. Нам до Парижа через Пруссию и Австрию идти. Кто поможет? Прусаки да австрияки? Ты их лучше меня знаешь. Они сегодня Наполеону союзники, завтра с нами дружбу заведут, а ежели послезавтра Бонапарт силу опять возьмет, с кем они будут? А? То-то! Предадут нас, как и раньше предавали.

Но Ермолов не сдавался:

– Ваша светлость, вы знаете, я немцев не люблю. Ни тех, что в наших штабах сидят, ни тех, что в Пруссии. Но коли сейчас мы Бонапарта не добьем, то война еще года на два затянется.

Кутузов начал раздражаться.

– А коли сейчас сломя голову в Европу бросимся, через три года опять под Бородино стоять будем. Я русский солдат! Мне до Европы дела нет. Это пускай государь решает… Ступай, братец.

Ермолов, недовольный, направился к выходу, но Кутузов его остановил:

– Алексей Петрович! – Подошел поближе и, глядя прямо в глаза, тихо спросил: – Думаешь, стар Кутузов да труслив?

Ермолов молчал. Кутузов продолжал:

– Случись мы с союзниками до Парижа дойдем да Бонапарта в клетку посадим. Сотни тысяч людей положим. Сил к тому времени ни у нас не будет, ни у австрийцев, ни у французов. Вот тут-то и появятся истинные «победители». Они нас орденами своими наградят да назад в Москву проводят, а сами станут Европой править. Те самые, кто сейчас только золотом воюет, – англичане.

Ермолов упрямо молчал. Кутузов отвернулся, отошел на несколько шагов и, сменив тон на официальный, добавил:

– Однако ж это дело государево. Ступай, Алексей Петрович. Про Ковно не забудь.

Русский император ехал в расположение своих войск, уже зная, что Наполеон вырвался из кольца и бежал во Францию. Александр I ни секунды не сомневался, что его злейший враг не прекратит борьбу и новая война – лишь вопрос времени. Знал император и о потерях в армии, и о бедственном положении войск и страны. Но, чтобы не допустить нового нашествия, нужно было завершить начатое в России. Дорога до Вильно занимала четыре дня. Четыре дня, чтобы еще раз обдумать перспективы новой войны. Войны, которая должна была раз и навсегда покончить с Наполеоном.

К 1811 году французская империя с захваченными государствами имела 71 миллион человек населения из 172 миллионов, населявших всю Европу. Несмотря на поражение в России и гибель Великой армии, под властью Наполеона оставались крупнейшие страны Европы: Австрия, Пруссия, Италия, Голландия, германские государства. В городах все еще стояли гарнизоны французов и их союзников. Австрийские и прусские части продолжали сражаться против русской армии. Дороги, склады продовольствия и порты Европы были защищены мощными вражескими крепостями.

Из всей континентальной Европы одна лишь Испания все еще не сдалась Наполеону. Пятый год на Пиренейском полуострове шла война против захватчиков. Англия ограничилась отправкой в Испанию небольшой десантной армии. Англичане вообще предпочитали воевать чужими руками, выделяя денежные ссуды странам, сражающимся с Наполеоном. Россия, начиная войну на чужой территории, рисковала остаться одна. Александр I знал все это, но ехал в армию, полный решимости победить.

В это же время в войска ехал еще один человек, которого знала вся русская армия, – генерал-фельдмаршал Барклай де Толли, тот, кто в начале войны был главнокомандующим. Несправедливо обвиненный в трусости и измене, после Бородинского сражения он получил отпуск по болезни, покинул войска, но продолжал терпеть оскорбления в свой адрес: в Калуге в его доме выбили окна, на приеме в Зимнем дворце с ним никто не здоровался. Однако император Александр в личном письме признал правильность его действий, а его стратегическая линия была продолжена Кутузовым.

Барклай был человеком долга и чести, человеком большого мужества, которое ему пришлось проявить не только в боях, но и подвергаясь неправым гонениям… И теперь он, по распоряжению императора, возвращался на службу…

11 (23) декабря русский император прибыл в Вильно. Первым делом он возложил на Кутузова ленту ордена Св. Георгия 1-й степени – за победоносное завершение Отечественной войны, изгнание захватчиков с русских земель. Кутузов стал первым полным Георгиевским кавалером.

Во время награждения Александр сказал Кутузову:

– Вы спасли не одну Россию – вы спасли Европу!

Императорский военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия был высшей военной наградой Российской империи. Орден имел четыре степени. За всю историю орден Св. Георгия 1-й степени получили всего 25 человек, и лишь четверо стали его полными кавалерами: генерал-фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов, генерал-фельдмаршал Михаил Богданович Барклай де Толли, генерал-фельдмаршал Иван Фёдорович Паскевич, генерал-фельдмаршал Иван Иванович Дибич. Все четверо – участники Отечественной войны 1812 года.

12 декабря, на следующий день по прибытии в Вильно, император праздновал день своего рождения. Был устроен пышный бал. Александр наблюдал за танцующими, стоя в окружении генералов штаба.

– Именем Божьим нужно идти за Неман, чтобы атаковать остатки войск Наполеона, освободить Германию и всю Европу, установить мир во славу России. Порабощенные Бонапартом народы видят в нас надежду. Так неужто мы отвергнем руку, просящую о помощи?

Барклай осмелился возразить:

– Ваше величество, успехи нашей армии были сопряжены с большими потерями. Нет сомнения: мы должны помочь союзникам, однако для формирования войска потребуется время.

– А что думает генерал Ермолов? – спросил император.

Ермолов решительно проговорил:

– Ваше Величество, силы наши невелики, но у француза они вовсе иссякли! Коли будем медлить, то не только свое войско укрепим, но позволим то же сделать неприятелю! Француз слаб, Ваше Величество. Мое мнение – идти вперед, и немедленно!

Александр перевел взгляд на Кутузова.

– А вы, Михайло Илларионович?

Кутузов тяжело вздохнул.

– Ваше Величество! Главная армия, быв в беспрестанном движении от Москвы до здешних мест на пространстве почти в тысячу верст, несколько расстроилась. Число ее приметно уменьшилось, и люди пришли в изнурение. Многие отстали. Я положил дать здесь отдых главной армии.

Помолчав, Александр заметил:

– Никогда не было столь дорого время для нас, как при теперешних обстоятельствах, и потому ничто не позволяет останавливаться войскам, преследующим неприятеля, ни на самое короткое время…

Кутузов лишь молча поклонился. Они никогда не были единомышленниками. Они оба помнили 1805 год и сражение под Аустерлицем. Тогда молодой император вынудил своего полководца принять сражение, которого тот не хотел. Сейчас они были правы каждый по-своему: один справедливо полагал, что нужно напрячь последние силы, но добить врага, другой, не менее справедливо, опасался, что этих сил просто не хватит. Тогда, под Аустерлицем, старик оказался прав – битва закончилась разгромом и позором. Что будет теперь?

Уже ночью, в кабинете, император продолжил разговор с начальником штаба и своим близким другом, князем Петром Волконским.

– Легче переманить в союзники Пруссию с Австрией, чем заставить этого старика делать то, чего он делать не желает. Он полагает, что мне лишь всемирной славы хочется достичь этой войной. Да ведь другой возможности добить Бонапарта не случится. Через год он будет сильнее, чем был. Сейчас или никогда!

Волконский лишь пожал плечами.

– Князь Кутузов беспокоится об армии… Сил мало. Продовольствия нет…

Александр резко возразил:

– Князю лучше меня известно, что ежели сейчас не добить врага, то завтра он снова будет стоять у ворот Москвы. Кто это сделает, как не мы? Кто?

Волконский знал, что хочет услышать от него император.

– Если Пруссия и Австрия к нам присоединятся… Надобно выступать…

Александр помолчал, глядя в окно. Осенил себя крестным знамением.

– Суди меня Бог! – И, повернувшись к Волконскому, добавил: – Распорядитесь о написании манифеста и приказа по армии. Выступать немедля!

Пётр Михайлович Волконский

(1776–1852)

Генерал-фельдмаршал. Светлейший князь. Активный участник войн против Наполеона. Основатель русского Генерального штаба. В Отечественную войну 1812 года состоял при особе государя. В заграничной кампании возглавлял Генеральный штаб русской армии. Как никто умел улаживать разногласия, возникающие между союзными командующими.

В ту же ночь Кутузов и Ермолов медленно прогуливались по парку. Кутузов негромко говорил:

– Знаете, Алексей Петрович, если бы кто-то два или три года назад сказал мне, что меня изберет судьба низложить Наполеона, гиганта, страшившего всю Европу, я, право, плюнул бы тому в рожу!

– Однако же, Михайло Илларионович, Наполеон пока еще не низложен – увы!

Кутузов некоторое время недовольно молчал.

– Рветесь в бой, голубчик? Так послушайте сперва старика. Это в России француз был слаб, а мы сильны. Потому что за свою землю сражались. Потому и победили. Через два месяца у Бонапарта будет новая армия, и нам с ней воевать не под Москвой, а под Берлином да Парижем. А солдаты, Алексей Петрович, уже, почитай, тысячу верст от Вильны до Москвы прошли. Да тысячу обратно. Сколько мук Отечеству выпало? Скольких потеряли? Так ведь мы свою землю спасали. А теперь за что умирать русскому солдату? За Пруссию да Саксонию? За что?

Ермолов угрюмо молчал.

В это время на берегу Немана русские пехотинцы грелись у костров, сушили одежду, готовили немудрящий ужин. Подъехали казаки есаула Карпова.

– Здорово, пехота! Погреться дадите?

Пожилой пехотинец радушно отозвался:

– Подходи, ваше благородие. Огонек обчественный.

Поодаль, у небольшого костерка, прижавшись друг к другу, сидели трое в драных французских мундирах. Карпов, протягивая руки к огню, кивнул в их сторону:

– Французы?

– Они, – отвечал пехотинец. – Прибились вот. Хотели их того… да жалко. Один вид – тьфу, да и только.

Тут же вмешался Самойлов:

– Французы? А Бонапарта случаем не видали?

– Да все они как есть Бонапарты, – засмеялся пехотинец. – Глянь, чем не анпиратор?

– Мели, Емеля! – Самойлов достал из-за пазухи бюст Наполеона. – А вот мы проверим. Ну-ка, мусью…

Пока Самойлов сверял лица испуганных пленных с бюстом Наполеона, внимание есаула Карпова привлекла черно-белая доска, догоравшая в костре.

– А это у вас откуда?

– Да вона из сугроба торчала, – объяснил молодой солдат.

Самойлов остался недоволен видом французов. Никто из них не походил на Наполеона.

– А что они убогие такие?

– А ты своих ершей налови, да в уху и бросай, – заметил пожилой пехотинец. – Может, сыщешь кого покраше…

От дружного солдатского смеха французы поежились.

А Карпов в это время раскопал в сугробе какой-то полосатый столб.

– А ну подсоби, служивые!

Солдаты дружно присоединились к нему и вскоре подняли залепленный снегом столб выше человеческого роста. Карпов счистил рукавом снег, и в свете костра стал различим двуглавый орел. Это был пограничный столб.

– Самойлов! – заорал Карпов, снимая шапку. – Бросай своих Бонапартов! Все, конец твоей ловле…

– Как так конец? – не понял Самойлов.

– А вот так. Граница это! Российской империи! Нету более Наполеона в России!

Солдаты сгрудились вокруг только что установленного заново пограничного столба. Но Самойлов все ворчал:

– Опоздали… Утек супостат…

Посмотрел на бюст Наполеона и уже хотел было зашвырнуть его подальше в сугроб, но передумал.

– Может, и сгодится для чего…

В декабре 1812 года русская армия достигла границ империи. 25 декабря (7 января), в канун православного Рождества, в Вильно празднично звонили колокола. В войсках был зачитан царский манифест об изгнании неприятеля из пределов России. В нем же говорилось о необходимости преследовать врага до полной победы.

Из манифеста Александра I: «Каковой пример храбрости, мужества, благочестия, терпения и твердости показала Россия! Вломившийся в грудь ея враг всеми неслыханными средствами лютостей и неистовств не мог достигнуть до того, чтобы она хотя единожды о нанесенных ей от него глубоких ранах вздохнула. <..> Ныне с сердечною радостию и горячею к Богу благодарностию объявляем Мы любезным Нашим верноподданным: уже нет ни единого врага на лице земли Нашей. <..> Не отнимая достойной славы ни у главнокомандующего над войсками Нашими знаменитого полководца, принесшего бессмертные Отечеству заслуги, ни у других искусных и мужественных вождей и военачальников, ознаменовавших себя рвением и усердием, ни вообще у всего храброго Нашего воинства, можем сказать, что содеянное ими есть превыше сил человеческих. И так да познаем в великом деле сем промысл Божий. <..> Велик Господь наш Бог в милостях и во гневе своем! Пойдем благостию дел и чистотою чувств и помышлений наших, единственным ведущим к Нему путем, в храм святости Его, и тамо, увенчанные от руки Его славою, возблагодарим за излиянныя на нас щедроты, и припадем к Нему с теплыми молитвами, да продлит милость Свою над нами и, прекратя брани и битвы, ниспошлет к нам побед победу, желанный мир и тишину».

Кампанию можно было бы завершить, но Александр не позволил, вполне обоснованно опасаясь, что пройдет год и Наполеон вернется.

– Двум нам царствовать нельзя, – сказал он.

1 (13) января 1813 года Главная армия Кутузова тремя колоннами перешла через Неман. Так начался исторический Заграничный поход русской армии, названный позднее Освобождением Европы…

Поздно вечером император Александр в сопровождении князя Петра Волконского подъехал к развилке дорог на окраине Вильно. В темноте угадывался силуэт всадника, закутанного в дорожный плащ. Всадник спешился, подошел к саням и почтительно обратился к императору:

– Ваше Величество, не хотел, чтобы меня видели, и потому прошу простить…

Александр нетерпеливо перебил:

– Это лишнее. Говорите.

– Прусский король тайно покинул оккупированный французами Берлин. Есть негласный приказ не препятствовать русской армии. Полагаю, Пруссия у вас в кармане.

– Что Англия?

– Субсидия в четыре миллиона рублей Пруссии, если та вступит в союз. Шесть миллионов России.

– Восемь.

– Простите, Ваше Величество?

– России – восемь миллионов рублей.

– Дадут и восемь. И еще… Император Наполеон прибыл в Париж. Известный вам источник полагает, что через месяц у него будет 200 тысяч солдат.

– А вы что думаете?

– Я полагаю, будет больше. Много больше… Ваше Величество, надобно спешить…

Из письма Фёдора Глинки, адъютанта генерала Милорадовича: «Вся армия выступает в герцогство Варшавское тремя большими колоннами. Сим колоннам дано столь искусное, верное и для нас выгодное направление, что движением их по разным путям в одно время займется вдруг все пространство от Данцига до Варшавы. Самая столица сия, в случае сопротивления ее, будет обойдена и мгновенно стеснена со всех сторон. Кто же есть тайною пружиною этого стройного, искусного движения войск? Тот же, кто был причиною столь быстрого и для нас счастливого оборота в великих происшествиях протекшего года – старец Кутузов. Сам государь неразлучен с ним, с войсками и славою».

Русские части генерала Витгенштейна вступили в Пруссию и без боя заняли Кенигсберг. 26 января была взята Варшава, а затем и все Герцогство Варшавское. Французская линия обороны по реке Висле была полностью уничтожена.

9 февраля Пруссия объявила всеобщую мобилизацию, подписала союзнический договор с Россией, и 120-тысячная прусская армия присоединилась к русским войскам. Остатки французских войск под командованием Евгения Богарне пытались сдержать этот натиск, но были вынуждены отойти за реку Одер. 20 февраля (4 марта) генерал-адъютант Чернышёв занял Берлин, а через неделю сюда вошли главные силы Витгенштейна. Вскоре Богарне отступил уже за Эльбу. Немцы встречали русских как избавителей. В городе Миличе жители кричали Кутузову:

– Vivat der Grosse Alte! Vivat unser Grossfater Kutuzoff! (Виват великому старцу! Виват нашему дедушке Кутузову!)

Прусский король пожаловал фельдмаршалу орден Черного орла, табакерку стоимостью в 20 тысяч рублей и обещал пожаловать имение в Пруссии. Кутузов, узнав об этом, только с улыбкой покачал головой:

– Наш Государь и сам не оставит меня и детей моих…

Быстрые успехи союзников возбуждали столь радужные надежды, что даже высший генералитет настаивал на немедленном наступлении дальше и дальше за Эльбу. Казалось, победа уже близко… И только Кутузов не разделял всеобщей эйфории. Радостному Ермолову, которому не терпелось продолжить поход так, что, казалось, он готов был бежать впереди армии, Кутузов сказал:

– Самое легкое дело – идти теперь за Эльбу… Не воротиться бы с рылом в крови.

Но Ермолов не воспринял эти слова серьезно. Он даже позволил себе слегка подмигнуть стоящему рядом есаулу Карпову – мол, старик совсем сдавать стал…

Как только сани Кутузова отъехали, Карпов бодро скомандовал:

– Выступаем! Самойлов, ты ампиратора своего не потерял?

– Никак нет, Ваше благородие, не потерял! – отрапортовал Самойлов. – Хотел было бросить, да его личностью орехи колоть шибко сподручно. А теперь вишь – сгодится еще. Изловим супостата!

– А чего его ловить? – усмехнулся Карпов. – Он скоро самолично пожалует…

Наполеон прибыл в Париж еще 18 декабря 1812 года и сразу принялся за формирование новой армии. Во все концы империи полетели приказы о проведении нового рекрутского набора. В армию были взяты 140 тысяч юношей, подлежащих призыву лишь в 1813 году. За юные безусые лица этих 18-летних солдат называли «Марии-Луизы», намекая на сходство с молодой императрицей. Призывали даже стариков и инвалидов.

По французским законам состоятельные граждане могли воспользоваться системой заместительства, то есть попросту откупиться от армии, выставив вместо себя «заместителя» из бедноты. На бедняков и падала вся тяжесть военной службы. С 1800 по 1815 годы на военную службу было призвано 3 153 000 французов, не считая такого же количества солдат во вспомогательных и иностранных корпусах. Солдат призывали на семь лет, но всячески поощрялась сверхсрочная служба. Таким образом в армии формировалась прослойка ветеранов, которые пользовались многочисленными материальными привилегиями. Они учили новобранцев и становились их командирами. Из их числа формировалась и императорская гвардия – самый последний и самый надежный резерв армии.

Денег во французской казне не хватало. Часть лошадей закупили в Германии, но восстановить былую мощь французской кавалерии было уже невозможно. Не хватало и артиллерии, брошенной в России. Юных новобранцев кое-как обучали военному делу и отправляли в части.

Это казалось просто невероятным. Еще в декабре император Франции выводил жалкие остатки своих войск по заснеженным русским лесам, а уже в апреле он стоял во главе 200-тысячной армии, число которой к осени увеличилось до 500 тысяч. Этой новой, слабо обученной армии предстояло отразить наступление русских войск. Но они верили в победу. С ними был их император – несгибаемый, неукротимый, лучший полководец из когда-либо рожденных…

К этому времени русские войска вошли в город Бунцлау в Пруссии. 5 (17) апреля туда прибыл главнокомандующий генерал-фельдмаршал Кутузов. 68-летний старик был тяжело болен. Он уже понимал, что умирает.

