1

Пробудился, как от толчка. Будто кто удалил из сна. Впрочем, да, удалил. Это сделал один из увиденных персонажей. Отвратительнейший Асмодей, главный демон, обуревающий всех заказчиков зомбаков, исполнителей, разработчиков технологий... Асмодей, что сидит в эпицентре проблем планеты. И боится, и злобствует, но более всё же боится.

Кстати, вспомнилось:

— Я успел его пристрелить!

Всё, что вспомнилось, тут же спросонья произнеслось. Это зря. Так бы сказал одному лишь Родригесу по большому секрету. Но Бенито, как водится, ехал в кабине с водителем Олафом, а в салоне сидели мастер боя Сантьяго, следователь Мак-Кру, доктор Гонсалес, охранник Карлос, а также шахтёр Моралес — здесь, пожалуй, не с каждым стоило бы откровенничать.

Вроде бы все дремали, если кто-то не притворялся. Всё же глагол «пристрелить» — он и дремлющих настораживает. Слишком сильное слово.

Да, так и есть. Доктор Гонсалес обернулся с выражением явно читаемой тревоги.

— Кого именно, а?

— Асмодея... — прошелестел в ответ малость осипшим голосом. И собирался-то лишь успокоить. А не подумал, что доктор от радостной вести только сильней встревожится. Ну ещё бы, он же не в курсе!

Чтобы загладить сложившееся впечатление, рассказал, что Асмодей — это демон, пристрелить его не только не жалко, но важно. Вот сейчас посчастливилось это сделать во сне, и не следует полагать, что во сне «не считается»...

Новый вопрос от Гонсалеса поднял старую тему, до сих пор не забытую:

— Кскати, скажи... как тебя зовут? — Может, в глазах уловил перемену. Или припомнил, что асмодеево имя прочно вошло в проповеднический репертуар новозеонских сектантов.

— Я безымянен! — устал уже повторять.

А и не мог бы разнообразить ответы. Призма Правдивости, она никуда не делась, ехала здесь, в одном вездеходе с Родригесом. Да и доктор не притворяется, что не в курсе. Вся история в Ближней шахте для него осталась за кадром, так как он уезжал с Бенито в Свободный Содом.

Ладно, чего уж тут. Пришлось в двух словах рассказать и о ходе выездного судилища, и об эффектах, к каким при дознании привело подтверждение безымянности. В тот момент, когда сделалось ясно, что за имя подозреваемого не ухватишь, очевиднейшим образом растерялись все горе-следователи, ну а Флорес в припадке тщеславия возревновал безымянного к факту его избранничества и дурацким приказом отказал ему в праве спастись от зомби-волны, захлестнувшей всю шахту...

Почему-то звучало неубедительно. Впрочем, это по субъективной оценке; Призма-то не возражала. Может, дело в скептическом складе ума Гонсалеса, в неожиданных репликах, охлаждающих пыл рассказчика?

Впрочем, скепсис его был не лишён конструктивности:

— Но послушай, ведь ты говоришь о себе «я». То есть, центра сознательной воли ты не лишился. Если так, то скажи, как это «я» зовут?

— Просто «я». Без особого именования, — произнёс даже с неким сарказмом. Мол, вы пытались меня подловить, доктор Гонсалес?..

Врач нахмурился:

— Ну и как тебе с этим?

— Я привык. Понимаю, что неизбежно.

— Это зря.

Доктор отнюдь не смеялся, глядел сочувственно. И помрачнел чуть сильнее, чем стоило бы.

— Так ведь Призма...

— Я помню о ней, — перебил Гонсалес. — Призма мешает кривить душой. Но ведь не заставляет терять своё имя.

— Призма... — вздохнул. — Она же показывает объективный процесс.

— Что за процесс? В чём проявляется?

— Я не смогу его толком назвать на языке медицины... — В самом-то деле, кто из нас врач? Он пусть и назовёт! — А проявляется так... Ну, не знаю... Просто теряется имя.

— Только оно?

— Нет, не только. Теряется вся биография, какая была...

— Память?

