(прямо сейчас про сейчас; наблюдает и рассуждает Вольфганг Рабен, заместитель начальника колонии, Ближняя шахта)
1
Рабен, коли честно сказать, изрядно струхнул. И, к тому же, ничуть не однажды. Первый страх его посетил ещё в тот момент, как допрос Ризенмахера вышел из-под контроля флетчеровских следователей. В тот момент, когда Руис Перейра стал огрызаться, а Годвин не смог совладать, Рабен думал уже вмешаться – со всем от природы данным ему громогласием, но внезапно почувствовал некую внутреннюю преграду. «Будь осторожен», - сказал он себе неслышно, получив неясный сигнал от тела: взмокла спина. Вот и не стал высовываться. Принялся рефлексировать: ну с чего бы, с чего бы ему напугаться настолько, что аж бросило в пот?
Годвин с Перейрой пререкались на тему статистики зомбоволн – тьфу, подумаешь, повод! Что ещё? Ах, ну да, Ризенмахер ввернул тему Призмы. Дескать, Призма – критерий правдивости утверждений, и Перейра критерию полностью удовлетворяет, а вот Годвин... Да, действительно, скользкий момент, но ведь здесь-то и надо явить всю неуступчивость власти! Эх, да Рабен бы так развернул это дело!.. Что же пасует Годвин?
Рабен не сразу сообразил, что и Годвин испуган – причём посильней, чем он сам. Отчего же? Ах, вот оно что: Призма-таки оказалась обоюдоострым предметом. Годвин вдруг допустил, что сей артефакт правдивости кто-то может сейчас обратить и против него. Вот дурак! Надо верить в себя, крепко держать, не выпускать чёртову Призму из рук… Ну а он – размазня – вместо этого растерялся…
Из-за Годвина-то и Рабен вовремя не сориентировался. Брякнул, конечно:
- Что этот наглый Перейра себе позволяет! – И был немедля поддержан и Флетчером и Мендосой, но…
Всё-таки было поздно. Упустили инициативу. Не осадишь нахала, если он основное сказал, а ты начал свои выступления в ксеносвинячий голос! Зря надрывались, кричали. Зря к негодяю Перейре подбегал взбешённый Мак-Кру; там, внизу, вышла драка, но дракой-то дело не кончится.
А вдобавок и вот что. Хитрый Перейра уже обратился к Флоресу, ну а с Флоресом шутки плохи, а тем паче – при всех, напоказ. Если Рабен бы встрял, попытался заткнуть рот Перейре, получилось бы, он тем самым грубо, без спросу, защищает Флореса; то есть, вышло бы так, будто Рабен посмел допустить, что начальник его беззащитен... Флорес очень чувствителен к этаким скользким моментам. Они так его злят, что подставиться – верх наивности. Ну а Рабен отнюдь не наивен, он ловкий игрок во власть. Пусть уж лучше Перейра все громы от Флореса сфокусирует на себе…
Жаль, что Флоресу не прикажешь верно отреагировать.
2
Рабен глупо прождал – и дождался: Флорес выслушал всех и решил возглавить процесс. Это значит, прощайте, все запланированные результаты следствия. Флорес не в курсе деталей, не в курсе мелких интриг, а подсказывать их ему – выйдет себе же дороже. Быть бы раньше таким же умным, как стал теперь. А ведь знал же Флореса, знал!
«Всем молчать!» - бросил Флорес небрежно. Не для того ведь сказано, чтобы Рабен пытался перечить. Это Флорес, и надо с ним тонко.
Разозлить его очень просто, да вот сложно умиротворить. В те моменты, когда начальник колонии деревенеет, он становится истинным ужасом Эр-Мангали, нечувствительным ни к каким доводам разума. Лучше не доводить. Ну, во всяком-то случае, лучше не самому…
Да и от Диаса или Маданеса всенепременно по тебе же отскочит.