Он принял присягу еще при императрице Елизавете 14-летним мальчиком. Служил Петру III, императрице Екатерине Великой, ее сыну Павлу I и сыну Павла Александру I. Он был царедворцем, и ему приходилось порой льстить, лукавить и угождать. Но он всегда оставался солдатом… Это он уничтожил турецкий десант в Алуште, когда вражеская пуля, пробив левый висок, вышла навылет у правого глаза. Как он смог выжить тогда?.. Это он вел солдат 6-й колонны на штурм Измаила. Когда Кутузов послал Суворову известие о невозможности удержать позицию, тот ответил, что уже отправил донесение о взятии крепости. И Кутузов продолжил штурм, завершившийся победой. Здесь вторая турецкая пуля пробила ему голову, в точности повторив траекторию той, первой. И вновь судьба сохранила его… Когда в 1811 году бесконечная война с Турцией зашла в тупик, он стал во главе армии и всего через три месяца одержал победу над врагом, который в три раза превышал численность его войск. Это его разгромил Наполеон под Аустерлицем. Но через семь лет он сам нанес Бонапарту смертельный удар под Бородиным, а затем гнал его до самой границы России, пока последний из захватчиков не покинул ее пределы… Его обвиняли в том, что он предпочитает деньги орденам. Но у него было пять дочерей, и семье требовались средства… Его обвиняли в слабости к женскому полу. Но он любил только жену. Супруга получала от него больше писем, чем император – донесений из армии. Александр I сам брал эти письма у почтовой службы, садился в карету и вез их домой к Екатерине Ильиничне. А та читала их вслух государю – о его здоровье, о делах в штабе, о настроениях в войсках… Такова была его жизнь – в походах и письмах домой. Этого нового похода он не хотел и понимал, что никогда не узнает, чем кончится война…

15 (27) апреля 1813 года французский император Наполеон выехал из Парижа в армию. А на следующий день в 1200 километрах от столицы Франции, в городе Бунцлау (ныне Болеславец, Польша), скончался главнокомандующий русской армии, генерал-фельдмаршал, полный кавалер ордена Св. Георгия, светлейший князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов-Смоленский.

Война вступала в самую решительную фазу. Французская армия была восстановлена, и Наполеон сам стоял во главе войск. Его авторитет, опыт и военный талант многократно увеличивали силу французов.

В то же самое время русская армия осталась без своего вождя. Кто займет место Кутузова, кто возглавит поход – вот главный вопрос, который вновь стоял перед императором Александром. В русском штабе, как и в 1812 году, бурлили споры. Тогда они привели к пожару Москвы, а что будет теперь? И Александр принял решение. Главнокомандующим русско-прусской армией был назначен Пётр Христианович Витгенштейн.

Пётр Христианович Витгенштейн

(1769–1843)

Генерал от кавалерии. В начале войны 1812 года возглавил корпус, перекрывавший французам дорогу на Санкт-Петербург, и успешно справился с этой задачей. Дважды ранен в боях. Во время отступления Наполеона вместе с войсками адмирала Чичагова получил приказ перехватить французов на Березине, но действовал крайне нерешительно. Общественное мнение возложило вину за прорыв Наполеона только на Чичагова. Витгенштейн со славой «спасителя Петербурга» остался вне критики.

Солдаты знали Витгенштейна как смелого человека и уважали его, тем не менее этот выбор удивил многих. Считали, что Витгенштейн, пусть храбрый и решительный генерал, не имеет ни опыта управления армией, ни достаточного авторитета в войсках. Во время болезни Кутузова функции главнокомандующего временно выполнял его ближайший помощник, генерал Александр Тормасов, который был известен как герой Кобрина, одержавший первую победу над французами еще в августе 1812-го. Казалось логичным, что Тормасов и станет главнокомандующим. Но император решил иначе. Тормасов не согласился с этим решением и подал в отставку.

Через год, как бы в качестве компенсации, Александр I назначит Александра Тормасова Московским главнокомандующим, генерал-губернатором Москвы – вместо Ростопчина. На протяжении пяти лет, до самой своей смерти, Тормасов будет восстанавливать Москву. При нем будут восстановлены Университет, Торговые ряды, пострадавшие от взрыва башни Кремля, построен Манеж, и в 1817 году в присутствии императора заложен на Воробьевых горах храм-памятник во имя Христа Спасителя.

В середине марта 1813 года генерал Ермолов, направляясь в штаб главнокомандующего, неожиданно встретил старого друга, с которым давно не виделся, – генерала Алексея Остермана-Толстого. Это он когда-то в битве при Островно на вопрос «Что делать?» ответил: «Ничего не делать. Стоять и умирать». При Бородино Остерман был контужен, но через несколько дней вернулся в строй. На совете в Филях высказался за оставление Москвы, заявив: «Москва не составляет России». Филиппу Паулуччи, французскому генералу на русской службе, он как-то сказал: «Для Вас Россия мундир, вы его надели и снимете, когда захотите, а для меня Россия – кожа».

После приветствий Остерман спросил Ермолова:

– Ты нынче куда?

– От одного немца к другому, – со вздохом ответил Ермолов. – В штаб иду – братца своего выручать.

– И мне туда же, – обрадовался Остерман. – Иду представляться новому командующему. – И, понизив голос, спросил: – Что, Алёша, как тебе новый-то?

– Новее не бывает. Тут такая война, что и не знаю, за кого мы теперь.

Некоторое время они молча шли к штабу под непрерывные «гутентаги» проходящих мимо жителей городка. За Ермоловым, как тень, следовал есаул Карпов. Наконец, Остерман не выдержал:

– А что за братца ты идешь выручать?

– Ну, не совсем братец. Двоюродный. Кузен мой, Денис Давыдов, знаешь такого?

– Да кто ж его не знает?! – удивился Остерман. – На всю Россию прославился!

– Ну так вот, – продолжал Ермолов, – с неделю назад Денис со своим передовым отрядом подошел к Дрездену, разложил у стен огромные костры – вроде как большое войско подошло – и пригрозил тамошним немцам, что спалит город к чертовой матери, если немедленно не капитулируют. Это с эскадроном-то!

– Быть такого не может! – не поверил Остерман. – Сочиняешь, Алексей Петрович!

– Да вот Карпов был там! – Ермолов оглянулся на есаула. – Карпов, расскажи!

Карпов догнал генералов и начал обстоятельно рассказывать:

– Истинная правда! Вот как его высокоблагородие бургомистру-то пригрозил, тот натурально мало в порты не наложил и побежал к командиру французского гарнизона. То да се – французы согласились сдать город без единого выстрела. Мы уж и в предместье вошли…

– И что же? – не выдержал Остерман.

– А то, – отвечал Ермолов, – что командиром у Дениса – немец из немцев, этот, как бишь его? Винцинге… Как его, Карпов?

– Винцингероде, ваше высокоблагородие. Фердинанд Фёдорович.

– Ну да… Примчался в Дрезден лично и объявил, что город взят, видите ли, без приказа, и Давыдов не имел права вступать с неприятелем в переговоры. Так что теперь за сей подвиг Денис наш Васильевич награжден домашним арестом. Отряд его расформирован, и теперь того и гляди немцы Давыдова и вовсе из армии попрут. Каково? Так что натурально иду выручать. Ох, Саша, доведут нас эти Витгенштейны с Винцин… Тьфу! И не выговоришь ведь. Наполеон уж на подходе, а тут…

Союзные войска располагались между Альтенбургом и Лейпцигом. Наполеон в это время двигался к Лейпцигу, где его ожидал генерал Богарне.

Витгенштейн решил атаковать колонны Наполеона у города Лютцен, пока те находились на марше. Но удачный замысел был исполнен вяло и неумело. Наполеон сумел отразить этот удар и, стянув силы, перешел в контрнаступление. Союзники потеряли до 10 тысяч солдат. И хотя французские потери оказались в два раза выше, обескураженный неудачей Витгенштейн решил отступить.

Подойдя к штабу, Остерман-Толстой озадаченно остановился: из окна доносились звуки скандала. Пока он раздумывал, прислушиваясь, дверь распахнулась и на крыльцо вылетел разъяренный Ермолов. С размаху хлопнув дверью, он крикнул:

– В деревню, в Лукьянчиково, к черту на рога!

– Алексей! – окликнул его Остерман-Толстой. – Ты чего бузишь?

Ермолов все не мог успокоиться.

– Веришь ли, слов нет, прости господи! Оказывается, это я во всем виноват! Не распорядился… А они на карту глядели? Там каналы да ручьи.

– И что?

– Что-что… Снят с должности. Иду гвардейской дивизией командовать. Эх, Михайло Илларионович, Царствие ему Небесное… А я-то, дурак, еще посмеивался над стариком… А ведь во всем прав был. Во всем! Не зря говорил – как бы нам из-за Эльбы не вернуться с рожей в крови…

Сбывались самые мрачные прогнозы Кутузова. 8 (20) мая русские уже переправлялись обратно за Эльбу. 8–9 (20–21) мая у города Бауцен произошло новое сражение. Позиция союзников была прекрасно укреплена самой природой. Наполеон имел 143 тысячи солдат против 93 тысяч. Эта битва дала тот же результат: потери французов были в полтора раза выше, но союзные войска снова и снова отступали под натиском Наполеона. Русские офицеры возмущались «трусостью» Витгенштейна – однако, как и в сражении при Лютцене, отступление он согласовал с императором Александром. И хотя внешне это выглядело как поражение – позиции были оставлены неприятелю, – ни о каком разгроме русских частей не было и речи. Победа Наполеона становилась формальностью. И это сказывалось на боевом духе французских солдат, из которых две трети были новобранцами. Получалось, что они неприятеля бьют, но неприятель не разбит и не побежден.

Русские отошли в полном порядке. Французам не удалось захватить ни одного пленного и никаких трофеев. Наполеон был этим крайне раздражен:

– Как, после такой резни – и никакого результата? Нет пленных? Эти люди решили не оставить мне ни одного гвоздя!

Но после второго подряд проигранного сражения союзники заколебались, и Александр решил сменить главнокомандующего. 17 (29) мая во главе объединенной русско-прусской армии был поставлен генерал-фельдмаршал Михаил Богданович Барклай де Толли.

Русская армия продолжала отступление, но положение Наполеона становилось хуже с каждым днем. Резервов у него не было. Пришло известие, что испанская армия, поддержанная английским десантом и английскими деньгами, выбила Жозефа Бонапарта из Мадрида и уже почти весь Пиренейский полуостров для французов потерян.

Наполеон понимал, что еще несколько таких кровавых побед, как при Люцене и Бауцене, и его новая армия просто перестанет существовать. Потери от дезертирства и болезней были даже выше, чем от боев. Снабжение французских войск было скверным, и все их пропитание зависело от грабежа местного населения. Стремясь выиграть время, Наполеон согласился на предложенное союзниками Плейсвицкое перемирие, которое продлилось два месяца. Он рассчитывал накопить силы, изыскать резервы и в одном сражении разгромить русско-прусскую армию.

Но за это время к союзу против Наполеона присоединилась Австрия. Союзники получили огромную денежную субсидию от Англии: Пруссия – 4 миллиона рублей, Россия – 8 миллионов. А в ставку Александра I прибыл заклятый враг Наполеона – генерал Моро.

Жан Виктор Моро

(1763–1813)

Считался одним из самых талантливых генералов Французской Республики. Однако Наполеон, видевший в Моро соперника, обвинил его в участии в заговоре. Генерал был приговорен к тюремному заключению, которое император заменил изгнанием. Несколько лет прожил в Северной Америке. В 1813 году по приглашению русского царя явился в расположение русской армии.

Моро не счел возможным поступить на службу в русскую армию, как это сделали другие генералы, в разное время бежавшие от Наполеона. Но он согласился помогать Александру советами – как человек, хорошо знавший Наполеона. На первом же военном совете он сказал:

– Избегайте сражений с теми войсками, которыми командует сам император. Атакуйте лишь его маршалов. И еще – после поражения никогда не заключайте перемирий. В них вся его сила.

Время перемирия заканчивалось. Война начиналась вновь, и теперь перевес, хотя и небольшой, был на стороне антифранцузской коалиции. Но, хотя к России уже присоединились Пруссия, Австрия и Швеция, основную тяжесть этой войны нес на себе русский солдат.

Александр I понимал, какую ношу взвалил он на своих воинов. Ценой невероятных жертв они освободили Родину, а теперь им предстояло сражаться за освобождение Европы. Но конец владычеству Наполеона в Европе могла положить только его армия. Лишь окончательная победа в этой войне могла гарантировать России мир на многие годы вперед.

…Дождь барабанил по крыше палатки. Глядя в залитое потоками воды окно на своих солдат, пытающихся на биваке как-то укрыться от дождя и ветра, Александр с горечью говорил генералу Моро:

– Сколько трудностей должна армия перенести в эту ночь! И сколько еще будет таких ночей! Как же мне не любить военных и не предпочитать их тем господчикам, которых я вижу иногда из окон Зимнего дворца, когда они, отоспавшись на мягкой постели, часу в одиннадцатом идут по бульвару к своим должностям… Можно ли сравнить эту службу с военной!

В штабную палатку вошел встревоженный князь Волконский.

– Ваше величество, к вам… э-э… гонец…

– Прошу меня простить, генерал… – обратился император к Моро. Тот, отдав легкий поклон, немедленно вышел из палатки вместе с Волконским. Туда вошел человек, настоящее имя которого было известно только императору. Дорожный плащ и треуголка, которую он держал в руке, были насквозь мокрые, ботфорты заляпаны грязью. Гонец поклонился.

– Ваше Величество, у меня срочное сообщение из Вены! Австрийцы хотят мира с Наполеоном… После двух наших поражений при австрийском дворе не очень верят в победу. Да и неизвестно, желают ли они ее. Австрийский министр иностранных дел Меттерних ведет переговоры с кабинетом Наполеона.

Александр помолчал, раздумывая.

– Два поражения подряд! И это после того, как французская армия была полностью уничтожена!

Гонец добавил:

– Боюсь, что еще одно приведет к тому, что Австрия выйдет из союза.

Австрийский император Франц I приходился Наполеону тестем – его дочь Мария-Луиза была женой французского императора, а внук – сыном и наследником. Сам Франц не любил и страшился Наполеона, но еще больше он боялся русского влияния в Европе – после того как Наполеон падет. Австрийцы не хотели ни владычества Наполеона, ни его отречения. Пугая Наполеоном соседей, а самого Наполеона – своими войсками и союзниками, император Австрии сам хотел править в Европе.

27 июня (9 июля) австрийский министр иностранных дел Клеменс фон Меттерних встретился с Наполеоном. Беседа длилась восемь часов. Меттерних передал французскому императору условия австрийского кабинета: Франция возвращается в границы 1799 года, оставляя за собой, помимо собственно французской территории, Савой, Люксембург, Бельгию и некоторые княжества Западной Германии. Наполеон был крайне возмущен и попытался, по своему обыкновению, запугать собеседника:

– Вы хотите войны? Хорошо же, будем драться! Мы встретимся в Вене. Сколько же вас, союзников? Четверо, пятеро, шестеро, семеро? Чем больше вас будет, тем я буду спокойнее!

Но Меттерниха запугать было трудно. Он спокойно ответил:

– Мир или война – в руках Вашего Величества. Сегодня вы еще можете заключить мир, завтра, возможно, будет уже поздно.

И тогда у Наполеона сдали нервы.

– Чего же хотят от меня? Чтобы я покрыл себя позором? Никогда! Я предпочту умереть, нежели уступить пядь земли! Ваши цари, рожденные на престоле, могут двадцать раз быть разбиты и все же вернуться в свои столицы. Мне этого нельзя, ибо я вышел из своих солдат.

Меттерних невозмутимо наблюдал, как беснуется император. А тот, не замечая ничего, продолжал кричать:

– Вы не солдат и не знаете, что делается в душе солдата! Я вырос на бранном поле, и такого, как я, мало тревожит жизнь миллиона человек!

Меттерних сделал необходимые выводы. Но до поры до времени сообщать о них не счел нужным. И, пока в Трахенберге союзники выстраивали план войны, в Праге готовился мирный конгресс. Правда, Меттерних все время устраивал какие-то проволочки: сначала было объявлено, что у французского посла Коленкура недостаточно полномочий, потом – что нужно заранее выработать четкий протокол переговоров… А когда все было готово, Меттерних вдруг объявил: конгресс закрыт, Австрия объявляет Франции войну.

Но Наполеон все еще был уверен, что его энергии вполне достаточно, чтобы повернуть историю вспять и снова диктовать свою волю всей Европе.

– Русские думают, что союз с Австрией им поможет, – самодовольно сказал он Мюрату. – Как бы не так! Австрия сбежит от них при следующем поражении… Которое не заставит себя ждать!

Александру I доставили секретное сообщение из Вены. Прочитав депешу, император передал ее Волконскому.

– Ну, Австрия! – возмутился князь. – Что за страна? Как предавали, так и предают…

Александр заметил:

– У них своя империя, у нас своя.

Волконский все не мог успокоиться.

– Прав был покойный Кутузов – воротимся с рылом в крови. С такими-то союзниками…

– Кутузов был солдатом, – возразил Александр. – А мы с вами – государство. Что было бы с Россией, если бы Наполеон начал свой поход не от Немана, а от Днепра? Наша цель – отодвинуть границу империи нашей на запад. И для этого стоит сейчас умирать. Второго нашествия я не допущу. Ни французского, ни австрийского… Чтобы ни один иностранный солдат на сто верст не приблизился к русской границе!

– Но что делать с Австрией? – спросил Волконский.

Александр улыбнулся.

– Нужно заставить Австрию сражаться. Пусть все союзные войска возглавит австрийский фельдмаршал. Например, Шварценберг.

…Нескончаемый мелкий дождь укутывал белесой пеленой немецкую деревушку. Два друга-генерала, Ермолов и Остерман-Толстой, скептически разглядывали колонны австрийских солдат в белых мундирах. Ермолов пробурчал:

– Союзнички пожаловали… Вот увидишь, Сашка, назначат нам командующим австрияка. В белом, мать их, мундире!

– А хоть бы и австрияка, – возразил Остерман. – Какая разница? Наши немцы лучше, что ли?

– Ну то хоть свои. Ручные, – ухмыльнулся Ермолов. – Барклай вон на меня даже не обижается… Почти…

– А вот ты, Алеша, будь ты царь, кого назначил бы командующим?

– Будь я царь? – Ермолов задумался. – А вот Карпова назначил бы. Карпов!

Карпов тут же бодро вытянулся перед ним в струнку.

– Скажи-ка мне, есаул Карпов, кабы был ты главнокомандующий, за сколько дней с французом бы управился?

– За неделю, Ваше высокопревосходительство! – не раздумывая отрапортовал есаул. Остерман-Толстой засмеялся. Ермолов удивился:

– За неделю? Однако! Это как же?

Карпов принялся объяснять, загибая пальцы:

– В понедельник – распустил бы австрияков по домам. Во вторник – прусаков по домам. Потом – наших штабных немцев туда же. Этих – в три дня, числом будут поболе. А в субботу аккурат мы с Самойловым вам Бонапарта бы и доставили. Верно, Самойлов?