— Как будто бы не страдает. Я всё помню. И имя, и биографию. Но себя в них не вижу. Наблюдаю как будто со стороны. Безучастно. Как будто бы прошлая жизнь потеряла значимость.

Отвечать приходилось практически через силу, но промолчать невозможно: Призма уклончивости, скажем так, не приветствует. С некоторой стороны это действие артефакта — несомненное благо. Например, позволяет сторожиться от злого умысла собеседника. Но при том — преизряднейшее неудобство связано с неизбежностью твоих собственных искренних ответов даже по мелочам и кому попало. Доктор Гонсалес, конечно, не кто попало, но снимает анамнез очень, очень настырно.

— То есть, при сохранении памяти потерялась идентификация с именем и биографией, — подытожил Гонсалес.

— Да, пожалуй. Так это можно назвать... Интересно, такие процессы, как у меня, медицина как-нибудь называет? — Ну дела! Только что было неинтересно, а тут вдруг пробрало нездоровое любопытство.

— Называет! — И Гонсалес в присутствии Призмы тоже не стал отпираться. — На языке медицины данный симптом зовётся деперсонализацией.

Вот как бывает. Даже то состояние, при котором лишишься имени, всё равно непременно окажется поименованным.

2

Слово названо. Неприятное слово, в нём какой-то сквозняк по спине и вдобавок потеря опоры. Значит, случилась деперсонализация. Вот как можно назвать героический энтузиазм языком медицины. И, когда назовёшь, обнаружишь, что слово что-то да значит. Оно сильно снижает уверенность.

Ты-то верил в свои видения. Думал, они принципиально правдивей фантазий убогих сектантов — всех, кто впал в асмодееву ересь. А оказалось, духовный твой опыт не гарантирован от заблуждений. Тех, что давно описаны медициной и представлены в слове.

Патология. Значит, всё-таки патология. В отношении к ней ты равен любому другому пациенту с таким синдромом. Чем нивелирован твой особый подход к сущности Асмодея. С точки зрения медицины, все мистические озарения — это только симптомы, в основе своей одинаковые. Но с чего бы решить, что она не права?

Тут подумалось, что за новый взгляд надо благодарить.

— Доктор, спасибо, сам бы точно не разобрался, — проговорил с чувством, — ваш профессиональный подход начинает меня отрезвлять... Но скажите тогда, что же мне с этим делать? Есть какой-то рецепт?

Точка зрения доктора победила. Будто яркий свет разума озарил мракобесие патологических состояний. Возросла и готовность услышать полезный совет от медика.

Но Гонсалес вместо совета внезапно признался:

— Мой подход? Да какой он, к Чужому, профессиональный? Я, по-твоему, врач? А вот сам я уже не уверен!.. Я, пожалуй, был неплохим флотским реабилитологом — но то было давно, до посадки на Эр-Мангали. Всё, что дальше случилось со мной — прогрессирующая профессиональная деградация. Да, к моему сожалению, это так. Ты не знал, а Бенито в курсе: я давно уже не берусь за сложные случаи — направляю к содомским врачам. Направлял, — он поправился, — до недавних событий. — Доктора Хойл и Джойс, они тоже давно медики-деграданты, но хотя бы в себе уверены, ну а я... — Гонсалес махнул рукой и зашипел от боли, ободрав её об арматурину, что торчала из спинки кресла. — Думаешь, очень профессионально вешать клинические ярлыки, вот как я сейчас? «Деперсонализа-ация», — передразнил он себя же. — Медицинская чушь, не бери себе в голову, Майк. Я надеюсь, что удержался бы от неё, когда бы не Призма!

Призма, да. Это она заставила доктора и озвучить диагноз вопреки своему желанию, и столь долго и путано уничижаться и каяться. Всё же в присутствии этого артефакта надо делать какую-то скидку на вынужденность извержения правды. Видимой правды; главное слово — видимой.

3

Только нет. Призма Призмой, но «делать скидку» — это не что иное, как обесценивание, то есть попытка защиты от полноты осознания правды. Важно учесть медицинский синдром, но полноценно учесть, не трепетать от его названия.