Потому-то пришлось осторожничать даже тогда, когда к Призме был послан робкий тщедушный Ортега – и зачем? - чтобы с глупой бездарностью сдать чуть ли не всё, что призвано быть аксиомами этого следствия. Сдать позорно, трусливо, тупо. Между делом, нарушив и уговор с Мендосой. А нарушить его – чревато, чревато. Потому что Мендосе не так уж и интересно копать под Родригеса, он ведь видит себя только здесь, на Ближней, и чью голову ему подавай, как не голову Ральфа Стэнтона? Нет уж, любая другая башка Мендосе не интересна…
А потом было так. Флорес, играя в честность и беспристрастность следствия взял и принял ту версию, что пришла от Перейры, а от Ортеги не принял. И вдобавок решил прояснить идею о том, отчего же противные зомбаки появляются под Бабилоном с такой регулярностью. А Ризенмахер – а что ему: он возьми, да и проясни. И, когда прояснял, прозвучало такое, от чего Рабен просто завис в нерешительном перепуге.
Он почувствовал… Жутко припомнить, что он тогда почувствовал, и в слова не перевести – состояние было невыносимо иррациональным. Ощущал же совсем неуместную тошноту. Под ногами как будто шаталось перекрытие галереи. Волосы на вспотевшем черепе ощутимо приподнимали крайне опасливые мыслишки. Как бы всем нам отсюда не навернуться, а?
Ризенмахер сказал… Нет, сначала подумал, потом осмелился, но затем произнёс, да ещё и в присутствии Призмы. Он сказал… Ну, короче, сказал про Н-связь. Прямо так и сказал, что Н-связь, дескать, связана...
Каково, каково было всё это выслушать Рабену? Нет, ну каждый же знает, а Флорес – он знает особенно, что идея о связи Н-связи и зомби – это камень в его огород. И не маленький камень – Сизифова каменюка! Та, которую Рабен исправно катит – ну, практически с той поры, как в начальники над горнорудной колонией Эр-Мангали выбился Флорес.
Всё катил, всё старался, всё сам, никого не трогал, сам за всё отвечал – и вот, представьте, награда!
Это что же, теперь, вот так вот, подозрительным будет Рабен? И всех зомби, спокойно сожжённых под Бабилоном, на кого же теперь повесят? Ну да, на него. Между прочим, нечестно. Ведь стоит притом учесть, что сам Рабен-то их, зомбаков, не встречал вообще ни разу. Даже не знает, толком не знает, как выглядят… Ну а что, ну а как – не начальническое же дело штамповать зомбяков для Н-связи. Это дело – известно чьё: курносого Пепе. Ну и Приста, который достал уже этой своей Маммоной, чтоб ей полностью девальвироваться, этой подлой суке!..
Ну а Рабен… А Рабен-то что? Он же руки не пачкал, он не видел, он не о чём не обязан знать… Не обязан-то не обязан, но вот знал, или нет? Точно даже не скажешь… Хорошо бы сказать уверенно: «Всё напраслина, я не знал, это Пепе и Прист!»… Но позволит ли Призма? Может статься, что и позволит, а может, и нет…
Кто её, Призму, постигнет, насколько она правдива?
3
Рабен тихо заткнулся. Укрылся от Флореса за колонной и сидел тихо-тихо, не выступал. Настроения не имел вести себя громко. И всё думал: ну надо же, как себе удружил! Вроде, сам же велел стибрить Призму Правдивости – так зачем же её применять? Да ещё в непосредственной близости от себя же! Вот бы спрятать её, да подальше! Да зарыть на такой глубине, чтоб оттуда уже никакая тварь бы не раскопала…
Уж тогда бы он был спокоен. Уж тогда бы он всем говорил, что в явлении зомбяков невиновен; говорил, не боясь, что от ужаса задрожит голос. Говорил бы: подай мне сюда Призму Правдивости! Как, Бенито, а что случилось? Неужели какой-нибудь злоумышленник обнаружил её и украл? Ой, Бенито, какая жалость!
Или нет, Призма слишком опасна. Это значит, что важен мораторий не только на Призму Правдивости, но и на её же именование. Что за Призма? Бенито, забудь, не расстраивайся! Вот найдёшь её – ладно, тогда-то и вспомни, поговорим.