– Так точно, ваше благородие! – гаркнул Самойлов. – В субботу!

– Погоди-ка, – остановил Карпова Остерман-Толстой. – Ты же говорил – за неделю. А в воскресенье что ж?

– Как что? – удивился Карпов. – Самойлов, доложи!

– В воскресенье – Божественная литургия и парад, ваше высокопревосходительство! – доложил Самойлов.

От хохота генералов заволновались лошади. Карпов скромно улыбнулся. Отсмеявшись, Ермолов отвел Карпова в сторону:

– Это с твоими казаками вчера прусаки подрались?

– Никак нет! Как можно, Алексей Петрович! – возмутился есаул. – Это мы с ними! Третий день сухарей нет. Чем людей кормить? А сапоги… Самойлов, покажи.

Самойлов, вытащив ногу из грязи, продемонстрировал рваный сапог, перемотанный веревкой.

– Ладно, ступайте, – сказал Ермолов. – Я распоряжусь. Будут вам и сапоги, и сухари…

– И сена бы еще, ваше высокоблагородие! – встрял Самойлов.

– Самойлов! – гневно зашипел есаул. Но генералы, посмеиваясь, уже уходили к штабному дому.

– Вот мне за тебя перед господами срам один! Сена ему нет… Так давай в село, да поживее! А не от генералов ждать…

Численность русской армии в Европе уже достигла 173 тысяч человек. Всю эту массу войск следовало обувать, одевать, кормить, снабжать боеприпасами и кормом для лошадей. Армия находилась далеко от России, но командование делало все возможное для снабжения войск.

В начале заграничной кампании в армию из Петербурга было доставлено 54 тысячи мундиров и шинелей. В Польше и Германии закуплено 740 тысяч аршин сукна. В тылу устраивались швальни – швейные мастерские. В особенности заботились об обуви. В Саксонии армия закупила сапожного товара на 100 тысяч пар сапог. Много обуви было захвачено у французов, но почти вся она оказалась для русских солдат попросту узка.

Продовольствия при войсках полагалось иметь на десять дней: на четыре дня в ранцах солдат и на шесть – в обозах. Провизию обязались поставлять пруссаки и австрийцы, но доставлялась она в малом количестве и не вовремя. Доходило порой до драк за провиант между солдатами союзнических армий. В походных условиях хлеб быстро портился, и предпочтение отдавалось сухарям. В Польшу пришел транспорт в 3000 подвод, который доставил в армию около 100 тонн сухарей. Кроме того, пекли хлеб и сушили сухари прямо в войсках. На маршах солдаты часто болели, и при каждой дивизии имелся передвижной лазарет. В Пруссии и Силезии больных отправляли в прусские госпитали с платой 70 копеек в сутки за больного. Тяжелая война продолжала забирать и деньги из казны, и человеческие жизни.

К лету 1813 года союзники имели 492 тысячи солдат и 1383 орудия. У Наполеона – 440 тысяч солдат и 1200 орудий. Войска антифранцузской коалиции разделились на три армии: Северную под командованием шведского кронпринца Карла Юхана (он же бывший маршал Франции, гасконец Жан-Батист Жюль Бернадот), Силезскую под командованием прусского фельдмаршала Гербхарта фон Блюхера и Богемскую под командованием австрийского фельдмаршала Карла Филиппа Шварценберга. Русские войска были распределены между этими армиями. Четвертая, резервная армия под командованием Бенигсена формировалась в Польше.

По общему согласию русского, австрийского и прусского монархов главнокомандующим всеми силами союзников был назначен фельдмаршал Шварценберг.

Карл Филипп цу Шварценберг

(1771–1820)

Австрийский фельдмаршал и генералиссимус. В 1812 году, когда Австрия была союзником Франции, командовал австрийским корпусом в составе армии Наполеона и участвовал во вторжении в Россию, действуя против войск генерала Тормасова. Сумел избежать больших сражений с русскими войсками, но прикрывал отступление французской армии.

Рассматривая новоназначенного главнокомандующего, Ермолов с язвительной ухмылкой заметил Остерману-Толстому:

– Ну что? Поздравляю с новым командующим!

Остерман ответил ему в тон:

– Коли он будет воевать, как в России против нас воевал, то мы с Бонапартом и за десять лет не управимся.

– Точно! – согласился Ермолов. – Вот бы еще Тормасова сюда, от которого он год назад по всей Белоруссии бегал… То-то была бы встреча!

Шварценберг был храбрым солдатом, но весьма посредственным полководцем. К тому же и положение его было чрезвычайно трудным: при армии находились три монарха. В главном штабе не утихали вечные споры между русскими, пруссаками и австрийцами, и Шварценберг вынужден был больше хитрить и лавировать, чем командовать.

Александр I, вежливо улыбаясь союзникам и главнокомандующему, тихо говорил Волконскому:

– Пусть командует. Когда казаки будут гулять по Елисейским Полям, Австрия станет посговорчивей. Там посмотрим, кто хитрее. А сейчас нужна хотя бы одна победа…

В полночь на 30 июля (11 августа) во французскую армию было передано объявление о прекращении перемирия. Война запылала снова… Наполеон, узнав о назначении Шварценберга, долго и с удовольствием хохотал.

– Этот человек своим званием маршала обязан мне… Этот их союз снова рухнет после двух-трех наших побед. Хотя, пожалуй, хватит и одной. Со Шварценбергом можно считать, что она уже у меня в кармане! Он и так не отличается особыми талантами, а с учетом тайных указаний из Вены и вовсе будет больше демонстрировать, чем воевать. Австрийцев можно сбросить со счетов. А шведы – чепуха! Можно подумать, я не знаю Бернадота! Он, конечно, не трус, гасконцы трусами не бывают, но теперь будет топтаться на месте. – Вспомнив про Бернадота, Наполеон еще больше развеселился: – Как забавно! У них что – своих маршалов нет вовсе? Только мои?

Мюрат решил поддать жару:

– Сир, я слышал, что император Александр пригласил еще и генерала Моро…

Но это известие Наполеону смешным не показалось. Он мгновенно разозлился:

– Моро? И Моро с ними?! Этот жалкий предатель?

Настроение императора было испорчено.

– Когда-то он был хорош… Но предатели всегда кончают плохо! Моро! Черт побери!

Александр I внимательно слушал советы генерала Моро, который хорошо знал сильные и слабые стороны Наполеона.

– Наполеон будет бить ваши армии по частям, – говорил Моро. – Но у него есть слабое место – Дрезден. За сотни лье от Парижа ему нужны запасы этого города. Возьмите Дрезден – и вы возьмете Наполеона.

Наполеон действительно считал Дрезден наиболее важным для себя городом. Здесь были собраны запасы продовольствия на два месяца для 300 тысяч человек его армии. Дрезден был прекрасно укреплен – гарнизон всего в 30 тысяч человек мог держаться в нем до 15 дней. Этот город был сердцем Саксонии – и сердцем наполеоновской армии.

– Только не потерять его! – говорил Наполеон. – Пусть меня отрежут от Рейна, лишь бы не отрезали от Дрездена!

Наполеон двинулся на Силезскую армию Блюхера, рассчитывая быстро ее разгромить, а затем нанести удар по Богемской армии Шварценберга. Узнав о приближении французов, Блюхер отступил. Наполеон начал преследование, когда ему сообщили, что армия Шварценберга приближается к Дрездену. Император немедленно развернул войска обратно. Русские казаки перехватили гонца из Дрездена – адъютант маршала Сен-Сира не разбирая дороги, сломя голову скакал к Наполеону. Из захваченных при нем бумаг стало известно, что на пути к Лейпцигу французских войск нет вовсе, а Дрезден занят лишь слабыми силами.

– Дрезден нужно брать, пока там нет Наполеона, – решительно объявил генерал Моро.

И все с ним согласились. Александр торопил Шварценберга, но союзным частям понадобилось целых пять дней, чтобы преодолеть 70 километров до Дрездена.

13 августа 1813 года под Дрезденом сосредоточилось уже 60-тысячное русско-австрийское войско. Город обороняли лишь 40 тысяч солдат генерала Сен-Сира. Казалось – один энергичный штурм, и город будет взят. Однако союзники сомневались.

Император Александр I сказал:

– Наших сил недостаточно, чтобы взять город. Выйдет бессмысленное кровопролитие, и ничего больше. Где остальные войска? – обратился он к главнокомандующему.

– Армия на марше, – отвечал Шварценберг. – Я полагал предпринять штурм немедленно, но как будет угодно Вашему Величеству.

Моро, горячась, забыл о субординации:

– Город был бы в ваших руках! – бросил он Шварценбергу. – Атаковать нужно сейчас. Кому нужна армия, которая проходит пять лье за пять дней?

Было решено предпринять штурм на следующий день. Ночью подошли новые войска союзников. Но в это же время в Дрезден прибыл Наполеон со своей армией. Никто из союзного командования не мог предположить, что он всего за три дня сумеет пройти 115 километров.

Время было упущено, и возможность для штурма Дрездена – тоже. Однако в 11 часов утра Александр I с удивлением увидел, что войска строятся для боя. Оказалось, что Шварценберг отдал приказ о начале сражения, даже не предупредив об этом русского императора, – он просто не знал о том, что ситуация кардинально изменилась. Генералы и монархи собрались на военный совет. Послушав предложения Шварценберга, Моро не выдержал:

– Э, черт возьми, теперь я не удивляюсь, что семнадцать лет вас всегда били!

Александр I отвел Моро в сторону, чтобы не допустить скандала.

– Генерал, генерал, держите же себя в руках, мы все в трудном положении…

Но Моро не мог успокоиться:

– Ваше Величество! Этот человек потеряет все! И вы – вместе с ним!

Споры среди командования не прекращались. В 4 часа пополудни прозвучал сигнал – три пушечных выстрела, и войска пошли на штурм, даже не имея четкого приказа о целях наступления… Укрепления Дрездена выдержали эти слабые атаки, и союзники отступили.

Моро осматривал позиции, странно выделяясь своим элегантным штатским костюмом – не поступив на русскую службу, он не носил мундира. Среди пленных французов он вдруг заметил старого знакомца и окликнул его:

– Легран? Это ты?

Пленный с удивлением посмотрел на Моро – и отвернулся. Молодой русский солдат из конвойных заинтересовался:

– Что, знакомец?

Моро подошел к пленному.

– Легран, ты меня не узнаешь? Мы были вместе в Италии. Помнишь Нови?

Пленный, не оборачиваясь, ответил:

– Я был там с генералом Моро. А вас, сударь, я не знаю и не желаю знать…

Моро, смутившись, отошел. Русский солдат решил его ободрить:

– Обознался, видать. Не серчай. Война, брат. Всех разве упомнишь?

Ночью пошел сильный дождь. Французы были укрыты от него в домах Дрездена, а союзная армия в тягостном настроении мокла и мерзла на биваках у городских стен. Укрытия не было, продовольствия тоже. Среди солдат ходили слухи о грядущем отступлении.

На следующий день Шварценберг приказал повторить штурм.

Снова шел дождь. Ружейный порох намокал, стрелять было невозможно, и солдаты шли вперед по грязи, полагаясь лишь на свои штыки. Зато не смолкала орудийная канонада.

Наполеон, заметив в подзорную трубу группу генералов на холме, крикнул артиллеристам:

– Видите вон ту группу? Поверните орудия! Весь огонь по этому холму!

Наполеон не мог видеть, кто именно из военачальников там находился. Но в войсках долго ходила легенда, что, издали узнав Моро, он сам зарядил ядро и сам навел на него пушку… Ядро оторвало генералу Моро правую ногу и раздробило левое колено. В госпитале ему ампутировали обе ноги, но через две недели генерал скончался. В 1814 году, уже после падения Наполеона, ему было посмертно присвоено звание маршала Франции.

Жан-Виктор Моро погребен в католической церкви Св. Екатерины на Невском проспекте в Санкт-Петербурге. На другом конце Невского, в Александро-Невской лавре, покоится прах другого полководца – Александра Суворова, который сражался с Моро в Северной Италии. Таким образом, два командующих враждебными армиями похоронены в одном городе и на одной улице, но в противоположных ее концах.

Когда раненого генерала Моро несли на носилках, французская конница маршала Мюрата на левом фланге уже громила австрийцев. В плен попало 10 тысяч человек. Французы захватили несколько дорог, ведущих к Дрездену, перекрывая союзникам пути к отступлению.

Шварценберг колебался: он имел еще много войск в резерве, но панически боялся окружения. Русский император требовал продолжения штурма, но главнокомандующий настоял на том, чтобы отступить.

Ермолов со своими гвардейцами стоял в резерве и ждал приказа идти в атаку. Но вестовой привез ему совсем другой приказ. Ермолову понадобилось прочесть его три раза, чтобы понять.

– Как отступить? Куда отступить?

– Не могу знать! – отвечал вестовой. Ермолов, не владея собой, схватил его за грудки и заорал:

– Как отступить?! Не дрались же еще!!!

Отпустив испуганного офицера, он со злобой изорвал бумагу и бросил ее под ноги.

В это время Барклай де Толли, болезненно морщась от огорчения и неловкости, говорил Александру I:

– Ваше Величество, надобно уезжать. Немедленно. Французы уже заняли Пирнское шоссе.

– А что же резервы? – спросил Волконский. Барклай указал в сторону Шварценберга:

– Ими распоряжается вон тот человек.

Когда стоящему неподалеку прусскому королю Фридриху Вильгельму III перевели сказанное, он пришел в ярость:

– Черт возьми! Нужно было назначать Блюхера!

Александр I был близок к отчаянию.

– Неужели это конец? Господи, сколько трудов… Неужто все зря?..

Теперь для отступления у союзников оставалась лишь одна дорога, еще не занятая французами. Под проливным дождем на ней сошлись более 200 тысяч солдат отступавшей армии. Дорогу загромоздили обозы и повозки, колонны путались, подводы сцеплялись, перегораживая путь. Возникший хаос оглашался ругательствами на нескольких языках…

Путь в Чехию, куда отступала вся армия, шел через долины в Рудных горах. Далее дорога проходила через узкий проход, напоминающий небольшое ущелье. Если бы французам удалось перекрыть этот проход, вся армия Шварценберга была бы окружена. Чтобы захватить вход в ущелье, Наполеон направил наперерез армии союзников корпус генерала Вандама.

– Теперь они все разом будут в моих руках, – объявил он своим маршалам, глядя на карту. И добавил, обращаясь к адъютанту: – Передайте Вандаму: если он выполнит задачу, получит маршальский жезл!

– Да, мой император! – адъютант, отдав честь, поспешил выполнять приказ. Наполеон провел пальцем по карте, задержавшись на месте ущелья.

– Если Вандам сделает это, то война закончится в считаные дни.

Отступление войск Шварценберга вот-вот могло перерасти в полный разгром. Всей союзной армии вместе с русским и прусским императорами грозили окружение и плен. Гибель союзников и всей коалиции казалась неизбежной… Корпус Вандама двигался в обход союзных войск к городу Теплиц. На его пути в 40 километрах от Дрездена у города Кульм находился всего один небольшой отряд Остермана-Толстого.

– Поверить невозможно! – нервничая, Остерман-Толстой дергал поводья, и конь плясал под ним. – Ведь победа наша была бы… Все профукали… Все псу под хвост… Бежим как зайцы.

– Что делать, ваше высокопревосходительство? – растерянно спросил адъютант. – Не сдержим…

– Что делать, что делать… – раздраженно повторил Остерман-Толстой. Опять «что делать». Эх…

Он спешился и стал смотреть в подзорную трубу на приближающиеся французские войска. В точности повторялась ситуация под Островно. Но тогда они выстояли.

– Ничего не делать, – повторил Остерман свой собственный приказ. – Опять стоять и умирать…

10 тысяч русских солдат Остермана-Толстого стояли на пути 35-тысячного французского корпуса генерала Вандама – как триста спартанцев царя Леонида в Фермопильском ущелье. Солдаты тихо переговаривались:

– Пресвятая Богородица!.. Задавят нас тут, как в мышеловке.

– Не зуди! Не задавили до теперича, не задавят и присно…

– И во веки веков, аминь…

Отряд Остермана-Толстого закрепился у селения Пристен, перекрыв дорогу на выходе из ущелья. Первая атака французов была отбита – узкое ущелье не позволяло им развернуть наступление в полную мощь. В 12 часов дня Вандам начал новый штурм. И в это время к отряду Остермана пришло подкрепление – гвардейская дивизия генерала Ермолова.

– Что, Сашка, – весело обратился к другу Ермолов, – стоишь и умираешь? Что не весел?

– Ты-то чему рад? – спросил Остерман, не отрываясь от подзорной трубы.

– Так ведь драка! Я-то уж думал…

Слова Ермолова заглушил вой летящего ядра и грохот взрыва. Все вокруг засыпало землей. Отряхнувшись, Ермолов увидел, что Остерман, в крови, лежит на земле.

Первое ранение Остерман-Толстой получил в 1807 году – французская пуля навылет пробила ногу. При Бородине на батарее Раевского он был контужен. 9 мая 1813 года под Бауценом – ранен пулей в плечо. Теперь французское ядро перебило Остерману-Толстому левую руку.

Когда Ермолов и офицеры перекладывали Остермана на носилки, он, морща губы в слабой улыбке, с трудом произнес:

– Принимай командование, Алеша. Я, кажется, отвоевался…

– Врешь! Рука – ерунда. Заживет! Доктора живо тебя починят. – Ермолов пытался бодрится, но видел, что дело плохо: перебитая рука висела плетью.

…Остерман очнулся уже в санитарной палатке.

– Чего набежали? Кто это, Егоров?

– Дохтуры, выше высокопревосходительство, – пояснил адъютант.

– Дохтуры… – Остерман, скрипя зубами, взглянул на то, что осталось от его левой руки. Обвел взглядом четырех хирургов и выбрал самого молодого.

– Вот ты! Твоя физиономия мне нравится. Отрезывай мне руку…

Санитар поднес к его губам кружку с водкой.

– Нужно выпить… Чтоб полегче…

Остерман здоровой рукой отвел кружку.

– К черту… Мне не привыкать. Нечего водку переводить… Егоров! Прикажи песенникам… Мою любимую…

Пока Остерману ампутировали левую руку, за полотняной стенкой санитарной палатки пятеро солдат изо всех сил пели для своего командира. Пели и старались не плакать. А перед входом в ущелье генерал Ермолов командовал своим и Остермана отрядами. Солдаты и гвардейцы стояли насмерть. Все атаки французских войск Вандама были отбиты. К вечеру прибыли основные войска русской армии, при которых находились командующий Барклай де Толли и император Александр.

– Чьи это войска? – спросил император.

– Остермана и Ермолова, Ваше Величество! – ответил Барклай, глядя в подзорную трубу.

– Нужно поддержать их боем. Еще одно поражение – и всю войну можно считать проигранной…

– Это не поражение, Ваше Величество… – медленно произнес Барклай. – Совсем не поражение.

При поддержке кавалерии генерал-лейтенанта князя Дмитрия Голицына Ермолов выстоял. Но Вандам не ушел далеко, и опасность для всей союзной армии еще не миновала. Барклай нашел Ермолова в лагере – тот сидел на барабане, и денщик прямо на нем зашивал рукав мундира.