— Доктор, мне всё же нужна консультация поподробней. Раз уж сказали о деперсонализации, поясните вдобавок, в чём вы нашли её проявления, какова её точная суть, ну и что с этим делать.

— Подлинной сути не жди, — сразу сказал Гонсалес, — медицина не метафизика. Всё, что зовётся деперсонализацией, обобщается из симптомов, из тех самых, какие ты сам указал в анамнезе. Раз теряется сцепка с именем и биографией, возникает причина применить этот новый термин. В то же время сохранность основных функций «я» позволяет надеяться, что психотическая диссоциация далеко не зашла, то есть можно рассчитывать на стабильность ремиссии... — Доктор из шкуры лез утешения ради, говорил по возможности кругловато, но в присутствии Призмы Правдивости все его ухищрения приводили к эффекту едва ли не обратному.

— А подробнее можно?

— Да, — закивал Гонсалес и немедленно указал на источник. — Это надо подробней тебя поспрашивать. Например, мне хотелось бы уточнить временные рамки разотождествления. Биография отчуждена вся и полностью, или до какого-нибудь момента?

Тут пришлось поразмыслить. Призма с ответом не торопила: если чего не обдумал, как обеспечить правдивость? Впрочем, вот:

— Нет, не вся. До прилёта на Эр-Мангали. Раньше была — ну как будто другая жизнь. В ней некто звался Каем.

— А с тех пор? На планете-то что?

С этого момента рассказ полился широкой рекой.

— Здесь я звался и Каем, и Майком, и Бьорном. И теперь осознал: никакое из этих имён не моё, нет одного предпочтительного. Все они будто бы не настоящие, что-то вроде лжи для удобства людей. Людям хоть как-нибудь надо тебя назвать. Я, понятное дело, шёл этим людям навстречу, не особо задумываясь. Но в присутствии Призмы Правдивости между правдой и ложью возникает чёткий водораздел. И тогда ты не можешь назваться тем именем, которое не твоё. Никаким в итоге не можешь.

Грустный итог. Речка впала в море Уныния. Стоит просто послушать собственный голос, чтобы название моря сделалось несомненным...

Но Гонсалес, большое спасибо ему, продолжал расспросы.

— А скажи-ка, — интересовался доктор, — ничего ли тебя не объединяет с тем Каем, каким ты когда-то был?

— Вроде, нет. Впрочем, трудно сказать... — Эта трудность предстала на уровне тела как зажим в диафрагме.

— Может, общие интересы?

— Н-да... Может быть. Ксеноистория — как бы по-прежнему интересна. Но карьера учёного — в несостоявшемся прошлом. Как-то совсем не греет. Потому не сказал бы, что интерес тот же самый.

А затем, будто молотом по башке:

— Может, способ питания? Интерес к вегетарианству?

— Это да, — мигом пришло понимание. — Способ питания тот же. Правда, в основе его вовсе не интерес. Отвращение к мясу, будет вернее сказать.

— А вот это уже детали! — воскликнул Гонсалес. — Отвращение как-либо изменилось? Стало меньше, или же больше?

— Точно такое же, — не дала соврать Призма Правдивости.

— Это значит, — объявил с торжеством Гонсалес, — отождествление с ксеноисториком Гильденстерном несмотря ни на что всё же на чём-то держится.

А и правда, подумалось. И в какой-то момент море Уныния повеселело.

4

— Это что же, я не до конца себя потерял?

Доктор Гонсалес ответил:

— Видимо, нет. Но, возможно, процесс продолжается. Обратим ли он, вот в чём вопрос.

— В смысле, может ли снова вернуться имя? Неожиданный поворот! Я-то думал, вопрос решённый: уже не вернётся. Но, признаться, не мыслил в понятиях психотической патологии. Видел себя, стыдно сказать, безымянным героем Эр-Мангали из пророчества.

— Если ты о пророчестве Гарриса, — педантично поправил компетентный доктор Гонсалес, — то имён у героя должно быть неисчислимо много.

— Это ведь то же самое. Неисчислимость — в некоем роде отсутствие.

— Гаррис-провидец, однако, не заявлял об отсутствии имени.