4
Рабен держался. Не стал убегать, как профессор Шлик. И куда убежишь с Ближней шахты? А из Нового Бабилона? А с планеты Эр-Мангали? Нет, не сбежишь, а вдобавок и всё потеряешь. Всё, для чего живёшь. Всё богатство, коллекцию, положение в обществе Бабилона…
Нет уж! Нет уж! Лучше вовсе не делать резких движений. Лучше тихо расслабиться: авось пронесёт.
Ум подсказывал верный выход.
Да, что правда, то правда: когда действуешь (или бездействуешь) по уму, выглядишь ты не круто. Но ведь это на внешний взгляд.
А на внутренний взгляд – для своих-то людей – Рабен отнюдь не бездействовал. Он держал их в покорности. Только их, но держал. Благо, много ума для того давно уж не требовалось. Получалось на автомате.
Правда, и то получалось всё же не до конца. Полоумный-то Прист, как заладил бубнить про свою Маммону… Рабен сказал доходчиво: прекрати. Вроде, даже дошло, но, однако же, ненадолго. Верно, Прист в перерыве молился своей богине про себя, а затем в идиотском экстазе снова запричитал в голос. Рабен в ответ на такое мигнул Маданесу, и Маданес вломил придурку, как следует. Рабен думал, на сей раз дойдёт, только где там! Не прошло получаса – снова Прист что-то шамкает через выбитые зубы. Ну бывают же люди настолько ненаучаемые! Или…
Или Прист ожидает, что Рабен его прогонит? Самому-то сбежать беспокойно, а вот если начальник пошлёт…
В это время явился Торрес. И громко сказал:
- Там у рудокопов паника. Ломятся к выходу, осаждают шахтёрские клети, требуют, чтоб поднимали…
Ну а Флорес лениво:
- Из-за чего?
- Говорят, что видели зомби.
- Все они видели? – Флорес так уж вошёл в роль следователя, что и с собственным телохранителем говорил не начальственно, а тем въедливым языком, которым снимают свидетельские показания.
Торрес задумался и отвечал уже более взвешенно:
- Нет. Большинство просто верит. Видел кто-то из них. Но уж тот, кто видел тех зомби, говорил, что зомби ужасно много, и они почти все в форме охранников шахты.
У Мендосы проблемы? Да, зомбяки в форме охранников шахты – это не что иное, как проблемы Мендосы… В этот миг осознания, что у союзника что-то пошло не так, Рабен в третий раз основательно растревожился. Но ненадолго. Собрался, ведь чтобы спастись, надо соображать, и, по-возможности, трезво. Потому что того, что способен понять ты сам, больше ведь некому, некому! Башня Учёных – она-то себе на уме, а уж Флорес и Торрес…
Флорес и Торрес свели зомботему к бунту; к бунту и панике. Глупость, конечно. Бунт – это слишком просто. Паника среди шахтёров – дело обычное. Но похоже на самообман болтать о бунте и панике, когда есть подозрение, что накроет зомби-волна…
А накроет. Похоже, таки накроет.
Флорес меж тем рассудил, что немедленные запреты лишь усилят панические настроения рудокопов, а потому будет лучше теперь согласиться с их требованиями, но уж потом наказать: наложить на мерзавцев штрафные санкции.
А ведь правильное решение, подумалось Рабену. Дело даже не в штрафах: подумаешь, штраф с рудокопа! Ведь чем больше поднимешь шахтёров, тем больше их жить останется. А шахтёры – ресурс, ценный людской ресурс. Если выживешь сам, пригодятся, ещё пригодятся…
Рабен даже зааплодировал – ну, как будто бы от избытка чувств. Поддержать решение Флореса, если это решение принято и озвучено – дело верное, дело беспроигрышное. А вдобавок, ну отчего бы не поддержать, когда ты и правда согласен!
Жаль, что тут же пришлось согласиться и с тем, что претило Рабену. Хитромудрый глава Башни Учёных выдал идею, что зомби нет, а что есть, объяснимо эффектом «испорченного голофона». А уж Флорес, который по жизни тупой оптимист, непременно такое примет…
Вот тогда-то и Рабен промолвил:
- Да, и мне показалось, что зомби нет.
Постаравшись притом, чтобы в уши не слишком-то лез акцент на обманчивом слове «показалось».