– Генерал, хочу передать вам благодарность от государя… И от себя лично… Благодарю за мужество… – сказал Барклай Ермолову.

– Вам его у меня не занимать, – с улыбкой отвечал Ермолов.

– Вы ранены?

– Какой там, к черту, ранен! Не поверите – рукавом за штык зацепился. Новый мундир…

Барклай обвел взглядом поле.

– Что вы думаете обо всем этом?

– Думаю, что можно их прихлопнуть… – сказал Ермолов, подкрепляя слова жестом.

– Что-что? – не понял Барклай.

– Да вот что… Никита, карту! Взгляните-ка, Михаил Богданович…

На следующий день русские войска неожиданно атаковали правый фланг войск Вандама. Австрийские части начали обходить его левый фланг. В тыл французам вышли прусские части генерала Клейста. В считаные часы французский корпус был полностью окружен. Вандам пытался пробиться, но безуспешно. К двум часам дня 10 тысяч французских солдат во главе со своим генералом сдались в плен. Генерала Вандама пленил лично есаул Карпов. Он немного говорил по-французски.

– Казачьего полка есаул Карпов. Вашу шпагу!

– Генерал Жозеф Вандам, – неохотно представился пленный и протянул Карпову шпагу. Из-за плеча Карпова выглядывал Самойлов. Держа перед глазами бюст Наполеона, он вглядывался в лицо генерала.

– Этот человек принимает меня за императора? – хмуро спросил Вандам. Карпов оглянулся на Самойлова и пояснил на плохом французском:

– Нет, он думал, что возит с собой портрет генерала Вандама… И теперь разочарован…

Когда Вандама увели, расстроенный Самойлов подошел к Карпову.

– Ваш-бродь, это ж не он. Только зазря гнедую загнал.

– Это, Самойлов, сам генерал Вандам. Наипервейший Наполеонов приятель. Как пить дать Георгия получишь.

Но Самойлов все равно был недоволен.

– Вам-дам… Тьфу! Придумают же имя человеку…

Сражение под Кульмом стало первой крупной победой союзных войск. На поле боя прибыли русский император и король Пруссии Фридрих-Вильгельм III. Пораженный мужеством русских войск, прусский король приказал вручить всем без исключения русским солдатам и офицерам, участникам битвы, особую награду – Кульмский крест.

Единственной солдатской наградой в Пруссии был Железный крест, однако он вручался только прусским подданным за определенные воинские заслуги. Поэтому для русских солдат король Пруссии учредил особый Кульмский крест. От Железного креста он отличался лишь тем, что на нем не было даты и вензеля короля. К награждению было представлено 12 066 человек. Весь комплект наград был изготовлен лишь к 1815 году. К этому времени в живых из участников сражения оставалось лишь 7131 человек, которым и была вручена эта награда.

Но победа и известие о награждении настолько воодушевили русских солдат, что прямо на поле боя они самостоятельно начали изготавливать кресты и нашивать на мундиры. Материалом служили кирасы французской кавалерии, которые во множестве остались на поле боя вместе со сраженной французской конницей.

Из записок Дениса Давыдова: «Знаменитая Кульмская битва, которая в первый день этого великого по своим последствиям боя принадлежала по преимуществу Ермолову, служит одним из украшений военного поприща сего генерала».

Генерал-лейтенант Алексей Петрович Ермолов за подвиг при Кульме прямо на поле сражения получил почетное оружие – золотую шпагу с бриллиантами и надписью: «За храбрость», а позже – орден Св. Александра Невского и прусский крест Красного орла 1-й степени. Генерал от инфантерии Александр Иванович Остерман-Толстой, кроме Кульмского креста, был награжден орденом Св. Георгия 2-й степени и австрийским орденом Марии-Терезии. На соболезнования императора по поводу потерянной руки Остерман ответил:

– Ваше Императорское Величество! Быть раненому за Отечество весьма приятно, а что касается левой руки, то у меня остается правая, которая мне нужна для крестного знамения, знака веры в Бога, на коего полагаю всю мою надежду.

Из дневника Ивана Лажечникова, адъютанта Остермана-Толстого: «Гордись, Россия! Дух сынов твоих победил величие Греции и Рима. Ты не имеешь более нужды, в пример питомцам твоим, указывать на родину Леонидов и Сципионов: ты перенесла ее с сими Героями на священную твою землю. Потомство твое при новых непомерных подвигах мужества не будет более говорить: они сражались и умирали, как спартанцы при Фермопилах. Нет! Сыны и внуки наши скажут тогда: они сражались и побеждали, как русские под Кульмом».

После награждения Остерман не преминул заметить Ермолову:

– Как видишь, Алёша, не все немцам кресты.

Ермолов невесело усмехнулся.

– Теперь, кажется, дело пойдет. Австрийцы-то в ум вошли. Шварценберг, говорят, прямо рвется в бой.

Остерман слабо улыбнулся:

– Да, теперь, думаю, наладится. Ты приглядывай за ними, без меня-то…

Победа под Кульмом давала повод надеяться на перелом в войне. В боевых действиях на три недели наступила передышка. Противники собирались с силами. В это время стратегическое положение армии Наполеона значительно ухудшилось. В сражениях и изнуряющих маршах от плохого снабжения и болезней она потеряла значительно больше солдат, чем армии союзников. За август и сентябрь только от болезней и дезертирства армия Наполеона лишилась 180 тысяч солдат.

В первых числах октября союзники, усиленные свежими подкреплениями, перешли в наступление. Наполеон, оставив в Дрездене сильный гарнизон, направил свои войска к Лейпцигу. Здесь 4 (16) октября 1813 года он встретился со всеми силами союзников. Превосходство было за союзной армией, но многие ее войска еще не успели подойти к городу.

По разным источникам, к началу битвы союзники имели около 200 тысяч человек и 893 орудия. Наполеон – от 155 до 175 тысяч человек и 717 орудий. На главном же участке сражения, у деревни Вахау, Наполеон сосредоточил 112 тысяч солдат. Из-за распоряжений Шварценберга союзники имели здесь только 84 тысячи человек, то есть при общем превосходстве в силах именно здесь они оказались на 25 тысяч слабее.

Александру I не давала покоя медлительность и нерешительность действий главнокомандующего – австрийского фельдмаршала Шварценберга.

В штабной палатке, размеренно постукивая циркулем по карте, Шварценберг разъяснял свой план:

– Я полагаю перевести войска на левый берег вот к этим болотам между реками Плейсой и Эльстером. Оттуда атаковать правый флаг неприятеля. Часть войск атакует с запада, а часть – с севера, совместно с Силезской армией…

– Как вы сказали? – переспросил Барклай. – К болотам? Раздробить армию и часть ее направить в болото?

Шварценберг обиженно бросил на карту циркуль. Барклай вопросительно посмотрел на Александра. Тот явно с трудом сдерживал раздражение.

– Господин фельдмаршал, – твердо сказал русский император. – Вы, оставаясь при своих убеждениях, можете распоряжаться австрийскими войсками как вам угодно; но что касается до русских войск, то они перейдут на правый берег Плейсы, где им следует быть…

После окончания совета, уже выйдя из палатки, Александр сказал Барклаю:

– Моро был прав: Шварценберг, имея все силы, может потерять все. Вся моя надежда – только на вас.

Со стороны деревни Вахау послышался глухой ропот – гул многих тысяч голосов.

– Что это? – насторожился Александр. Барклай всмотрелся в даль. Можно было разглядеть, как вдоль рядов французских солдат скачет рысью всадник на белом коне.

– Это прибыл Бонапарт, Ваше Величество. Войска приветствуют его.

На следующий день к 9 часам утра Наполеон приехал на высоту у деревни Вахау. В десятом часу все три союзных монарха – русский, австрийский и прусский – прибыли на высоту Вахберг в трех верстах от ставки Наполеона. Войска Барклая двинулись в атаку, когда по ним вдруг ударила скрытая ранее французская батарея. Сто орудий генерала Друо одновременно открыли огонь… Дома в деревне буквально сносило, словно бешеным ураганом. Русские в полчаса потеряли половину своих войск. Французам ответила русская артиллерия. Тогда Друо добавил к своим ста орудиям еще шестьдесят… Это была самая страшная пушечная дуэль за все известные ранее войны. Земля дрожала от нестерпимого, оглушительного рева. В Лейпциге, за восемь верст от поля сражения, в окнах звенели стекла. Целые подразделения сметало огнем. Сотни, тысячи убитых и раненых…

В это время Мюрат готовил атаку французской кавалерии. 80 эскадронов было собрано у Вахау для прорыва русских позиций. На одно построение этой массы ушло два часа. Когда батарея Друо прекратила огонь, вся эта бесчисленная масса конницы ударила по войскам Барклая де Толли. По разным оценкам, в бой двинулись от 8 до 12 тысяч всадников. В считаные минуты они захватили русскую батарею, изрубив всю прислугу. Центр позиции был прорван. Французская конница находилась уже в 80 метрах от того места, где стояли все три монарха союзных держав. 80 метров отделяло Мюрата от того, чтобы захватить в плен все командование союзной армии. Битва и вся военная кампания могли закончиться в течение часа.

Наполеон, как всегда, внимательно следил за ходом сражения в подзорную трубу.

– Пошлите к бургомистру Лейпцига, пусть звонит во все колокола, – приказал он. – Это победа!

Но в это время генерал-адъютант граф Орлов-Денисов отправил командира лейб-казачьего полка полковника Ефремова в атаку на конницу Мюрата. Казаки, вооруженные только пиками и шашками, ударили во фланг закованным в железо кирасирам. Ефремов, надрываясь, кричал своим:

– Коли их в подмышку и под пузо! Коли!

Силы были явно неравны, но казаки, лихо подкалывая кирасиров за пределами защиты кирасы, внесли смятение в ряды Мюрата. Он развернул конницу, чтобы отразить удар. Этого времени хватило, чтобы к русским прибыли подкрепления. Александр I раньше других понял, что в битве наступил критический момент. Он приказал послать в бой батарею Сухозанета, дивизию Раевского и прусскую бригаду Клейста. Русские сомкнули ряды. И когда стопушечная батарея русского генерала Сухозанета открыла огонь, Мюрат начал отступать.

Из своей ставки на холме Наполеон видел, как пришли в движение резервы союзников, как свежие кавалерийские дивизии остановили Мюрата и буквально вырвали у него уже торжествуемую им победу. Ему доложили:

– Сир, справа австрийцы идут вперед!

– Гвардию в огонь! – приказал Наполеон.

Австрийцы были отброшены. Их генерал граф Мерфельд попал в плен, но весь план разгрома русских позиций провалился. Всего за один день сражения армии лишились от 60 до 70 тысяч человек, однако кто победитель, так и не было ясно. Ночью к союзникам подошли свежие силы Бернадота и Беннигсена. Теперь они имели двойное численное преимущество над силами Наполеона. Понимая тяжесть своего положения, Наполеон отпустил пленного австрийского генерала Мерфельда, чтобы он передал союзникам предложение мира. Но Александр хорошо помнил совет генерала Моро – не заключать перемирия с Наполеоном.

– Ответа не будет, – сказал он.

На следующий день обе стороны подбирали раненых и хоронили убитых. 6 (18) октября в 8 часов утра Барклай де Толли двинул свои колонны к Лейпцигу. Деревни у города переходили из рук в руки по несколько раз. Приходилось штурмовать или защищать каждый дом, каждую улицу, каждую пядь земли. Русские солдаты графа Ланжерона штурмовали деревню Шёнефельд, дома и кладбище которой, обнесенные каменной стеной, были прекрасно приспособлены к обороне. Ланжерон сам повел солдат в штыковую и после страшной рукопашной схватки овладел селением. Однако французские резервы выбили русских с этой позиции.

Корпуса Клейста и Горчакова ворвались в деревню Пробстейд. Против них была брошена Старая гвардия, которую повел в бой сам Наполеон. Французы выбили союзников из Пробстейда и двинулись в атаку на главные силы австрийцев. Под ударами гвардии линии союзников уже были готовы рассыпаться. Но в самый разгар битвы Наполеон узнал, что саксонцы его предали. Панический ужас от разыгравшейся битвы, общее нежелание сражаться немцам против немцев, ослабление влияния Наполеона привели к тому, что вся саксонская армия, сражавшаяся в рядах его войск, перешла на сторону союзников. Империя рушилась прямо во время боя.

Битва продолжалась до самой ночи. Французы смогли удержать все ключевые позиции обороны, но император понял, что еще один день он не выстоит. Ночью во французском штабе шло совещание. Маршал Ней сказал:

– Мы вряд ли прорвемся, но можем обороняться за городскими стенами всеми силами.

Наполеон возразил ему:

– Вспомните Красный и Березину: мы вырвались там и прорвемся здесь! Маршалы Макдональд и Понятовский должны держаться в городе. Остальным – отступление.

Ночью с 6 (18) на 7 (19) октября французы начали скрытно покидать Лейпциг. Утром войска союзников пошли на штурм города. Французская армия все еще покидала Лейпциг. Пехота перемешалась с кавалерией, обозные фуры – с артиллерией. Войска переходили через реку Эльстер по единственному мосту в центре города. Мост был заминирован французами на случай прорыва союзников. Командиру саперов был дан строгий приказ: «При первом появлении русских вы должны поджечь фитили и взорвать мост».

Французские части буквально протискивались через западные ворота. Сам Наполеон со штабом с трудом выбрался из города, где уже рвались ядра и свистела картечь. Русские войска захватили восточный пригород Халлес, пруссаки – пригород Гриммас, южные ворота были взяты войсками Беннигсена. Несколько русских стрелков уже заняли дома у моста. Завидев русские мундиры, командир саперов закричал:

– Фитили поджечь!

Один из саперов попытался его остановить:

– Но там еще наши…

– У меня приказ! – кричал командир. – Поджигай!

Когда мост был взорван, внутри города оставалось еще около 30 тысяч французов во главе с маршалами Макдональдом и Понятовским. Солдаты и офицеры бросались в реку. Многие, в том числе маршал Макдональд, сумели ее переплыть. Но берег был слишком крут, и люди порой просто не могли на него выбраться. Огромное количество солдат и офицеров, в том числе и маршал Понятовский, утонуло. К часу дня город был полностью взят союзными войсками. В уличных боях погибли 13 тысяч французов. 11 тысяч человек, в том числе 20 дивизионных и бригадных генералов, попали в плен.

Так закончилось величайшее из сражений эпохи, названное Битвой народов. Около полумиллиона человек участвовали в этой битве. 130 тысяч были убиты и ранены, из них 23 тысячи – солдаты русской армии. Но Наполеон ушел за Рейн, покинув пределы европейских государств. Его империя рушилась. Он опять бежал во Францию, чтобы снова собирать армию, снова требовать от своей страны напряжения последних сил. Он все еще не сдавался…

Ермолов провожал графа Остермана-Толстого, покидающего армию, – он отправлялся в отпуск, на лечение.

– А славная битва была. Жаль, Сашка, ты не видал!

– Ничего, на мой век хватит. Как-то ты один теперь? Говорят, генерал Шевич убит.

– Да, – кивнул Ермолов. – Неверовский тоже… Ядром в ногу был ранен, и двух дней не прожил. – Он тяжело задумался. – Мы с ним не больно-то ладили… Но лев был. Да… Но – уж как-нибудь управлюсь. Вон Карпов мой подсобит. Как вот ты без меня?

– Как? – Остерман улыбнулся. – А вот, пожалуй, портрет твой закажу. Буду любоваться!

Ермолову пора было возвращаться. Он приказал есаулу:

– Карпов, проводить до деревни, и тут же назад.

– Слушаю, ваше высокопревосходительство, – откозырял Карпов.

Ермолов, слегка хлопнув Остермана по здоровой руке, сказал:

– Прощай, Саша! Даст Бог, свидимся. А правую-то руку береги, сгодится еще рюмку держать…

Вернувшись в Петербург, граф Остерман-Толстой был назначен генерал-адъютантом Александра I. После его смерти не смог найти общий язык с новым императором, Николаем I, и в 1828 году был вынужден навсегда покинуть Россию. В Женеве, в его кабинете, до самой смерти генерала в 1857 году висел портрет Алексея Петровича Ермолова – живое напоминание их славного прошлого.

К ноябрю 1813 года русская армия подошла к берегам Рейна. За серой пеленой дождя скрывался противоположный берег. Там начиналась Франция. Генерал-фельдмаршал Барклай де Толли, стоя под дождем на высоком берегу, задумчиво смотрел на свинцовые воды Рейна. К нему подошел Ермолов.

– Михаил Богданович, мою палатку гвардия уж поставила. Милости прошу к нашему шалашу.

Барклай де Толли рассеянно улыбнулся.

– Благодарю, Алексей Петрович. Знаете, я видел Рейн раньше. Но никогда не видел в нем границы.

– Когда переправа? – тут же спросил Ермолов.

Барклай де Толли все с той же улыбкой легонько пожал плечами.

– Ты меня знаешь, Алексей Петрович. Не люблю спешить…

– Эх! А я бы – вот хоть сейчас на тот берег!

– Как это говорится, Алексей Петрович? «Что русскому хорошо, то немцу смерть…»

Невесело посмеявшись, оба пошли в лагерь. Русской армии предстояло в скором времени переправиться через Рейн, чтобы продолжить поход уже по дорогам Франции. Великий поход от стен сожженной Москвы до ворот Парижа…

Прошло два месяца. Русские, прусские и австрийские войска все еще стояли на Рейне. Командование объединенных сил никак не могло решиться двинуться вперед, чтобы поставить точку в этой бесконечной череде войн, которые уже 15 лет не давали покоя народам Европы.

Из воспоминаний Александра Михайловского-Данилевского, адъютанта Александра I: «Русский император не хотел долго останавливаться на Рейне, а идти прямо в Париж зимою, но союзники наши как будто оробели при виде границ Франции, вероятно, от неудачных покушений их в прежние войны».

По заснеженному берегу Рейна неторопливо ехал есаул Карпов, за ним – казак Самойлов, обвешанный кругами колбасы. Карпов, поеживаясь от ноябрьского холода, думал о чем-то своем, а Самойлов обстоятельно рассказывал о своих недавних приключениях:

– …Не дают никакого провианту. А я так думаю, коли ты уж нам союзник, то делись колбасой и с православным воинством… А он мне «нихт ферштейн, нихт ферштейн» – дескать, была колбаса, да вся вышла. Ну я, натурально, ему по морде, значит, хотя колбасу эту не шибко жалую. Так я ему кулаком в рыло двинул и спокойно так говорю…

Карпов не слушал. Он остановил коня над Рейном и смотрел вдаль, сквозь пелену мокрого снега. Самойлов тоже остановился.

– Ваш-бродь, а далеко ли отсель до Парижу-то?

Карпов подумал.

– До Парижу? Да почитай… – пожал плечами и, трогая коня, добавил: – А хрен его знает, Самойлов!

Широкий Рейн отделял русскую армию от пределов Франции. Прошел год с тех пор, как наполеоновские полчища были изгнаны из России. Вновь стояла зима. Пелена снега скрывала противоположный берег реки, куда предстояло переправиться солдатам русской армии. Тысячи верст отделяли их от родины, а война вела их все дальше. Но сейчас они уже два месяца торчали в огромном походном лагере.