— Ну и что с того? — проговорил с иронией. — Гаррис умер под Новым Зеоном, я не видел его живым. И в конечном итоге не так уж и важно, как истолковывал эти прозрения Гаррис.

— Так уж не важно? — Гонсалес немедленно усомнился. — Ни за что не поверю! Кто, как не Гаррис первоисточник и всей планетарной мифологии, да и твоих героических самовнушений?..

Пришлось пояснить:

— Имя его столь же случайно, как и моё. Сны очень многим снятся. Дело не в Гаррисе, дело в Эр-Мангали. И не Гаррис принёс на планету пророчество. Планета сама.

В самом деле, провидческая эсхатология Эр-Мангали не на одном только Гаррисе держится. Есть слои ноосферы, которые многим доступны. Даже тому, кто был ранее Каем.

А Гонсалес:

— Я полагаю, всё проще. Гаррис частенько контактировал, так сказать, с высшим разумом. И не мог удержаться, всё время о том говорил. Ему многие верили, многие слушали. Вот как Бенито, которому в каждом из новичков послабее представлялся грядущий мессия. Новички в этом поле больших ожиданий — кто страшился и тушевался, кто подыгрывал лестному образу, ну а кто-то всерьёз начинал верить в своё избранничество. Силу самовнушения не стоит недооценивать. И героев-спасителей Эр-Мангали за десяток-то лет набралось уже прилично. Правда, имя своё до сих пор никто не терял, у тебя самый первый случай.

Возразил:

— Нет, по-моему, было не так. Вера в себя и великое предназначение — это пришло не сразу. Состоялась не только потеря имени. Было множество непроизвольных совпадений с предсказанным. В них принимало участие много других людей — ведь не могло моё личное самовнушение так повлиять на их судьбы!

— Как сказать, — отозвался Гонсалес, — может, сила самовнушения и составляет основной механизм реализации гаррисовых пророчеств.

— В том-то и дело, что я себе не внушал. Я в какой-то момент просто заметил: от того, кого звали Каем, остаётся во мне всё меньше. Имя уходит, ничего не могу поделать, но это так. Я пытался понять, с чем это может быть связано, и о пророчестве вспомнил в последний момент. Изначально-то думал, что просто отвык от имени, ведь меня называли то Майком, то Бьёрном, я и правда жонглировал псевдонимами и заигрался. После решил, что всё дело в страхе — ведь меня только чудом не разыскал ассасин, а потом то же имя проведали «Свидетели Асмодея»... Лишь затем я склонился к тому, что дело в пророчестве — и поверил в его силу.

— А сейчас?

— Я пришёл в замешательство, — поневоле признал. — Слово «деперсонализация» меня отрезвило. И я понял опасность перепутать призвание с патологией.

— Мудрено говоришь, — послышался голос Сантьяго.

Оглянувшись, пришлось убедиться: из дремавших попутчиков больше никто не спит. И не только свои, но и Карлос, Мак-Кру и Моралес. Эти люди, скорее всего, попутчики ситуативные. Доверять им умеренно надо (знать, об этом Сантьяго и предупредил).

Но Гонсалес не внял намёку Сантьяго и продолжил свои вопросы. О призвании, о патологии, о соотношении того и другого. И о важности понимания основного контекста симптомов.

О контекстах, пожалуй можно было бы поговорить, ведь контексты — всегда история, профессиональная тема. Но объяснять эти сложные вещи... Может быть, не сейчас?

— Доктор, спасибо за консультацию, — поклонился Гонсалесу. — Многое проясняется. Дальше я как-нибудь сам, в собственном темпе. И не при всех, извините. Предсказание о герое требует тишины.

5

В тишине соображал дальше. Лишь по форме соображал, а на деле с кем-то боролся внутри себя, сопротивлялся избытку и недостатку уверенности. Недостаток был спровоцирован ярлыком от психиатрии, а избыток — отсутствием критики в отношении смутных предвосхищений, подменяющих новости на Эр-Мангали.

Никаких недостатков с избытками! Надо, чтоб было в меру! Чтобы меры достигнуть, требуется анализ.

Что мы имеем? (Мы — это, кажется, «я» без определённого имени).