И подействовало! Все задумались, все! В самом деле, чем чёрт не шутит… Параллельная зомби-волна, накрывающая вдумчивых следователей дела о зомби волнах – всем понятно, что это возможно, это бывает…
Наступила внезапная тишина, а в тишине… Нет, не шаркающие шаги зомбяков. Идиотский бубнёж полоумного Приста:
- О Маммона-Маммона…
Рабен тогда обернулся, чтобы мигнуть то ли Диасу, то ли Маданесу, но приметил: обоих нет. Запоздало припомнил: сам же их посылал на поиски Каспара Шлика, вместе с другими – охранниками от Мендосы.
А в глазах-то у Приста надежда. Надежда на что? Не на то ли, что Рабен куда-то пошлёт-прогонит?
- Не заткнёшься – познакомишься с Пепе, - прошипел мерзавцу.
Это подействовало. Потому и подействовало, что уж с Пепе-то Прист знаком. Все, кто с Пепе знакомы, очень его боятся.
5
Кстати, страх перед зомби-волной творит чудеса. Не один лишь адепт Маммоны. По хорошему, каждому захотелось быть подальше от Ближней шахте, и уж точно, не здесь, не в опасливой глубине бокового ствола.
Но уйти невозможно, пока не прикажет Флорес. И кто-кто, а уж Рабен в таком разбирается. Потому, хоть и страшно, а он не допустит фальстарта. Только бы Флорес не передержал, самонадеянный вождь. Но как только, так сразу, Рабен не станет ждать. Рабен отнюдь не настолько самонадеян.
Страх, конечно, подкатывает, ноги приплясывают раньше времени, поглядеть – так заметно, что Рабен куда-то собрался. Только Флорес не поглядит: между ними колонна. Рабен так специально уселся – ради ложного самоуничижения, но на самом-то деле, чтобы не быть под взглядом, то есть покоя ради.
В те моменты, когда беспокойство охватывает всё твоё существо, тебе кажется: больше не выдержать. Тебе мнится: не всё ли уже равно? Тебе хочется вместо Приста молиться Маммоне. Ну а что? Маммона богиня что надо. И податель богатства, и сытой жизни, и чувственных удовольствий. Рабену кроме этого, почитай, ничего и не надо. Вот забился бы в угол – и крепко-крепко молился, пока Флорес не соизволит…
- О Маммо… - бормотнул было Прист, но взглянул исподлобья на Рабена и вспомнил о Пепе.
Молодец, ты на верном пути. Все молитвы – внутрь. Ведь Маммона не где-то снаружи, она в утробе.
Первый фальстарт – не твой. Прокололся Флетчер. Он, поди, очень сильно завидовал хитрой лисе профессору Шлику: вот кому посчастливилось смыться. Флетчер тоже хотел, только Флетчера не пустили. Шиты белыми нитками эти «поиски Нека». Ничего себе выдумал имечко. Был бы у Флетчера вправду такой человек, Рабен знал бы о том, а быть может, и перекупил. Отчего бы и нет, если Нек тот чего-то стоит?
Ладно, Флетчера не пустили. Между прочим, его прессанули люди Мендосы. Ну ещё бы, ведь Торреса не было, а сам Флорес не раб мелочей…
Только Флорес… О чём он сейчас-то думает? Отчего не велит расходиться, ну отчего?..
Наконец появились Маданес и Диас. Оба запыхались – долго бежали по коридорам. Понимая политику Рабена в присутствии Флореса, доложили о главном при всех. Так и сказали:
- Идут зомбяки!
Ну наконец-то – этих ребят Флорес, поди, послушает… Впрочем, чтобы послушал наверняка, Рабен старательно возразил им:
- Да ну, успокойтесь, ну как не стыдно верить шахтёрским россказням!..
Диас – вот молодец! – не поддался. Ведь они-то с Маданесом тех зомбяков наблюдали сами. Всю толпу, и не маленькую, во главе с «изменённым Мендосой»…
Кстати, следовало ожидать. И ведь Рабен давно просчитал: у Мендосы проблемы. Ну теперь-то до Флореса начало доходить? Эх, хорошо бы…
К сожалению, шахтных охранников поминание их начальника привело в возбуждение. Закричали, что, дескать, Мендоса не может быть зомби! В глупый спор влез и Бек, лидер Башни Учёных.