Генерал-лейтенант Ермолов в своей палатке дописывал письмо домой, когда полог откинулся, впустив облако мокрого снега и замерзшего есаула Карпова.

– Виноват, ваше высокопревосходительство. Разрешите?

– Ну, входи, коль пришел. Что у тебя?

– Тут от союзников… Презент, так сказать, – и Карпов положил на стол перед Ермоловым завернутый в салфетку круг колбасы.

– Ну так тарелки давай, – распорядился Ермолов.

– Понял, сделаем!

Пока Карпов доставал из корзины посуду и хлеб, Ермолов зачитывал ему одну из бумаг, лежащую перед ним на столе.

– По донесению каптенармуса австрийского… «Русский солдат в форме Его Величества казачьего полка… отобрал у означенного каптенармуса полпуда колбасы…»

Карпов изобразил на лице полнейшее непонимание и даже возмущение.

– Опять Самойлов? – поинтересовался Ермолов.

– Что вы, ваше высокопревосходительство! Никак нет. Как можно? Это презент, передали вот, союзники…

Ермолов продолжил чтение:

– «…отобрал полпуда колбасы и бутыль рому…»

– Рому? – удивился Карпов.

– Угу. «…и нанес тому телесное оскорбление…»

– Какого рому?.. Мне про ром ничего не известно!

Ермолов достал откуда-то из-под стола бутылку. Карпов растерянно пошевелил усами.

– Это не тот, – пояснил Ермолов. – Бокалы давай.

Выпили по чарке.

– Благодарю, ваше высокопревосходительство! Сейчас бы Бонапарта… – Карпов покрутил рукой, – взять бы и додавить. А то ведь который день ни сухарей, ни мяса. Пока до Парижа дойдем, с голоду помрем.

– С Самойловым не помрем, – заметил Ермолов, закусывая колбасой. – Австрийцы да пруссаки свои Фурштадты освободили, думают, что дело сделано. Неохота им за Рейн-то идти.

Разлил по второй. Выпили.

– Этих жизнь ничему не научит, – продолжал Ермолов. – Вернись мы сейчас домой – и года не пройдет, как сызнова они под Бонапарта лягут. А ныне себя уже победителями почитают.

– А что же наш царь-батюшка?

– А это не нашего ума дело! Ты свое гляди.

– Виноват! Я только так… Разрешите идти?

– Ступай. Самойлова поблагодари да про ром спроси хорошенько.

Карпов направился к выходу. Ермолов вдруг сказал:

– Через неделю…

– Виноват? – обернулся Карпов.

– Идем за Рейн… Я так думаю.

Союзные войска были утомлены, однако не это задерживало продвижение австрийцев и пруссаков. Рейн виделся им тем рубежом, с достижением которого их война должна была кончиться. Австрийский император не желал отречения Наполеона и стремился лишь ослабить его могущество. Король Пруссии не хотел рисковать своей армией после изгнания французов из Германии. Только прусский генерал Блюхер говорил о Наполеоне: Der Kerl mus herunter («Молодчик должен пасть»). Но храбрый генерал влияния на политику не имел.

Англия тоже достигла своих целей. Ее экономическое и политическое влияние было восстановлено, и тратить деньги дальше Британия не хотела. Английский представитель лорд Каслри настоятельно предлагал императору Александру заключить мир с Наполеоном.

Роберт Стюарт, виконт Каслри

(1769–1822)

Военный министр, затем министр иностранных дел Великобритании. Во время французского вторжения в Россию отказал Александру I в поддержке. После свержения Наполеона выступал за союз Англии и Франции против России.

Встретившись с русским императором, лорд Каслри заявил:

– Время остановить войну, Ваше Величество. Нам всем нужен мир!

– Это будет не мир, а перемирие, – возразил Александр. – Я не могу каждый раз поспевать вам на помощь, будучи с моими войсками за 400 лье. Я не заключу мира, пока Наполеон будет оставаться на престоле.

Александр I, единственный из всех монархов, стремился к низложению Наполеона. Сожженная Москва требовала отмщения, но русский император понимал и другое: мир с Наполеоном сегодня – это новая война с ним завтра.

Французский император в очередной раз собирал новую армию. Он лишился содействия подвластных ему государств, в казне не было средств, истощенная войнами Франция желала мира во что бы то ни стало. Народ с неохотой и даже сопротивлением давал новобранцев на пополнение армии.

Александр I прекрасно понимал, что именно сейчас нужно нанести последний удар. Он настаивал, уговаривал, требовал, пуская в ход все свои дипломатические таланты, чтобы заставить союзников двинуться во Францию.

И вот, наконец, 1 (13) января 1814 года, ровно через год после перехода через Неман, русские войска переправились через Рейн в районе Базеля и вступили на территорию Франции. Александр в окружении свиты стоял у моста и, глядя на свои войска, вспоминал прошедший год, начавшийся для него в Литве и закончившийся на французской границе. Приучив себя не бояться простуды, закаленный с детства, он без шинели, в одном мундире, чаще всего парадном, большую часть времени проводил верхом.

– Я становлюсь солдатом, – задумчиво сказал он Волконскому. – И этот поход, начавшийся, кажется, невесть когда, увлекает меня все дальше.

Русский император и его армия шли туда, куда звала не ими начатая война и долг перед страной и народом…

Из воспоминаний гвардии поручика Николая Муравьева: «Жители бедны, необходительны, ленивы. Едят они весьма дурно, как поселяне, так и жители городов; скряжничество их доходит до крайней степени; нечистота их отвратительна, как у богатых, так и у бедных людей. Народ вообще мало образован, немногие знают грамоте. Дома поселян выстроены мазанками и без полов. Я спрашивал, где та очаровательная Франция, о которой нам гувернеры говорили, и меня обнадеживали тем, что впереди будет, но мы двигались вперед и везде видели то же самое».

Из письма Фёдора Глинки, адъютанта генерала Милорадовича:

«Странно, что во всех местах, которые мы проехали, только и видны дети да старики, женщин множество. Где ж цвет юношества? Он подкошен косою смерти на полях войны! Народ и благоденствие его поглощается военным правительством. Война, смерть и разрушение, взявшись за руки, ходили по цветущим берегам величественного Рейна. Их след был след кипящей лавы и всепожирающей саранчи. Левый берег Рейна, всегда улыбавшийся, видя себя столь благополучным в цветах, виноградах и жатвах своих, теперь мрачен, пуст, печален, показывает раны и опалы свои от молний мятежной войны. Вот в каком состоянии нашли мы преддверие мнимо прелестной Франции».

В маленькой французской деревеньке казак Самойлов кормил у мельницы лошадей. Карпов кричал кому-то:

– Муки возьми да расписку оставь. И гляди у меня…

Мимо шли колонны гренадеров. Пожилой солдат отделился от колонны и подошел к казакам. За собой он вел на веревке козла.

– Здравия желаем, станишники! А что, овсу горсть не сыщется?

Самойлов недовольно ответил:

– Ты узду надень сначала, да под седло. А то от овсу брюхо вспучит…

– Да не мне! – возразил солдат. – Куды моим копытам под седло? Это для Васьки нашего… Вона… – Он похлопал козла по спине. – Наш полковой козел. Васькой кличут. Нам-то сухарей и мяса вчерась выдали, а он же нашего кавардаку есть не станет…

Подошел Карпов.

– Хорош гренадер! Откуда при вас такая кавалерия?

– А с самых Рудных гор при нас, ваш-бродь. Прибился, бедолага, да и шагает. Навроде как собачонка.

– Как это вы его не съели до сих пор? – удивился Карпов.

– Как можно, ваше благородие? – с укором сказал солдат. – Да и куды его есть? Козла-то… Жилы одни по военному времени… Пущай тоже государю послужит…

– Ну болтать-то! – одернул его Карпов. – Самойлов, дай им сена охапку да овсу.

– Козлу-то? – возмутился Самойлов. – Воля ваша, а только нету… Кончился.

– Поговори у меня! Рому тоже не было…

Самойлов всплеснул руками.

– Ну опять пошло… Говорил же вам – разбилась бутыль-то… А я теперь козлов корми…

Солдат обернулся к Самойлову и назидательно поднял палец.

– Экой ты, братец! Это же само-немецкий козел. Союзник не хуже австрияка. Это, брат, по-ли-ти-ка! О! Ибо союз есть нерушимая рать на главу супостата, и восстает на него всякая тварь разумная и бессловесная, дабы изловить врага рода человеческого!

Самойлов, замерев, ошалело глядел на старого солдата. Спросил озадаченно:

– Изловить?

– Непременно изловить! – подтвердил солдат.

– Бонапартия?

– А как же. На то и поставлены мы на царскую службу. И Васька наш – русской армии козел!

– А ты сам-то кто будешь? – посмеиваясь, спросил Карпов. Солдат взял под козырек.

– Литовского гренадерского полка рядовой Дьяков.

– Трофим, дай им овсу, – распорядился Самойлов и достал из-за пазухи бюст Наполеона. – Изловить – это по-нашему. Вона, глянь, уж кой год ловлю. Ловок, что твой угорь. Под Малоярославцем, слышь, вот эдак вот был… А ушел. Ну теперь-то бежать ему некуда…

А Карпов протянул козлу морковку.

– Ну, Васька, русской гвардии козел, поднимай-ка и ты Бонапарта на рога!

В это время в Париже Наполеон выслушивал доклады своих маршалов. Ней озабоченно говорил:

– Сир, неприятельские армии первого января перешли через Рейн, и нашествие разливается по Эльзасу и Франш-Конте. Веллингтон на юге из Испании перешел через Пиренеи и вторгся в южную Францию…

Наполеон перебил его:

– Война, и только война должна решить все. Я выезжаю к армии!

– Но, сир… Подготовка новобранцев не закончена, набор продолжается…

Наполеон решительно встал.

– Ней, Ней, что вы мне тут мямлите? Вспомните себя под Красным и на Березине, под Лютценом и Дрезденом! У союзников нет единства, мы разобьем их по частям…

13 января 1814 года император Наполеон выехал из Парижа, оставив там жену и сына. Он уже никогда не увидит свою семью. Утром следующего дня он прибыл в Шалон, где народ все еще кричал: «Виват императору!»

Пока Наполеона спасали разногласия в стане союзников: Австрия, не заинтересованная в дальнейших сражениях, через Шварценберга сдерживала продвижение соединенной армии. Но прусский фельдмаршал Блюхер, как и Александр I, стремился на Париж, и основные сражения развернулись между Наполеоном и Силезской армией Блюхера. Шварценберг и его Главная армия ограничивались вспомогательной ролью. Все русские части были распределены между этими соединениями, подчиняясь иностранным главнокомандующим. Против более чем 200 тысяч войск союзников Наполеон имел около 70 тысяч солдат, которые старались по мере сил задержать противника. Казалось, эта борьба изначально обречена на поражение, но время показало, что положение французов было вовсе не безнадежно.

Союзные части были вынуждены останавливаться на зимние квартиры, защищать дороги и блокировать множество французских крепостей. Это распыляло силы, и когда дело доходило до сражения, оказывалось, что из всей огромной массы войск французам противостоят лишь отдельные корпуса.

Французские маршалы, зная соотношение сил, не очень верили в победу. Наполеон же был бодр и оживлен, стараясь вдохнуть эту бодрость и в солдат, и в маршалов. Император решил атаковать Силезскую армию Блюхера, хотя и слабейшую, но более опасную. 17 (29) января произошло сражение под Бриенном – 40 ты– сяч солдат союзных войск против 30 тысяч Наполеона. Противники потеряли по 3 тысячи человек. Блюхер отступил и соединился с войсками Шварценберга. 30 января (10 февраля) под Шампобером 30-тысячная армия Наполеона атаковала корпус генерал-лейтенанта Олсуфьева, который имел всего 3700 человек. Первые атаки французов были отбиты, но силы были слишком неравны. Русский корпус расстрелял все боезапасы и был окружен, потеряв убитыми и пленными около 2000 человек. Часть солдат смогла вырваться из окружения, но раненый Олсуфьев попал в плен. Наполеон сказал ему:

– Одни русские умеют так жестоко драться. Я заложил бы голову, что вас было по крайней мере 18 тысяч!

Олсуфьев Захар Дмитриевич

(1773–1835)

Генерал-лейтенант. Участник всех военных кампаний против наполеоновской Франции. Герой Бородинский битвы и всех крупных сражений против Наполеона. Неоднократно ранен. Под Шампобером пытался вырваться из окружения, но получил штыковое ранение и попал в плен. Освобожден через несколько недель после взятия Парижа русскими войсками.

После первых успехов Наполеон был в прекрасном расположении духа. Перед маршалами опять был генерал Бонапарт, молодой герой Италии и Египта, который поддерживал дух командования, вселял бодрость в солдат и успокаивал министров.

– Если завтра я буду так счастлив, как сегодня, то в пятнадцать дней я отброшу неприятеля к Рейну, а от Рейна до Вислы – всего один шаг.

На другой день он повернул к Монмирайлю, где стояли русские и пруссаки. Битва закончилась блестящей победой Наполеона. Союзники потеряли 8 тысяч человек, Наполеон – меньше тысячи. В битве у Шато-Тьери, где стояло около 18 тысяч пруссаков и около 10 тысяч русских, французская армия уничтожила около трех тысяч человек, потеряв всего 600.

– Я нашел свои сапоги итальянской кампании! – говорил Наполеон, вспоминая свои молниеносные победы 1796 года. Невероятно, но с 10 по 14 февраля, в течение пяти дней, он провел четыре сражения, одержав четыре блестящие победы. Армии Блюхера грозило полное уничтожение, и он был вынужден соединиться с Главной армией Шварценберга. Первый поход на Париж провалился.

На обочине дороги казаки укладывали на телегу раненого Самойлова. Карпов с перевязанной головой поднес раненому свою флягу. Самойлов сделал глоток и скривился.

– Ух, кислятина! Что это, ваш-бродь?

– Как что? – удивился Карпов. – Вино. Французское, между прочим.

– А рому нету? – жалобно спросил Самойлов.

– Так ведь разбилась бутыль-то… – возмутился Карпов.

– Карпов, ты? – раздался за его спиной знакомый голос. Карпов обернулся – над ним возвышался сидящий в седле генерал Ермолов. Карпов вытянулся и откозырял фляжкой.

– Так точно, я! Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

– Это что? – указал Ермолов на бинт, торчащий из-под папахи Карпова. – Ранен?

– Ерунда, ваше высокопревосходительство. Саблей скобленуло.

– А Самойлов что?

– Пуля в плечо. Навылет. Оклемается!

– А ты ему рому дай, – посоветовал Ермолов.

Самойлов с телеги простонал:

– Да не было рому. Вот как на духу, ваше-ство… Разбилась бутыль-то.

– Ну, коли врет, значит выживет, – удовлетворенно заметил Ермолов и крикнул ординарцу:

– Михайлов, выдай казакам водки и догоняй.

Обернулся к казакам:

– Ну, орлы, еще свидимся! – и тронул коня.

После ряда тяжелых поражений, все меньше веря в успех, Главная армия союзников вновь медленно двинулась к Парижу. Наполеон собирался атаковать на марше ее отдельные корпуса. Но наученные горьким опытом союзники собрали все силы в кулак. Победить противника, настолько превосходящего по силам, в сражении Наполеон не мог. И он выбрал иной путь – прорваться к своим северо-восточным крепостям, чьи гарнизоны должны были пополнить его войска. За Париж император не страшился – он знал, что Шварценберг не решится идти на столицу, имея Наполеона у себя в тылу. Император просто уводил за собой от Парижа вражескую армию. Он двинулся на северо-восток через городок Арси-сюр-Об. 8 (20) марта французы столкнулись с войсками Шварценберга и после сражения перешли за реку Об. Пока план Наполеона удавался – Шварценберг повернул свои войска за ним.

Гонец в черном дорожном плаще привез императору Александру депешу от генерала Чернышёва и секретные сведения из Берлина и Вены.

– Ваше Величество, не сражайтесь с Наполеоном. Ему только этого и нужно. Он намеренно уводит вас от Парижа на север. Наш совет – идти на Париж. Немедленно…

– На Париж… – задумчиво произнес Александр. – Я тоже так думаю. На Париж! Полагаю, еще не поздно.

Гонец продолжал:

– На юге герцог Веллингтон движется к Тулузе. Силы его невелики, но и он не прочь присвоить себе звание покорителя Парижа. И еще… Наполеон вновь пытается договориться с Австрией. Император австрийский почти готов подписать с Францией мир. Он предпочитает видеть в Париже Наполеона, а не Александра. Шварценберг на Париж не пойдет.

– Ну что ж, посмотрим… – отвечал Александр.

Сейчас от его решения зависел исход этой нескончаемой войны. Войны, которая тянулась с тех пор, когда на русском престоле еще сидела его бабка – императрица Екатерина Великая… Александр собрал совещание, на котором, кроме Барклая и Волконского, присутствовал генерал Поццо ди Борго.

Карл Осипович Поццо ди Борго

(1764–1842)

Из корсиканских дворян. Дальний родственник Наполеона. С 1805 года на русской дипломатической службе. Пожалован в генерал-адъютанты. Участник битвы при Ватерлоо как представитель Российской империи.

Александр высказал намерение идти на Париж. Волконский с сомнением произнес:

– Уладить это решение с союзниками будет непросто…

– Ваше мнение, генерал? – Александр посмотрел на Поццо ди Борго. – Вы хорошо знаете французского императора.

– Осмелюсь полагать, Ваше Величество, – заметно волнуясь, отвечал Поццо ди Борго, – что цель войны – в Париже. Простите мне мою дерзость, но Наполеон всегда будет давать битвы лучше, чем вы. Однако коснитесь Парижа только пальцем – и колосс Наполеон будет низвергнут. Вы сломаете его меч, который не в состоянии у него вырвать.

А генерал Барклай де Толли не стал ничего говорить – он просто начертил на карте линию от расположения войск к Парижу.

12 (24) марта 1814 года Александр I объявил о бесповоротном решении – идти на столицу Франции. В это время Шварценберг преследовал отступающего Наполеона, который все дальше уводил союзников от Парижа. Русский император догнал Шварценберга и короля Пруссии и изложил им свой план. Первым делом Александр обратился к прусскому королю Фридриху Вильгельму с вопросом – помогут ли пруссаки ему в этом намерении? Король согласился, и тогда Александр обратился к Шварценбергу:

– Ну вот, фельдмаршал, два монарха ждут вашего с нами согласия. Хотите ли вы, наконец, окончить эту войну?

И Шварценбергу не оставалось ничего иного, как согласиться. Он тут же отправил в войска приказ идти на Париж. Чтобы ввести Наполеона в заблуждение, вслед французским войскам направили кавалерийский отряд генерала Винценгероде. Генералу приказали высылать вперед команды будто бы для заготовления квартир союзным монархам, чтобы уверить Наполеона, что союзники идут за ним по пятам. Тем временем союзная армия готовилась нанести решающий удар…

15 (27) марта армии Блюхера и Шварценберга повернули на Париж. При селении Фер-Шампенуаз союзная кавалерия встретила корпуса маршалов Мармона и Мортье и большой отряд национальной гвардии, которые спешили на соединение с Наполеоном. После сражения французы отступили к Парижу.