Мы имеем эффект разотождествления и две логики его объяснения: медицинскую и провидческую. Если брать за основу первую логику, то пропавшее имя — лишь медицинский факт; налицо лишь утрата, а россказни о герое Эр-Мангали — жалобные потуги как-то её компенсировать. Между тем, эта первая логика хороша лишь для критики неадекватных надежд, но конструктива в ней ноль, и подмена тщеславия самоуничижением нам даёт лишь эрзац реализма, без надежды прийти к иному исходу кроме верного краха.

По провидческой логике, где оптимизма побольше, тот же процесс объясняется соответствием давнему предзнанию. А в предзнании том задана матрица: кто герой, тот сперва юн и слаб, и нуждается в помощи, но потом подрастёт и усилится, будет сам другим помогать. А ещё знает адские шифры и адские языки, и повадки адских животных, и печаль мертвецов. И уж если явился герой, то теряет он старое имя, то есть не потерял — не герой.

Предсказание существует и функционирует в целом ряде редакций. Даже при жизни преосвященного Гарриса в нём изменялись те или иные детали. Тем не менее, эпизод с именами героя к переменам устойчив. Если цитировать поточнее, то звучит он примерно так: «И не будет иметь никакого имени, ибо объемлет своим значением все имена, а нашедший былое имя его будет проклят, убит и проклят, сброшен с высот и проклят, забыт и проклят»...

Надо ли вспоминать о печальной судьбе «счастливчика» Лаки, прикарманившего имя Кая ради малой выгоды, о какой говорили древние: не в коня корм? Он пока не забыт окончательно, но все остальные глаголы уже состоялись: так предсказание действует на случайных людей, попавших в его орбиту. А на того человека, который намечен в герои? Здесь подключаются колоссальные силы, не позволяющие отпетлять, отвернуть с пути. Поле героической матрицы, покориться которому в некий момент становится много легче, чем отказаться от совершения подвига.

6

Да. В этом важный момент действия предсказаний, пророчеств, провидчеств. Все они лишь по видимости нейтральны в сообщении о событии, случившемся в будущем.

Скажем, предсказано: явится некий герой... Не потому ведь предсказано, что кто-то заглядывал в совершённое будущее, где указанный в тексте герой в самом деле явился. Не «потому», а «для». И заглядывал-то провидец ни в какое не в будущее, а во вневременность, в инвариант. В нём никогда не указан определённый избранник. Избранность фокусируется постепенно, опираясь на веру в предзаданность всех деталей.

Нечто случится, и здесь ничего не попишешь? Ложь. Предсказания именно действуют, а не ждут. Создают подходящее поле, поле игры в избранничество. В этом поле отчаянно резонируют матрицы героизма, каковые заложены в сути людской природы.

Не без того, чтобы кто-то не был успешен в сопротивлении матрице.

Сопротивляется кто? Ну не полные же деграданты. Силы остаться собою прежним, а не начать геройствовать, поставляет не только ичтожество, но социальная связь повседневности. Люди цепляются за социальную роль и её полезность, чтобы уверить себя и других, что проявлять героизм им не надо, раз они и без этого хороши, социально успешны и всё такое. В группе риска одни маргиналы.

Кстати, бедняга по имени Кай — маргинал по определению. Ложный ксенозоолог, несбывшийся ксеноисторик, гуманитарий на горнорудной планете, вегетарианец в среде технологии шкафов Оломэ. Всюду чужой. То-то ему было трудно сопротивляться. Да не трудно — немыслимо. Ведь заранее, с первых шагов на планете, парня встретил Бенито Родригес, идеолог и воспитатель мессианизма. Ну а там уже — все чудеса: лёгкость деяний с минимумом подготовки, многочисленные совпадения текущих событий с предугаданным из сравнительно старых текстов... Удивляться ли Каю, что он не сумел защитить свою идентичность? Ну а кто бы сумел? Кто бы вырвался из колеи героизма?

Вроде, Ортега сумел, но ценою измены. То есть, ценой обессмысливающе высокой. По сравнению с нею уж лучше забвенье себя и покорность героической матрице.