К счастью, Флорес включился:
- Ну-ка, теперь поподробнее! – рявкнул на Диаса и Маданеса, отсекая тем самым посторонние разговоры.
- Там толпа, - сказал Диас, - где-то голов на триста. Охватила Центральный ствол, продвигается вниз и заходит в квершлаги. В основном они прутся сюда, и ведёт их Мендоса. И походка его не такая, как у людей…
- О Маммона-Маммона… - заскулил тут над ухом у Рабена Прист. Верно, решил, что можно. Как же: Маданес и Диас на докладе у Флореса, значит, заняты и к нему доберутся нескоро. А Курносого Пепе…
Кстати, вон он и Пепе – чуть слышно скользнул в галерею. Лёгок он на помине.Правда, Рабен к нему присмотрелся чуть-чуть настороженно. Нет, показалось: походка вполне человеческая.
Приказал, кивая на Приста:
- Пусть замолчит!
И курносый навис над придурком, зашипел угрожающе:
- Знай, приятель, твоя Маммона Асмодею родная дочь! И не смей её славить, эту драную пигалицу вперёд её милостивого отца! - Ах, какой молодец. А ведь мог бы и просто убить, но нашёл подходящий метод.
Прист немедля заткнулся, кося перепуганным взглядом. Вот теперь-то, поди, навсегда. Рабен знал, знал заранее: Пепе, уж точно, подействует!
6
Между тем против Флореса вдруг взбунтовался охранник Мендосы. Это минус Мендосе, и жирный минус, отметил Рабен. Впрочем, ладно, Мендоса-то зомбифицирован, и ему всё равно.
От охранника в стычке с Флоресом очень мало чего осталось. Флорес драться умеет, и при этом умеет так, что, по правде, ни у кого никакого шанса. Славный навык – одревеснение в драке. Против дерева всякий несчастная жалкая жертва. Вот и этот охранник Слейтер – доигрался, разбился насмерть. А хотел ни много, ни мало, остановить Флореса.
В это время подлец Ризенмахер при поддержке неблагонадёжного Смита попытался (ты глянь на него!) выкрасть обратно Призму. Хорошо, хоть Ортега подсуетился, заработал скорее воротом на лебёдке. Правда, тоже не рассчитал: поднял Призму совсем высоко, ну почти что к самой галерее, а на ней же люди! Что в тот миг началось, трудно даже представить. Все давай резать правду-матку, не следя за формами речи.
Кстати, может, охранник Слейтер от того-то и пострадал.
Но не суть. Важно что? Флорес созрел наконец убираться из дурацкой опасной шахты. Рабен тут же собрался вместе с ним уходить. Кликнул Диаса и Маданеса, Курносого Пепе.
Только Пепе сказал:
- Мы сейчас! – И, пинком поднимая с пола безумца Приста, указал и ему, и Рабену на тот малозаметный аппендикс от галереи, где по воле Мендосы расположился Стэнтон. – Мы догоним. Надо кое-кого, это самое, освободить.
Надо, так надо. Ведь Рабен не заблуждался. В отношении Пепе и так было ясно, что работает он на многих. Например, на Мендосу – почему бы и нет. И на Стэнтона, значит? Ну ладно… Пепе догонит, всё сделает и догонит.
Ну а Рабен уже спешил, огибая колонну, чтоб скорее пристроиться сразу за спину Флоресу. Долго ждал, но дождался. Теперь унести бы ноги. И не стоит внимания странный момент: тем, внизу, разъярённый Флорес вообще запретил спасаться. Объявил им, чтоб ждали Мендосу. То есть, ждали зомбификации с неминуемой смертью? Да уж, добрый приказ. И за что он их так? Но – неважно: раз Флорес чего приказал, значит, надо. Флорес зря не прикажет (не при Призме будь сказано).
Кстати, глупый Ортега заикнулся ещё раз о Призме. Даже сделал попытку, пусть вялую, подойти к лебёдке, чтобы её достать.