Лишь через две недели, 27 марта (8 апреля), Наполеон узнал о том, что армия союзников идет к его столице. Император находился в городке Сен-Дизье в 180 километрах от Парижа. Для него это было ошеломляющее известие, но для своих маршалов он сделал вид, что все идет хорошо.

– Это превосходный шахматный ход, – сказал Наполеон с улыбкой. – Вот никогда бы не поверил, что какой-нибудь генерал у союзников способен это сделать. Что ж, игра становится все более интересной! Я доволен.

И вслед за этим Наполеон бросился на спасение Парижа. Опережая армию, он через два дня прибыл во дворец Фонтенбло. От столицы его отделяло 50 километров. К 5 (17) апреля Наполеон рассчитывал иметь в своем распоряжении 70 тысяч человек и с ними двинуться на защиту города. Но было слишком поздно. Союзные армии уже подошли вплотную к передовой линии обороны Парижа.

Армии союзников под Парижем насчитывали около 100 тысяч солдат, из них 63 тысячи русских. У французов в Париже, по разным данным, было до 26 тысяч регулярных войск и от 6 до 12 тысяч ополченцев национальной гвардии.

Нехватка войск у защитников города частично компенсировалась высоким боевым духом и надеждой на скорое прибытие Наполеона с большой армией. Сам Наполеон вовсю вел переговоры о мире с австрийским императором. Шварценберг получал из Вены письма, которые предписывали ему уклоняться от активных боевых действий. Но 18 (30) марта, в тот самый день, когда Наполеон прибыл в Фонтенбло, русские и прусские корпуса пошли на штурм столицы Франции.

Генерал Ермолов прибыл на батарею, которая вела обстрел предместья Парижа. Рядом с батареей то и дело ложились снаряды. Русские артиллеристы никак не могли пристреляться по крепостной башне, откуда французы вели обстрел.

– Выдвинуть два орудия против этой башни! – приказал Ермолов.

Командовал расчетом юный офицер в новеньком мундире и снежно-белых перчатках. Его вид резко выделялся на фоне потертых и оборванных мундиров остальных артиллеристов и даже самого Ермолова. Генерал в своей грубовато-шутливой манере поинтересовался:

– Это еще кто? Ты, брат, точно женишок в белых перчатках – не то что мои оборванцы! Откуда таким щеголем?

Юный офицер растерялся.

– Виноват, ваше высокопревосходительство… Поручик Саблин. Выпущен из артиллерийского училища, только вчера прибыл в армию… К своей батарее… Поспешил тотчас в дело…

Ермолов покровительственно похлопал его по плечу.

– Вон видишь впереди башню? Там твои товарищи по искусству пробуют над нами свое умение. Заставь-ка их замолчать. Докажи, что Саблин свое дело лучше знает.

– Есть доказать! – откозырял Саблин и побежал к орудиям.

После недолгой возни оттуда послышался ломающийся басок:

– Батарея, ого-онь!!!

Батарея окуталась дымом. Все замерли. Прямо у башни раздался взрыв, башня обрушилась, и французские пушки умолкли.

– Ай да Саблин, – закричал Ермолов, – ай да молодец! Ты гляди – и не испачкался даже… Теперь пруссаки пойдут… Ну, орлы немецкие, в дело! – И Ермолов вынул из ножен шпагу. – Гвардия, вперед!

Гвардейцы Ермолова захватили господствующие над Парижем высоты и установили там батареи. Прусские гвардейцы в этом бою понесли большие потери, и Ермолов пошутил, что он пруссаков «вывел в расход». Шутка эта показалась не очень смешной прусскому королю, и Ермолов, вопреки ожиданиям, так и не получил прусский орден Черного орла, который ему сулили. Но зато действия генерала оценил русский царь, вручив ему орден Св. Георгия 2-й степени. За всю историю этого ордена вторая степень вручалась всего 125 раз. Ермолову Александр поручил и написание манифеста о взятии неприятельской столицы. Судьба Парижа, казалось, была предрешена.

К 5 часам дня командующие обороной Парижа маршалы Мармон и Мортье отправили к русскому императору парламентеров. Именно Мортье был губернатором Москвы во время ее оккупации Наполеоном. Именно он отдал приказ о взрыве Кремля. Теперь ему предстояло уберечь от разрушения собственную столицу. Но маршалы все еще надеялись на подход Наполеона с армией и всеми силами стремились оттянуть начало окончательного штурма. В ход были пущены все средства, чтобы отложить сдачу города. Один из французских парламентеров передал Шварценбергу письмо от Наполеона. В нем Бонапарт извещал фельдмаршала, что уже договорился о мире с австрийским императором, и призывал австрийские войска прекратить боевые действия. Но Александр I не дал французам возможности тянуть время. Он решительно объявил:

– Сдача города со всем гарнизоном. Немедленная. Это последнее слово.

Французские парламентеры заявили, что такая капитуляция невозможна: солдаты гарнизона не сложат оружие и будут сражаться за каждую улицу и каждый дом… В это время вдалеке стала слышна артиллерийская канонада – русские войска графа Ланжерона штурмовали Монмартр. И Александр сказал:

– Довольно слов, господа! Я прикажу остановить сражение, если Париж будет сдан. Иначе к вечеру не узнают места, где была столица.

Парламентеры возвратились в Париж. С ними отправился полковник Михаил Орлов, чтобы обговорить окончательные условия капитуляции.

Михаил Фёдорович Орлов

(1788–1842)

Внебрачный сын одного из знаменитых братьев Орловых – фаворитов Екатерины II. Участник многих военных кампаний. Сражался под Смоленском и при Бородине, а затем в партизанском отряде Дорохова. За подписание капитуляции Парижа получил звание генерал-майора. Один из основателей преддекабристской организации «Орден русских рыцарей». После восстания декабристов был арестован, но вскоре выпущен по ходатайству старшего брата, генерала от кавалерии Алексея Орлова.

Полковника сопровождал казачий конвой во главе с есаулом Карповым.

– Ну что, Самойлов, вот ты и в Париже, – заметил Карпов. – Доволен?

– Ну и что с того, ваш-бродь? – проворчал Самойлов. – Пока Бонапартий на воле, толку не будет… Сейчас вон опять как зачнут говорить! Наполеон – тот, небось, не болтает. Москву нашу попалил – и Парижу своего не пощадит, помяните мое слово.

В это время один из французских парламентеров с усмешкой говорил полковнику Орлову:

– Вот уж подлинно прекрасная победа – раздавить 30 тысяч храбрых французов соединенными силами целой Европы!

Орлов учтиво улыбнулся:

– Прошу вас, сударь, не сердитесь на нас слишком за нашу вежливость. Мы хотели во что бы то ни стало отдарить вас за посещение, которым вы удостоили нас точно в том же сопровождении.

Жителей Парижа охватил ужас. Зная о судьбе Москвы, они опасались, что их столицу ждет та же участь. Но любопытство пересиливало страх. Парижанам настолько не терпелось увидеть «северных варваров», что они толпами стремились на Монмартр, чтобы взглянуть на русских.

В это время в Париж прибыл дивизионный генерал Жирарден с приказом от Наполеона взорвать огромный Гренельский пороховой погреб в Париже. От этого взрыва едва не половина города с его памятниками могла попросту взлететь на воздух. Командующий пороховыми магазинами Парижа подполковник Лескур, услышав этот приказ, не поверил своим ушам. Он потребовал письменного приказа, заверенного императором. Не получив ответа, Лескур отказался выполнять приказ. Впоследствии за спасение Парижа Александр I наградил Лескура алмазными знаками ордена Св. Анны.

В 2 часа ночи 31 марта (12 апреля) 1814 года капитуляция Парижа была подписана. Французским войскам разрешалось беспрепятственно покинуть город до 7 часов утра с оружием и артиллерией, оставив в неприкосновенности все военные арсеналы. Разбудив императора, Орлов вручил Александру акт о капитуляции Парижа. Император обнял его.

– Поздравляю вас, полковник! Отныне ваше имя навсегда связано с великим событием.

Из записок Фёдора Глинки, адъютанта генерала Милорадовича: «Русские покорили столицу Франции мужеством, а удивили ее великодушием. Никто не отнимет у них славы, победы и славы, добродетели!»

К 7 часам утра французская регулярная армия покинула столицу. Сражение за Париж стало для союзников одним из самых кровопролитных в кампании 1814 года. За день боев они потеряли более 8 тысяч солдат, из них более 6 тысяч русских. Тем не менее войскам был отдан строжайший царский приказ: «Обходиться с жителями как можно дружелюбнее и побеждать их более великодушием, нежели мщением, отнюдь не подражая примеру французов в России…»

Всю ночь русская армия готовилась к торжественному вступлению в столицу Франции. Многие из этих солдат, офицеров и генералов воевали с французами еще во времена Суворова. Здесь были те, кто помнил поражение под Аустерлицем, те, кто защищал Смоленск и стоял насмерть при Бородине. От самых стен сгоревшей Москвы они гнали врага через всю Европу и, подарив свободу ее народам, заканчивали свой великий поход в поверженном Париже.

…В истрепанной одежде и стоптанных сапогах, они мало годились для парада. Солдаты корпуса Раевского, в мундирах, снятых с убитых неприятелей, более походили на французов; в частях принца Евгения Вюртембергского, которые первыми ворвались в Париж, едва нашлась тысяча более-менее прилично одетых и обутых солдат. Но солдаты чистили оружие, мелом натирали ремни и зашивали кители, порванные французскими штыками. 1200 километров от Немана до Москвы. Более 3000 километров от Москвы до Парижа. Пешком, сквозь огонь сражений, атакуя и отступая, по пыли, грязи и снегу. Они сменили не одну пару сапог и теперь ваксили и чинили свою разбитую в прах обувку… Еще трудно было поверить, что это та самая победа, о которой они мечтали столько лет. Русские солдаты готовились к параду. Главному параду войны и всей своей жизни.

Утром 31 марта (12 апреля) австрийцы, которые не очень торопились к Парижу, неожиданно полезли вперед, настаивая, что именно они должны первыми войти в столицу Франции. Но их, что называется, «попросили посторониться». Порядок вступления был определен следующий: первой шла прусская гвардейская кавалерия, затем русская легкая гвардейская кавалерийская дивизия, австрийская гренадерская бригада, затем русские войска.

С барабанным боем, полковой музыкой и расправленными знаменами через ворота Сен-Мартен гвардия входила в Париж. Во главе огромной свиты – больше тысячи генералов и офицеров разных армий – в город въехали российский император Александр I, австрийский император Франц I, прусский король Фридрих Вильгельм III. Все жители Парижа от мала до велика высыпали на улицы. Событие небывалое – в последний раз вражеские войска вступали в Париж в XV веке, когда англичане во время Столетней войны овладели городом. Теперь же бывших врагов встречали словно своего императора.

Из воспоминаний Николая Лорера, прапорщика лейб-гвардии Литовского полка: «Любопытное зрелище представилось глазам нашим, когда мы… очутились у Итальянского бульвара: за многочисленным народом не было видно ни улиц, ни домов, ни крыш; все это было усеяно головами, какой-то вместе с тем торжественный гул раздавался в воздухе. Это был народный ропот, который заглушал и звук музыки, и бой барабанов. По обеим сторонам стояла национальная гвардия… От десяти часов утра войска шли церемониальным маршем до трех часов».

Тысячи парижан восхищались блестящим видом русской гвардии и красавцев-офицеров. По их виду никак нельзя было сказать, что еще вчера они были в огне и пороховом дыму. Француженки выглядывали из окон, посылали из толпы воздушные поцелуи, подбегали к офицерам и спрашивали: как им узнать русского императора? Офицеры отвечали: «Белая лошадь, белый султан».

Генерал Ермолов, оказавшись рядом с императором, заметил, глядя на восторженную толпу:

– Они, Ваше Величество, верно, воображали увидеть в русских варваров, питающихся человеческим мясом, а в казаках – брадатых циклопов!

Александр усмехнулся.

– А что теперь скажут в Петербурге, как думаете, Алексей Петрович? Ведь, право, было время, когда там величали Наполеона, меня же считали за простачка…

– Боюсь предположить… Однако знаю, что слова, которые я удостоился слышать от Вашего Величества, никогда еще не были сказаны монархом своему подданному.

О чем думал русский император в ту минуту? Наверняка вспоминал и свое поражение под Аустерлицем, и смятение во время нашествия двенадцатого года. Тогда он дал слово, что не заговорит о мире, пока последний вражеский солдат не покинет его страну. И сдержал обещание. Теперь во вражеской столице, сохраненной его усилиями от пожаров, разрушений и грабежа, царя встречала ликующая толпа вчерашних недругов… Не такого ли восторженного приема ждал в покоренной Москве Наполеон? Но Москва встретила его огнем. Русский царь и его армия отомстили за свою древнюю столицу милосердием и великодушием.

Письмо Фёдора Глинки из Вильно в Петербург: «„Париж взят!“ Весть сия распространяется в городе. Русские в восторге, поляки смотрят сентябрем!.. Эта весть укусила их за сердце. Площадь, где гуляют, вдруг опустела; все присмирели в домах. Известия о взятии Парижа получены с нарочным из Кенигсберга. Император Александр I ввел сам войска свои в Париж, а слава введет его в храм бессмертия! Думаю, однако ж, что война еще продолжится, ибо Наполеон не в руках…»

…В течение четырех часов Александр I принимал парад союзных войск, после чего пешком отправился в дом бывшего министра иностранных дел Франции Талейрана на совещание с тем, чтобы наметить переход к новой власти. Русский император решил довести дело до конца и заставить Наполеона отречься от престола.

Наполеон все еще оставался во дворце Фонтенбло под Парижем. 4 (16) апреля он подписал отречение в пользу сына, но все еще верил, что сумеет отбить и Париж, и трон. Однако часть французской армии уже перешла на сторону союзников, что дало Александру I повод ужесточить условия.

6 (18) апреля к Наполеону пришли его генералы и маршалы. Бывшие соратники, которые теперь были готовы отречься от него. Коленкур, Макдональд, Удино, Бертье, Ней…

– Сир, – тихо, с усилием начал Ней. – Они требуют полного отречения.

Наполеон вскочил.

– Ней! Мы должны идти на Париж! Сейчас. Мы сможем их разбить!

– Трудно будет заставить солдат сражаться на развалинах Парижа, сир, – возразил Ней и протянул Наполеону бумагу, повторив: – Они требуют отречения.

Наполеон молча смотрел на шуршащий в руке Нея плотный лист бумаги с текстом отречения от престола. Перевел взгляд на лицо Нея. Тот отвел глаза, положил бумагу на стол и протянул императору перо. Все маршалы смотрели на него.

– Если только я препятствие к миру моего народа, то я готов отречься! – тихо сказал Наполеон, сел за стол и придвинул к себе бумагу. Взял перо из руки Нея. Все замерли. Вдруг Наполеон резко повернулся к маршалам.

– А может быть, пойдем на них? Мы их разобьем!

Маршалы, все как один, разом опустили головы. Наполеон резким росчерком, чуть не прорвав плотную бумагу, подписал акт отречения от престола Франции за себя и своих наследников. В тот же день французский Сенат провозгласил королем одного из последних Бурбонов – Луи-Станисласа-Ксавье, графа Лилльского, жившего в изгнании в Англии. Наполеон Бонапарт, по общему решению союзных монархов, получил во владение остров Эльба в Средиземном море. Из всей армии он мог взять с собой на остров батальон гвардии. Из некогда многочисленного окружения с ним остались лишь верный генерал Коленкур, личный врач и несколько слуг. Остальные бросились в Париж – начинать новую карьеру при новом дворе.

Во дворце Фонтенбло уже собирались к отъезду, когда Наполеон решился. Он достал заветную склянку с ядом, которую по его приказу приготовил доктор Юван в тот день, когда в России под Малоярославцем император едва не попал в плен к русским казакам… И одним глотком осушил ее. Но яд не подействовал мгновенно, как предполагалось. Возможно, от времени он разложился. Наполеону стало плохо, и Коленкур успел позвать доктора. Бывшего императора спасли.

– Как трудно умирать! – прошептал он. – Как легко было бы умереть на поле битвы! Почему я не был убит в Арси?

20 апреля (2 мая) сборы были закончены. Наполеон пожелал проститься с гвардией. Солдаты взяли на караул, и знаменосец генерал Пети преклонил знамя Старой гвардии к его ногам. Наполеон сказал:

– Солдаты! Вы мои старые товарищи по оружию, с которыми я всегда шел по дороге чести, но теперь нам нужно расстаться… Я не мог решиться разрывать дальше грудь Франции…

Эти солдаты прошли с ним все войны и все сражения эпохи – горы Италии, поля Австрии и снега России. Они были готовы не раздумывая отдать за него жизнь и не раз доказывали это на деле. А он, заботясь о них как о своей семье, не раз бросал их в огонь, зная, что они вновь принесут ему победу. Теперь эти усатые великаны плакали, как дети, глядя, как их Маленький капрал, прощаясь, целует знаменосца, а потом и знамя.

По подсчетам историков, число только французских граждан, погибших в наполеоновских походах и сражениях, составляет 471 тысячу убитыми и 530 тысяч пропавшими без вести. Сюда не вошли тяжелораненые, умершие не на поле боя, а позже в военных госпиталях. К этой цифре следует добавить иностранцев, погибших, сражаясь в рядах наполеоновских армий. По разным оценкам, их насчитывается от двух до четырех миллионов человек.

16 (28) апреля Наполеон вступил на борт английского фрегата Undaunted («Неустрашимый») и направился на остров Эльба.

Казаки разбили бивак прямо посреди Парижа, на берегу Сены. Несколько человек ловили рыбу, остальные слушали, как есаул Карпов вслух переводит статью из английской газеты:

– «…Грандиозная героическая эпопея всемирной истории закончилась – он простился со своей гвардией!» Вот, Самойлов, как англичане пишут про твоего «ампиратора».

– «Простился», вишь ты… – недоверчиво пробормотал Самойлов, поглядывая на выставленный на просушку бюст Наполеона. – А остров-то этот, ваш-бродь, как его… Эльба. Далеко отсюдова?

– Да не то чтобы… Ну, к примеру, как от Москвы до Самары.

– Всего-то? Так это ж… Рукой подать!

– Однако же «личность» эта тебе более без надобности. – Карпов указал на бюст Наполеона. – Можешь уже его в реку бросить. Нам с тобой выручать его с острова вроде как не с руки…

Самойлов упрямо возразил:

– Найдутся выручатели. Воля ваша, ваш-бродь, а только не тем стражникам супостата доверили. Выпустят его англичанцы на волю, помяните мое слово. Как Бог свят, выпустят. Али сбежит. Еще побегаем за ним…

К биваку подошли гости – гренадер Дьяков с полковым козлом Васькой. Карпов обрадовался:

– Глянь-ка, кто к нам пожаловал! Надо же, не съели союзничка-то.

– Здравия желаю, ваше благородие! – приветствовал его Дьяков. Козел Васька вежливо мемекнул.

– Здорово, Дьяков! Да вы с Васькой уже никак русской армии унтер-офицеры?