7

Странное словосочетание: «покорный герой». Даже выглядит оксюмороном, вызывает улыбку. Но на деле там нечему улыбаться. У покорности и героизма субъекты разные. Покоряется тот, кто в угоду матрице теряет себя в героизме. А герой — это тот, кого матрица лепит.

Знаком того, что первый субъект окончательно подчинился, выступает потеря имени. С этих пор воплощается новый субъект, о котором болтали провидцы. Это вечный субъект, не имеющий биографии, задающей ему повседневные ограничения. Лишь такое условие позволяет ему справиться с вечной задачей.

То есть, есть два субъекта: первый — субъект биографии, ограниченный именем и многим ещё другим, этому первому не дано победить Асмодея и освободить планету; ну а второй — это вечный субъект, архетипический. Вот второму-то всё и дано.

Значит, если вступает второй, первому можно расслабиться? Нет, не так. Покорённые не расслабляются. Они следуют выбору, просто выбору не своему. Несправедливо? Пожалуй. Что искупается эффективностью.

Ладно. Каков же тогда механизм приведения к полной покорности первого из субъектов. Если спросить об этом Гонсалеса, он как медик ответит: суггестия. И он прав — будет прав, если так и ответит. Ибо самовнушением, а не свободным решением утверждается в человеке власть второго субъекта, призванного предсказанием.

Но, раз так... Получаются крайне недобрые следствия. Первое то, что вечный субъект не прав. Узурпация власти над бывшим собой исключает возможность по-хорошему договориться, обесценивает собеседника по внутреннему диалогу, разобщает их точки зрения. Даже после победы субъектам не соединиться, ведь один-то предстанет как победитель, а другой — непонятно кто.

А второе — такое. Задача вернуться с Эр-Мангали никогда не решится тем, кто её поставил. Ибо он не вернётся, вернётся кто-то другой, осенённый победной славой. И вернувшись, ответит, что он вообще-то не Кай. А где Кай? На Эр-Магали оставлен.

Третье — вот. Чем узурпация личности Кая так уж отлична от узурпации Асмодеем умов, а «Карантином» — биологических тел? То, и другое, и третье — это насилие. Просто уже потому, что желания не спросили.

Следствие номер четыре — ненадёжность позиций героя. Ибо суггестия — так себе основание. Как и самосуггестия. Что внушено, может затем и развеяться, и повезёт, коли это случится не в ответственный миг кульминации самой решающей битвы. Кай решит: «Эй, герой, многовато берёшь на себя! Ты меня обманул, я теперь умываю руки!». И что будет? Да мало хорошего.

Лучше не так. Лучше договориться свободно. И для дела надёжней, и для Кая не так печально. Но тогда от одной героической темы следует отказаться: от истории о потери имени.

Ведь логично? Ведь правда логично?

Снизошла тишина. Вездеход издавал свои звуки, да и все пассажиры не то чтобы прямо молчали, но тишина снизошла. Которая внутренняя.

А затем, повинуясь не букве предначертания, а своему озорству, он отчётливо произнёс:

— Меня зовут Кай!

Призма позволила.

— И меня зовут Майк!

Призма не возражала.

— Даже так? Ну, держись: я ещё и Бьёрн! Это, помнится, тоже моё имя.

Призма стерпела и это.

— Ну и Клаус. Так меня тоже зовут.

Призма никак не отреагировала.

— А ещё... А ещё я, к примеру, Густав.

И случайное имя можно?

Надо же! Что за дивное состояние, при котором тебе всё позволено!

Почему бы и нет. Ты герой, или не герой? Ты отныне обрёл сколько угодно имён. И былое не исключено, и другие тоже... А предсказание? Ты ведь не обещал исполнять его в точности. Так исполнишь в общих чертах, к своему удовольствию.

Кстати, в тексте пророчества сказано было не так, как до сих пор вспоминалось. Вот она, точная формулировка от Гарриса: «Будет к тому же иметь человечье имя, но не одно, а много».

То есть герой, понял Кай, и прирастёт дополнительными именами, и своего тоже не потеряет. Вот и не надо бежать впереди предсказания!