- Ты чего это делаешь? – зашипел от испуга Годвин. – Ты подумал, каково будет нам убегать с этой штуковиной?
Да, Годвин прав, так от зомби не убежишь – с мерзкой Призмой всем вместе. Эта штука рассорит в забеге, доведёт до опасного поведения, демаскирует жуткие тайны, отчего и тебе, и другим очень вряд ли захочется видеть друг друга живыми.
И погибнут тогда не только придурки внизу, не Мак-Кру и четыре охранника, не свидетели с подозреваемым, а погибнут почти что все, все, кроме разве что Флореса. Только Флорес неуязвим. Лишь у Флореса есть эта гиперсчастливая ксеноспособность – при опасности деревянеть, не теряя в наборе движений, но выигрывая в набираемой ими силе.
Пепе с Пристом долго копались у Стэнтона. Рабен их не дождался. Вслед за Флоресом кинулся в коридор, уводящий от Северо-западного ствола куда-то на юго-запад. И Маданес, и Диас держались рядом, и давали советы, куда бежать – в тех неясных местах, когда коридор ветвился. Их советы порою не очень-то совпадали; что поделать, ведь в Ближней шахте Диас с Маданесом вовсе не старожилы.
То ли дело – стража бедняги Мендосы. Вот её бы и спрашивать! Только стража Мендосы одному лишь ему и верна. И, возможно, зомбификация шефа ничего для них не меняет. Не хотелось бы, да, из-за этого погореть. Ну совсем ни за что не хотелось.
7
Из квершлага плеснули зомби. Небольшая толпа – где-то парочка дюжин. Их походка небыстрая, потому что и способ движения напоминает червя, да вдобавок такого, какому мешает скелет.
Флорес быстро свернул в боковой проход, а за ним – остальные. Зомбяки все, как будто, остались сзади, не перекрыли пути…
Но уйти – дело очень уж непростое. Здесь ведь шахта, проходов число ограниченное. Если в каждый проход, да зайдёт по единственному зомбяку, не спасётся никто, потому что проходы узкие.
А ещё здесь проходы не все, ведь не все сквозные. Только каждый десятый примерно завершается не тупиком.
Неужели уже не удастся спастись? Это было бы несправедливо. Все заслужили, трудом заслужили спасение. Все заслужили, а больше других – Вольфганг Рабен. Он вложил в выездное дознание столько труда, и труда, и усилий организаторских…
Хорошо, что теперь зомболюди бедняги Мендосы устремляются ниже, туда, где оставлены те… Те, кого хитрый Флорес определил в приманки. Да, в приманки. И так хорошо, что Рабен умён, и настолько умён, что способен о том догадаться. А совсем уже хорошо, что не взяли с собою Призму. Каково бы с такой догадливостью было так же бежать, и тяжёлым дыханием согревать шефу спину, но вдобавок ещё и трепаться напропалую, вслух болтать о догадках, порочащих имя Флореса…
Это был бы другой, ни на что не похожий бег. Бег, в котором и зомби, и Флорес были бы равно опасны. Бег, в котором невольно уверуешь и в Маммону, и в отца её Асмодея.
8
А затем был подъём по лестнице, и на верхней площадке среднего уровня шахты Флореса ждал-таки зомбо-Мендоса, поджидал специально, чтоб заключить в объятия.
Только зомбо-Мендоса был глуп, он явился один, а вдобавок пытался зомбифицировать дерево. То, как Флорес месил кулаками желеобразное тело, то, как многие травмы выделяли зловонный сок, было Рабену и остальным очень даже прекрасно видно. Сок хлестал, но едва ли мог чем помочь в заражении Флореса. Но других-то он, видимо, мог заразить, очень даже. Потому-то и Торрес-телохранитель, да и Диас с Маданесом, да и Рабен отходили по коридору и жались к стене. Хорошо, что им было куда отойти и куда прижаться.
А вот Флетчеру не повезло. На него так и брызнуло дрянью из новой зомбячьей раны. Как итог, после боя с Мендосой Флорес занялся им. Разумеется, занялся. Просто не мог не заняться.