Дьяков скромно потупился.

– Пожалован за заслуги перед отечеством в кровавой баталии за взятие городу Парижу.

– А ты, Дьяков, как думаешь, – поинтересовался Карпов, – сбежит Бонапарт от англичан или как?

– Само собой, конечно, ваше благородие, что непременно сбежит, – убежденно ответил Дьяков. – Ему сам нечистый ворожит. Но! – он назидательно поднял палец. – На то и поставлено воинство христианское, чтоб мир православный от этакой напасти оборонять.

– Вот и я говорю – всенепременно удерет, – подтвердил Самойлов и вздохнул. – Так ведь и скучно, поди, будет без него, прохвоста.

– Ничто! Новый завсегда сыщется, – утешил его Дьяков.

Самойлов взял бюст Наполеона и всмотрелся в его бронзовое лицо.

– Такого поди сыщи!

В Европе аристократия праздновала победу, а монархи и дипломаты готовились к подписанию нового мира, к новому разделу Европы, к прибытию нового короля Франции. В английском языке даже появился палиндром – фраза, которая читается одинаково в обе стороны: Able was I ere I saw Elba («Мог я все, прежде чем увидел Эльбу»).

Наполеон Бонапарт, император без империи, полководец без армии, самый известный в мировой истории пленник, приближался к острову Эльба. В его распоряжении теперь был клочок суши площадью в три сотни квадратных километров, с тремя небольшими городами, населенный тремя тысячами жителей. Наполеону разрешили взять с собой трех генералов и батальон гвардии. Он был объявлен императором острова, и ему даже разрешили держать личную охрану. Тем не менее остров постоянно контролировался британскими военно-морскими патрулями. Но не пройдет и года, и мир вновь содрогнется, вспомнив имя Наполеона Бонапарта…

Апрель 1814 года. Русская армия, покорившая Париж, теперь сама была покорена Парижем. Русский император мог быть великодушным. Он достиг своей цели – Наполеон повержен, а сдача Москвы искуплена взятием Парижа.

После трех лет кровавой войны сердца русских воинов наполняло ощущение победы, а весенний Париж мог вскружить голову любому. Император приказал выдать войскам очередное денежное содержание, а гвардии – годовое жалование «не в зачет». Генерал Милорадович даже выпросил деньги за три года вперед и умудрился израсходовать в Париже все до последней копейки. Офицеры ходили по музеям и театрам, спускали деньги в игорных домах и казино, закатывали пирушки, не жалея средств ни на вино, ни на женщин.

Из воспоминаний русского офицера Н. П. Ковальского: «Офицеры, имевшие свое собственное состояние, обращались к банкирам с простым удостоверением от корпусного командира, что они люди со средствами, и получали под векселя значительные суммы».

Долги возвращали далеко не все. Когда в 1818 году русская армия навсегда покидала Париж, векселя большей частью были оплачены командиром Русского оккупационного корпуса во Франции графом Михаилом Воронцовым. Для этого ему пришлось продать одно из лучших своих имений.

Среди солдат регулярной русской армии имели место случаи дезертирства – бывшие крепостные убегали к французским фермерам, которые хорошо платили за работу. Однако ни одного подобного примера не было в казачьих полках. Казаки стояли биваками прямо в городском саду на Елисейских полях. Коней они купали в Сене, привлекая любопытные взоры парижанок, поскольку «водные процедуры» принимали так же, как на Дону, то есть нагишом. У француженок казаки имели бешеный успех, а для художников стали излюбленной натурой. «Степные варвары» вошли в моду.

Поскольку в Париже хорошая питьевая вода была дефицитом, казаки поили своих коней тем, что пили сами, – шампанским «года кометы». И не упускали случая поживиться: охотно продавали прихваченное в походах добро, а в прудах дворца Фонтенбло выловили всех знаменитых зеркальных карпов.

– Ты мне, Карпов, ответишь за этих карпов! – ругался Ермолов. – По всей твоей подходящей к случаю фамилии… Я тебя в Фонтенбло зачем посылал? Рыбу ловить?

– Ваше высокопревосходительство, Алексей Петрович… – оправдывался Карпов, прижимая руки к груди. – Ну, вот Христом Богом… Не мои это… Ей-Богу, не мои… Все сделал, как велели. Я даже Самойлова с собой не брал. Вот как на духу… Это генерала Иловайского, может быть… Те, известное дело, на руку того… А моих-то вы знаете…

– Знаю как облупленных! – гремел Ермолов. – Оттого и спрос! Гляди у меня, Карпов! Тут и без того…

Рядом в небольшом стоге сена послышалась какая-то возня. Ермолов оглянулся.

– Это что там у тебя такое?

– Виноват! – смутился Карпов. – Мыши…

Ермолов, покрутив головой, подошел к своей лошади и сел в седло.

– И приберись тут! Посреди Парижа станицу устроили…

– Так точно, ваше высокопревосходительство! – в спину уезжающему генералу выкрикнул Карпов и тут же злобно прошипел: – Самойлов, твою мать!

Стог сена будто взорвался – из него выскочил Самойлов в одних кальсонах.

– Тут я, ваше благородие!

Карпов от неожиданности отскочил. Вслед за Самойловым из сена показалась полуодетая девица. Самойлов сделал попытку запихнуть ее обратно в сено.

– Тихо ты, дура!

Но Карпов уже все увидел. По выражению лица командира Самойлов понял – будет гроза.

– Ну все, Самойлов, терпение мое лопнуло… – угрожающе начал Карпов, вытягивая нагайку. – Ты у меня сейчас сам к французам в плен пойдешь…

Самойлов, как был, в одних кальсонах, бросился наутек. Карпов, размахивая нагайкой, – за ним.

– Запорю-ю-ю!

За порядком в городе следили французские подразделения, забирая нарушителей спокойствия под арест, – в городе, наводненном войсками, то и дело вспыхивали ссоры между вчерашними союзниками. Атмосфера Парижа тому благоприятствовала. Князь Сергей Волконский называл Париж «нравственным Вавилоном новых времен». Особенно популярным стал знаменитый Пале-Рояль, где и оседала большая часть офицерского жалования.

Из воспоминаний русского офицера Черткова: «На третьем этаже – сборище публичных девок, на втором – игра в рулетку, на антресолях – ссудная касса, на первом этаже – оружейная мастерская. Этот дом – подробная и истинная картина того, к чему приводит разгул страстей».

Солдаты не так уж часто выходили в город, но поддерживать дисциплину в армии становилось все труднее. Многие офицеры перестали носить военную форму, даже на смотры прибывая в гражданской одежде. Все это не могло не беспокоить Александра I, который прекрасно понимал, что победа над армией Наполеона – это лишь половина победы в войне. Теперь, когда в дело вступали дипломаты, его главным козырем по-прежнему была сильная боеспособная армия. И она должны была оставаться таковой.

Во время одного из светских приемов император подошел к Ермолову и тихо сказал:

– У вас, Алексей Петрович, гренадеры разучились маршировать. Взвод на вчерашнем параде сбился с ноги…

– Из-за неправильной музыки, Ваше Величество… – тут же нашелся Ермолов. Но император ему не поверил.

– Арестовать и препроводить на гауптвахту батальонного и полкового командиров.

– Государь! – взмолился Ермолов. – Полковники сии – отличнейшие офицеры. Уважьте службу их, а особливо не посылайте на иностранную гауптвахту! У вас есть на то Сибирь, крепость…

– Исполняйте долг свой! – сурово перебил его император.

Ночью во дворе Ермолов жаловался есаулу Карпову:

– Где же это видано, а, есаул? Русских полковников на французскую гауптвахту! Позор ведь какой! Они не затем Наполеона от самой Москвы гнали…

Карпов попытался помочь:

– Ваше высокопревосходительство, а ежели сказать государю, что полковники сии на смотре?.. Ну, в селении. Дескать, нету их нынче в Париже. А там, глядишь, государь и забудет.

– Ты, дурья голова, чего мне советуешь? – взбеленился Ермолов. – Император? Забудет?

– Право, забудет… – уверял Карпов. – У него забот-то… Слышно, король французский прибывает. До полковников ли будет Его Императорскому Величеству? Впрочем, виноват! Не моего ума дело.

– То-то! – укорил его Ермолов. – Ума… Самому бы в Сибирь не пойти за такие дела.

Александру предстояло вновь превратиться из генерала в дипломата. Послевоенную Европу следовало обустроить с максимальной выгодой для России, обезопасив ее от новой войны. По инициативе русского императора французский престол возвращался династии Бурбонов, свергнутых революцией, а именно – Людовику XVIII. Новый король ехал в Париж.

Людовик XVIII (1755–1854)

Имя при рождении – Луи-Станислас-Ксавье. Приходился братом королю Людовику XVI, казненному во время Французской революции, и дядей – юному Людовику XVII, который, по официальной версии, умер в 1795 году в тюрьме Тампль. Не отличался ни энергией, ни талантами. Был очень неповоротлив из-за чрезмерной тучности. Почти все время наполеоновского правления находился в Англии. Свое восшествие на престол воспринял как нечто само собой разумеющееся, не испытывая благодарности ни к России, ни к приютившей его Англии.

Александр I понимал, что французы, сбросившие одного монарха, могут так же поступить и с новым, и тогда в стране вновь вспыхнет революция, а за ней – и война. Поэтому русский император поставил условие – Людовик станет королем, только если подпишет проект Конституции Франции. Когда Людовик попытался отказаться, Александр объявил, что попросту не пустит его в Париж. Будущему королю пришлось согласиться.

Отношения между русским и французским монархами не заладились. Когда на праздничном обеде лакей предложил блюдо Александру I прежде, чем Людовику, тот воскликнул: «Сначала подайте мне!» Это была, казалось, мелочь, но очень показательная. Александр тогда сказал Волконскому:

– Людовик ведет себя так, словно не он мне, а я ему обязан короной! Талейран прав – Бурбоны ничего не забыли и ничему не научились.

Но русский император не собирался заигрывать с французами. Он не хуже своих офицеров помнил сожженную Москву. 10 (23) апреля, в день Светлого Христова Воскресения, в Париже состоялось Пасхальное богослужение. На площади, которая носила имя Людовика XV, потом – Революции, а позже – Согласия (Place de la Concorde), на той самой площади, где гильотинировали французских короля и королеву, теперь воздвигли алтарь. Семь священников в красных с золотым ризах совершали богослужение. На него пригласили и французских военачальников. После литургии все присутствующие подходили к священникам, целовали крест и с любопытством наблюдали за наполеоновскими генералами. Ведь те были, большей частью, даже не католиками, а атеистами…

Из письма Александра I в Петербург: «Духовное наше торжество в полноте достигло своей цели. Мне было забавно видеть, как французские маршалы, как многочисленная фаланга генералов французских теснилась возле русского православного креста и друг друга толкала, чтобы иметь возможность к нему приложиться».

Александр не забыл московские храмы, которые были превращены этими маршалами в конюшни, но это была единственная месть, которую он себе позволил. Однажды император проходил по Аустерлицкому мосту, названному так в честь битвы, в которой он был беспощадно разгромлен Наполеоном. Кто-то из французских подхалимов предложил переименовать мост. Александр заметил: «Зачем? Достаточно, что я по нему иду». Он оставался великодушным к Франции, насколько мог. В отличие от союзников.

Французские провинции, занятые австрийцами и пруссаками, были разорены реквизициями, а десятки городов и селений – разграблены. В Ножане пруссаки убили человека, растягивая его за конечности и выпытывая, где он прячет деньги. В Провене они же бросили на угли младенца. Слово «прусак» стало во Франции самым ненавистным. Немецкий генерал Йорк тогда сказал: «Я думал, что имею честь командовать отрядом прусской армии, теперь же вижу шайку разбойников». Не уступали им и австрийцы. В одном только округе Вандевр, который они занимали, насчитали 550 мирных жителей, умерших от ран и побоев. Грабежи случались и в русской армии, но наказание следовало незамедлительно. Так, один русский солдат был расстрелян в Париже лишь за то, что стащил хлеб в булочной.

Русский император действовал во имя будущего мира в Европе и безопасности своей страны. Ради этого мира он буквально подарил французский трон Людовику XVIII. Но вместо союзника получил нового врага.

Как-то вечером, подписывая в своем кабинете рутинные приказы и распоряжения по армии, Александр спросил начальника Главного штаба, князя Волконского:

– А что полковники лейб-гвардии гренадерского полка? Отправлены ли на гауптвахту, как я велел?

Волконский растерялся:

– М-м-м… Как докладывал генерал Ермолов, полковников сих нынче нет в городе…

– Если сегодня же, – медленно, с расстановкой произнес император, – сии офицеры не окажутся под арестом на французской гауптвахте, то мой начальник штаба также отправится вон из города… Да в такие места, что ни на одной своей карте их найти не сможет!

– Слушаюсь, Ваше Величество…

– Или вы, подобно лейб-казакам, полагаете войну оконченной, а царя – забывчивым?

Волконский не успел ответить – в кабинете появился тайный гонец в черном дорожном плаще.

– Прошу прощения, Ваше Величество… Сведения не терпят отлагательств. Нам стало известно, что король Людовик что-то затевает с англичанами. Французы готовят тайный договор против России. Австрия готова к ним присоединиться.

Александр задумался.

– А завтра мы должны подписать с этими людьми «долгожданный» мир. – Он покачал головой. – Да… Бурбоны не исправились и неисправимы.

30 мая (11 июня) 1814 года в Париже был подписан мирный договор между Россией, Великобританией, Австрией и Пруссией с одной стороны и Францией – с другой. Именно Александр сделал все, чтобы условия мира оказались для Франции чрезвычайно мягкими. Она сохраняла за собой практически все свои территории. Ей возвращалась большая часть колоний, утерянных во время наполеоновских войн. Страна освобождалась от выплаты контрибуций. Франции разрешалось оставить у себя практически все предметы искусства, захваченные Наполеоном в Европе.

Оставался еще целый ряд вопросов европейского устройства. Их планировалось обсудить через несколько месяцев на конгрессе в Вене, который созывался также по инициативе Александра I…

После подписания Парижского договора Александр, выйдя в сопровождении свиты в парк, где ожидал казачий конвой, подозвал к себе генерала Ермолова.

– Алексей Петрович! По поводу полковников, которых нет в городе. Арестовать сегодня же.

– Слушаюсь, Ваше Величество, – уныло отрапортовал Ермолов и незаметно покосился на есаула Карпова, который в это время как будто старался слиться с лошадью.

– Французам их не отдавать, – продолжал император. – Препроводить ко мне во дворец, где для их содержания будет выделена комната.

– Слушаюсь, Ваше Величество! Будет исполнено! – с готовностью воскликнул Ермолов.

Александр сел в седло и, разбирая поводья, вдруг позвал:

– Карпов! Есаул Карпов!

Карпов, вздрогнув, тут же подбежал к императору, отдал честь и вытянулся в струнку.

– Есаул Карпов, Ваше Императорское Величество!

Александр, подтягивая перчатку, негромко сказал, не глядя на есаула:

– Запомни, Карпов, я никогда и ни о чем не забываю. – Взглянул на испуганного есаула и добавил уже мягче: – Спроси хоть Бонапарта. Вы ведь с ним, помнится, виделись… У него тоже память хорошая. Поди, вспоминает тебя на Эльбе.

Царь тронул коня. За ним двинулась свита, объезжая стоящего столбом Карпова. Тот, проводив взглядом императора, перевел дух и вытер холодный пот со лба.

Наполеон прибыл на Эльбу, не имея никаких планов на продолжение борьбы. Так, во всяком случае, казалось окружающим. В 1811 году, еще когда Наполеон готовился к вторжению в Россию, баварский генерал Вреде пытался отговорить императора от этой затеи. Тогда Наполеон оборвал его словами:

– Через три года я буду господином всего света!

И вот прошло три года. Бывший император владел лишь клочком суши посреди Средиземного моря. Но Наполеон казался спокойным. Население острова встретило его с почтением, а он, со свойственной ему энергией, принялся наводить порядок в своей крохотной стране. Он занимался вопросами торговли и сельского хозяйства, налогами и законодательством, правопорядком и своей небольшой армией – 600 гренадер старой гвардии, сотня кавалеристов и 300 солдат 35-го полка. Всего с офицерами и генералами 1100 человек… Тихо и однообразно шла его жизнь на острове. Казалось, он навсегда оставил дела Европы. Но так о Наполеоне мог думать лишь человек, не знавший его вовсе…

Уже к осени бывший император стал внимательно выслушивать все, что ему доносили о делах во Франции. А послушать было что. Король Людовик, его двор, министры и аристократы вели себя так, словно никогда и не было во Франции ни революции, ни Наполеона. Они ждали от народа покаяния и готовности вернуться к прежним порядкам. Но неожиданно поняли, что прежних порядков не восстановить.

После вступления Людовика XVIII на престол все государственное устройство Франции, учрежденное Наполеоном, осталось таким, каким было при императоре. Новая власть ничего лучшего не смогла ни предложить, ни построить. Организация министерств, управление провинциями, полиция, суд, почта, финансы, образование, система формирования и содержания армии, вплоть до ордена Почетного легиона, учрежденного Наполеоном, остались точно такими же, какими были при императоре. Большинство из его учреждений действуют до сих пор.

Вернувшаяся во Францию знать требовала возвращения земель, дворцов и средств, которые они имели до революции. А это никак не устраивало французских крестьян и буржуазию. Интеллигенцию возмущала жесточайшая цензура. Армия на дух не переносила новой власти и лишь терпела ее. Солдаты и офицеры вспоминали времена воинской славы, которую принес им император. Их Маленький капрал, как называли его в войсках, тот, кто делил с ними и трудности походов, и торжество побед.

А Бурбоны, бессильные создать хоть что-то взамен сооруженному Наполеоном, провоцировали народ Франции словами и делами, расшатывая свое и без того непрочное положение. Их не любили, их презирали, их боялись, а они, казалось, не понимали этого. Зато это прекрасно понимал человек, который своими руками построил новую Францию.

Тем временем в Вене собрался конгресс, призванный решить участь новой Европы. Основной состав русской армии покинул Париж и пределы Франции, только в оккупационной зоне со столицей в Мобёже до 1818 года оставался ограниченный контингент.

Часть войск, наконец, возвращалась в Россию. Другая же направлялась в Герцогство Варшавское.

Когда лейб-казаки шли уже через Польшу, Самойлов улучил момент и спросил есаула:

– Что ж вы, ваше благородие, не сказали-то?

– О чем? – не понял Карпов.

– Ну как же… Сами с Бонапартием встречались, а не говорите. Стыдно вам, ей-Богу…

– Да ты о чем толкуешь-то, не пойму, – Карпов явно не хотел ничего рассказывать. Но Самойлов не сдавался.

– Да о том, что государь сказал, мол, Наполеон вас помнит и знает. И что виделись вы с ним.

– Да это когда было-то… – неохотно начал Карпов. – В Тильзите еще. В седьмом году. Ты мне вот скажи лучше, откуда наш государь меня знает? У него казаков-то… Так нет же: «есаул Карпов». Господи помилуй!

– А каков он все ж? – упрямо выпытывал Самойлов.

– Кто?

– Да Бонапартий!

– Бонапартий? – Карпов пожал плечами. – Да никакой. Навроде нашего Терехина. От горшка два вершка. Я тогда в Тильзите в карауле стоял. Во дворце. А он тут как тут – из-за портьеры выходит. Из залы, где они с нашим государем толковали. Видно, до ветру ему приспичило. Проходит вот эдак мимо меня… Я, известное дело, на караул. С саблей наголо. А он табакерку достает. Табачку щепотку взял. Понюхал. Да ка-а-ак чихнет! И прямо на меня. Весь мундир мне обчихал…

– Вот тут бы его этой самой саблей и вдарить… – вставил Самойлов

– Не поверишь, засмущался весь, – продолжал Карпов. – Наполеон-то… Понятное дело – не станет же он казаку платком мундир вытирать. Сказал «пардон», улыбнулся да и пошел себе.

– Да, ваше благородие, оплошали. Кабы его прямо тогда порешить…

– Чего ты мелешь, дурья твоя голова! – вдруг разозлился Карпов. – Порешить… Государь мир с ним тогда подписывал!

– Государи пущай подписывают, а мы на то и есть – казаки его императорского величества.

– Да ну тебя, – махнул рукой Карпов. – А вот откуда государь знает про мой совет Ермолову? Ну про полковников-то этих. Ох, язык мой – враг мой… Ты гляди, Самойлов, тута в Польше поменьше болтай. А то знаю я тебя.

– Да чтоб я? Полякам?..

В результате длительных войн в эпоху правления Екатерины II огромное польско-литовское государство Речь Посполитая перестало существовать. России отошли литовские, белорусские и украинские земли. Остальную территорию, собственно Польшу, поделили между собой Пруссия и Австрия. К 1807 году Наполеон восстановил польскую государственность на территории, отбитой у Австрии и Пруссии. Образованное им Герцогство Варшавское стало самым верным из союзников Наполеона в войне против России. Именно Польша стала плацдармом, откуда Наполеон обрушил свой удар на восток, а 100-тысячная польская армия вела боевые действия против русских с первого до последнего дня войны.

Чтобы обезопасить Россию от ненадежного соседа, Александр I планировал присоединить территорию Герцогства Варшавского к Российской империи. А пока 80-тысячный авангард русской армии под командованием генерала Ермолова расположился в Кракове – на самой границе Польши с Австрийской империей. На польские земли претендовала и Австрия. Но Александр ответил коротко и ясно:

– Я удержу то, что занимаю.

К Австрии присоединилась Англия, а затем и Франция. Страна, побежденная русским императором и спасенная им от разорения, тоже пыталась диктовать свою волю России. Венский конгресс затягивался. Дипломаты, министры и монархи делили Польшу и Голландию, Силезию и Бельгию. Они обсуждали новые границы и устройство новых государств, но за всем этим проглядывала одна цель – не допустить усиления кого-либо из союзников. И ничего так не боялась Европа, как роста мощи России…

А русский император вдруг оказался не столь сговорчивым. За его очаровательной улыбкой и обходительностью проявился жесткий политик, стоящий на страже интересов своей империи. Тот, кто еще вчера устраивал всех как победитель Наполеона, теперь становился опасным противником. И русскую армию хотели видеть не в Париже и не в Польше, а где-нибудь в глубине России. Польский вопрос стал «костью в горле» для Англии, Австрии и Франции. Дипломаты этих стран всячески пытались, прибегая едва ли не к угрозам, уговорить Александра вывести оттуда армию. Ответ императора был тверд:

– Я в Польше. Посмотрим, кто меня оттуда выгонит.

И вчерашние союзники, которые своим освобождением от Наполеона были полностью обязаны России, не моргнув глазом предали ее. В январе 1815 года был подписан секретный трактат о создании союза между Англией, Австрией и Францией против России. Каждая из этих стран выставляла армию в 150 тысяч человек: 120 тысяч пехоты и 30 тысяч кавалерии. Англия обязывалась выплачивать по 30 фунтов стерлингов за каждого кавалериста и по 20 фунтов – за пехотинца, если она не сможет предоставить подобный контингент. Через своих информантов Александр I узнал об этом договоре. Но ни на какие уступки он идти не собирался. Европа была всего в одном шаге от новой войны. Однако события развивались совершенно неожиданным образом…

В апреле 1815 года лейб-казаки еще стояли в Кракове. Есаул Карпов подсчитывал расходы эскадрона.

– Три рубля и 20 копеек… Самойлов, за сено сколько вчера заплатили?

– Пять рублей без малого, – отозвался Самойлов. – А только сено-то – тьфу! Солома одна. Вы бы государю о том сене написали… Чем лошадей-то кормить?

– Какому государю? – оторопел Карпов. – Ты что несешь-то?

– Ну, как же. Он вас-то помнит вон… По всей вашей фамилии.

– «Напиши…» Ты думай, чего говоришь-то. Государь, может, много кого помнит, а ты подумай, дурья голова, что будет, коли каждый ему писать станет?

– Дак и я не про пустое толкую, – не унимался Самойлов. – Сено-то… Куды с таким сеном? Вон скоро опять на Бонапартия пойдем, а лошадей чем кормить?

– Ты, Самойлов, от безделья совсем помешался, смотрю. Бонапартий твой на острове сидит, рыбку удит.

– Ага. Как же… Рыбку… Сбежит он от них. Помяните мое слово. Эх, кабы вы тогда в Тильзите-то не сплоховали бы… Были бы мы уже дома.

Во двор верхом ворвался посыльный. Не спешиваясь, закричал:

– Ваше благородие, тревога! Общий сбор!

– Ну вот, – удовлетворенно заявил Самойлов. – Дождались. Как пить дать сбежал.

За полтора месяца до этого, 26 февраля (10 марта) 1815 года, на острове Эльба в городе Порто-Феррайо французскому гарнизону был отдан приказ прибыть в порт при полном вооружении. Все 1100 солдат, находящиеся в распоряжении Наполеона, погрузились на небольшие суда. Солдаты не имели ни малейшего представления, куда они направляются. Но когда на борт поднялся Наполеон в сопровождении генералов, все стало ясно. Порт огласили крики: «Да здравствует император!»

1 (13) марта флотилия причалила во Франции в бухте Жуан недалеко от мыса Антиб. Таможенная стража радостно приветствовала императора. Города Канн и Грасс оказались в его власти, даже не пытаясь сопротивляться. Отряд во главе с Наполеоном немедленно двинулся на север горными дорогами на Гренобль и достиг города через шесть дней. Гарнизон Гренобля объявил, что сражаться с императором не будет. В этот же день в город прибыли два с половиной линейных полка с артиллерией, чтобы остановить продвижение Наполеона и его солдат. Они встретили императора у деревни Ламюр – и единодушно выразили ему свою поддержку. Вскоре в Гренобль прибыли все окрестные гарнизоны, и Наполеон возглавил отряд из 7000 человек при 30 орудиях. Император шел на Париж, уверенный, что войдет туда, не сделав ни единого выстрела…

Австрию и Пруссию охватила паника. Их войска уже покинули Францию… Русская армия также большей частью вернулась на родину, а отношения с русским императором были испорчены. Но без русских противостоять Наполеону союзники опасались – ведь предыдущие войны и Австрия, и Пруссия проиграли вчистую. И уже совсем неспокойно почувствовали себя во дворце Людовика XVIII. Полки один за другим переходили на сторону Наполеона, города сдавались ему без малейшего сопротивления. У Людовика оставалась надежда только на одного человека – маршала Нея. Он был очень популярен в войсках. Сам Наполеон когда-то вручил ему маршальский жезл и назвал «храбрейшим из храбрых». Теперь Ней был против наполеоновского предприятия и не ждал от него ничего, кроме новых бедствий для Франции. И он дал обещание королю остановить корсиканца:

– Я привезу его пленником, в железной клетке.

Но всего через несколько дней в Париж пришло известие, что Ней вместе со своими войсками перешел на сторону императора. И уже 19 (31) марта Наполеон вошел в Фонтенбло. В эту же ночь Людовик и его свита бежали в сторону бельгийской столицы. На следующий день император торжественно въехал в Париж… Путь, который Наполеон прошел от побережья Франции до столицы, и та легкость, с которой он вернулся на престол, не сделав ни единого выстрела, повергли Европу в шок. Под страхом нового воцарения Наполеона иностранные монархи и министры были готовы на все, лишь бы русская армия примкнула к новой коалиции против Франции. Наполеон, в свою очередь, как мог пытался не допустить этого. В архиве Министерства иностранных дел он нашел копию секретного соглашения о военном союзе против России и отправил этот документ Александру I, надеясь расколоть новую коалицию. Он не знал, что русский император давно уже не питает иллюзий относительно честности своих бывших союзников. Однако Александр I считал, что возвышение узурпатора куда страшнее и опаснее всех европейских интриг, вместе взятых. Тем более что теперь, когда Наполеон вернулся к власти, монархи и дипломаты Европы быстро станут куда более сговорчивыми. И он распорядился готовить армию к новому походу во Францию.

Вскоре были подписаны договоры о разделе герцогства Варшавского на условиях, предъявленных Россией. Немедленно была создана новая антифранцузская коалиция, которая объявила Наполеона вне закона как «врага человечества». Союзные армии вновь двинулись к границе Франции.

В апреле 1815 года генералу Ермолову был передан в подчинение 6-й корпус из двух пехотных и одной гусарской дивизий и нескольких казачьих полков. Корпус направился во Францию и 21 мая (2 июня) прибыл в Нюрнберг.

Пока армии России и Австрии двигались по дорогам Европы, Наполеон решил разделаться с теми из союзников, которые находились непосредственно вблизи его границ, – с английскими войсками Веллингтона в Бельгии и прусской армией Блюхера, располагавшейся между Шарлеруа и Льежем. Так началась последняя военная кампания Наполеона…

К июню 1815 года Наполеон имел в своем распоряжении 198 тысяч солдат и офицеров, разбросанных по всей стране. По примерным оценкам, союзники направили против него следующие силы: австрийская армия – 230 тысяч человек, прусская – 310 тысяч, английская – 100 тысяч, русская – 250 тысяч. Командовал союзными войсками английский фельдмаршал Артур Уэлсли, герцог Веллингтон.

Русский корпус генерала Ермолова подошел к границе Франции лишь 3 (15) июня. Ночью на бивуаке все спали, не спалось только Ермолову. Он пошел прогуляться – и обнаружил сидящего у костра есаула Карпова. Тот задумчиво пошевеливал палкой дрова в костре. Ермолов негромко окликнул его и, жестом показав, чтобы не вставал, присел рядом.

– Не спится, есаул? О чем задумался?

– Да так… Я вот четыре года назад как к границе ехал, у меня жена на сносях была. Потом писали из имения, что сын родился… Ему теперь, выходит, уж пятый годок, а я все на войне… Из Москвы в Вильну, потом из Вильны до Москвы с князем Багратионом отступал. Из Москвы опять до Вильны и доехал аж до самого Парижа… Потом, выходит, из Парижа в Польшу вернулся. А теперь вот из Польши опять до Парижа дойду, а потом еще и домой. Это ж сколько, выходит, верст я из-за одного человека проехал? Туда-сюда, туда-сюда…

– Так вы, казаки, хотя б верхом, – заметил Ермолов. – А пехота сей марш пешком проделала.

– Господи Всесвятый, сколько же нам топтаться по Европе-то? Сын растет! Того и гляди, скоро сам служить пойдет… А тут опять Бонапарт!

– Да-а, – протянул Ермолов. – А я ж его сразу расстрелять предлагал. И уж если на этот раз в плен возьму, то непременно расстреляю – суди меня потом и государь, и Бог.

– Дозвольте просьбу, ваше высокопревосходительство! Прежде чем расстреливать, покажите его Самойлову. Больно любопытно ему поглядеть, за кем он столько лет гонялся.

– Ладно, – усмехнулся Ермолов. – Так и быть.

Однако ни поймать Наполеона, ни вступить с его армией в еще одно сражение русским войскам не довелось. Через две недели прибыло сообщение – в Бельгии, при деревне Ватерлоо, армия французского императора разбита английскими войсками под командованием герцога Веллингтона…

Из всех своих сил Наполеон мог использовать в кампании только 128 тысяч человек, в то время как союзники уже имели армию в 700 тысяч человек и намеревались довести ее до миллиона. У Наполеона был только один шанс на победу – постараться разбить союзные армии по частям, пока мобилизация союзников не завершилась. 15 (27) июня Наполеон направил Нея сдерживать наступление английских войск Веллингтона у Катр-Бра, а сам 16 (28) июня напал на прусскую армию Блюхера. 16 (28) июля 1815 года при Линьи император разбил армию Блюхера и направил маршала Груши преследовать ее остатки. Сам же двинулся на Брюссель, чтобы разгромить английскую армию Веллингтона. Под давлением Нея Веллингтон отступил от Катр-Бра и, получив от Блюхера заверения, что тот соединится с ним, занял позицию у деревни Ватерлоо в 20 километрах от Брюсселя.

Силы союзников доходили до 70 тысяч человек при 159 орудиях, силы французов – до 72,5 тысячи при 250 орудиях. Сражение длилось с 11 часов 35 минут дня до 8 часов вечера.

Накануне прошел дождь, все сражение и пехота, и конница вели почти по колено в грязи. Несколько раз французы овладевали вражескими позициями, и казалось, что силы английских войск сломлены, но Веллингтону вновь и вновь удавалось выправить положение. К вечеру ему на помощь подоспели прусские войска Блюхера. Маршал Груши, которого Наполеон направил преследовать пруссаков, был втянут в бой под Вавром и помочь императору не смог.

Наполеон бросил в бой последний резерв – императорскую гвардию. Удар намечался в центр позиции англичан, чтобы не дать им соединиться с Блюхером. Но английская пехота сначала остановила эту атаку, а потом заставила французских гвардейцев отступить. К 8 часам вечера все было кончено. Блюхер обходил позицию французов справа, а сил противостоять у Наполеона уже не было. Гвардия начала отступать. Из всего ее состава осталось три батальона – последний оплот великой армии Наполеона.

Окруженным гвардейцам английский полковник Хэллкет крикнул: «Храбрые французы, сдавайтесь!», на что последовал знаменитый ответ генерала Камбронна: «Дерьмо! Гвардия умирает, но не сдается!» Существует версия, что он произнес только первое слово, а фраза «умирает, но не сдается» придумана уже существенно позже. Но после этого ответа гвардейский полк Камбронна был уничтожен артиллерийской картечью.

Наполеон пытался бежать на французском фрегате в Америку. Однако возле острова Экс был задержан английской эскадрой и добровольно сел на английский военный корабль «Беллерофон», рассчитывая получить политическое убежище у англичан. По решению английского кабинета министров император был отправлен на остров Святой Елены в Атлантическом океане. Там, в поселке Лонгвуд, он и провел последние шесть лет жизни. Наполеон Бонапарт умер 5 (17) мая 1821 года в возрасте 51 года.

Маршал Иоахим Мюрат после второго отречения Наполеона покинул Францию и составил план высадки в Неаполе в надежде, что народ Италии восстанет под его знаменем. В октябре 1815 года высадился в Калабрии, где был арестован жандармами правительства Неаполя. Через пять дней военный суд приговорил его к расстрелу. Встав перед солдатами, Мюрат поцеловал медальон с портретом жены и скомандовал: «Сохраните лицо, цельтесь в сердце!» Однако почти все выстрелы пришлись именно в лицо. Место захоронения маршала неизвестно до сих пор.

Маршал Мишель Ней пытался бежать в Швейцарию, но был арестован и привезен в Париж. Военный суд из бывших маршалов и генералов Наполеона вынес решение о своей некомпетентности в его деле, и оно было передано в палату пэров. Палата приговорила его к смерти. 7 (19) декабря 1815 года Нея расстреляли. Расстрелом руководил он сам, поскольку солдаты не хотели стрелять в маршала. Существует версия, что расстрел был инсценирован, а Нея увезли в США. В 1821 году он якобы уплыл к Наполеону, а затем вернулся в Париж и жил под другим именем.

Маршал Луи Бертье в 1814 году поступил на службу к Людовику XVIII. При невыясненных обстоятельствах выпал из третьего этажа собственного дома в Бамберге во время «Ста дней», возможно, покончил с собой.

Маршал Луи Николя Даву после Ватерлоо выдвинул союзникам требование объявить амнистию всем, участвовавшим в реставрации Наполеона, грозясь вывести армию и продолжить сопротивление. Союзники приняли его требование. Оставался единственным маршалом Наполеона, который не присягал Бурбонам, и те не имели повода отдать его под суд как изменника. В 1819 году возведен в достоинство пэра Франции. Умер в 1823 году от туберкулеза.

Арман де Коленкур остался в Париже и чудом избежал ареста – благодаря личному вмешательству Александра I, который хорошо знал его как дипломата. До конца жизни больше не занимался политикой, оставил мемуары в трех томах.

«Сто дней» Наполеона настолько напугали союзников, что некоторые потребовали расчленения Франции и разделения ее территорий между другими странами. Лишь вмешательство Александра I отвело эту угрозу. Русский император искал иного решения. Решения, которое даст хотя бы минимальный шанс установить мир.

За всю свою историю Европа не знала ни единого года, ни единого дня без сражений. В войнах прошел весь предыдущий XVIII и начало XIX века. Франция воевала с Англией, Австрией, Пруссией, Испанией. Испания с Португалией. Россия – со Швецией, Пруссией, Францией и Османской империей. Англия находила врагов по всему миру, воюя и в Европе, и в Азии. Воевали Голландия и германские княжества, итальянские государства и балканские народы. Только за 15 лет наполеоновских войн погибло более трех с половиной миллионов солдат и мирных жителей. Казалось, что вся история человечества навсегда останется бесконечной чередой кровопролития и агрессии.

Александр хотел дать Европе хотя бы шанс это остановить. Всего за несколько дней до битвы при Ватерлоо завершил свою работу Венский конгресс, созванный по его инициативе. Усилиями конгресса была сформирована Венская система международных отношений, известная под названием «система Европейского концерта». Так началась новая эпоха – эпоха баланса сил между европейскими государствами, основоположником которой стал российский император Александр I.

Венскую систему международных отношений называют первым примером коллективной безопасности, которая оставалась актуальной на протяжении 35 лет – до начала Крымской войны. Именно в ее рамках впервые было сформулировано понятие «великие державы». Оставаясь формой гегемонии больших государств, эта система впервые эффективно ограничила свободу действий этих государств. Несмотря на войны, революции, международные кризисы, она осталась практически неизменной. На конгрессе окончательно оформилась и многосторонняя дипломатия: систематизированы дипломатические ранги (посол, посланник и поверенный в делах) и четыре типа консульских учреждений. Были определены дипломатический иммунитет и дипломатическая вализа (почта).

Так закончилась эпоха революционных и наполеоновских войн. Начиналась эпоха европейских империй. Русская армия навсегда покидала пределы Франции.

Из записок генерала Филиппа-Поля де Сегюра: «Мы как враги не можем судить о русской армии иначе, как на основании фактов… Отдадим им справедливость! Они приносили жертву вполне, без всяких оговорок и без поздних сожалений. После того они ничего не требовали, даже тогда, когда находились среди вражеской столицы, которую они не тронули. Их репутация осталась великой и чистой!»