(прямо сейчас про сейчас;

наблюдает Луис Ортега, сотрудник Службы безопасности колонии, Новый Бабилон)

1

Пятница. День совещания Службы. Много чего в этот день отвлекало Бенито Родригеса. К сожалению, и Луису пришлось отвлечь. Тоже внести свою лепту в хаос этого дня.

Но никто ведь не скажет, будто бы он со зла. В Службе все знают, что Луис Ортега официально работает мелкой сошкой у Годвина и Мак-Кру. Ну и если уж там чего происходит, нужно же предупреждать! А иначе какой в этом смысл?..

— Слышь, Бенито!.. — окликнул Ортега. Ну, потому что Родригес на ногу скор. Не умпеешь окликнуть, а он уже убежал.

— Что такое? — спросил Бенито, пробегая по коридору штаба. Недовольно спросил, понятное дело. Будто знал, что дальнейшая речь ему не понравится.

— Ты ведь помнишь, — сказал Ортега, — я работаю до сих пор на Годвина и Мак-Кру.

— Помню, — Бенито в ответ. — Я ведь сам тебя туда и устроил. — И, казалось, готов разорвать тебя в клочья. Ну чего, мол, меня задержал?

Но Ортега не сдался. А иначе какой в этом смысл? Он сказал:

— Ну так вот. Мы на совещании... Ну, которое будет сегодня, ты о том говорил...

— О чём говорил?

— Ну, короче, про зомбяков... Ну, что мы теперь будем, это... расследовать волны...

— Ну? — Почему-то Бенито смотрел на Луиса почти что враждебно.

— Я к тому, что ведь совещание так и будет посвящено... В смысле, зомбякам?

— Да! — Бенито почти что трясло от ярости. — Я о том так и говорил, а другого чего-нибудь не говорил. Ты бы, парень, заранее определился, что ты хочешь мне сообщить!

— Ну так вот, — упрямо сказал Ортега. — Я всего лишь о том, что мои шефы-следователи... Ну, короче, принялись за зомбаков. Не хотели, но Флетчер сказал, а их дело маленькое... И они свирепеют, когда замечают, что их кто-то опередил.

— Всё ты напутал, — молвил на то Бенито. — И про Годвина и Мак-Кру мне давно известно. Копы расследуют происшествие в Дальней шахте. Только там, и больше нигде. Мы же планируем взять гораздо пошире. Наша задача — справиться с зомбаками.

Тут пришлось ему возразить:

— Вот и нет. Зомби у Дальней шахты — само собой. Но с тех пор уже Флетчер вызывал Годвина и Мак-Кру. И, короче, расширил задачу. Не один эпизод работать, а все вообще. От начала и до скончания карантина. Можешь представить себе, как они ругались. Но впряглись: против Флетчера не попрёшь. Он из старых начальников только один и остался.

Изъяснил всё понятно. Но Бенито на то лишь прищурился:

— Ну и что же ты, Луис, мне теперь предлагаешь?

— Я? Ничего.

— Так-таки ничего?

— Я к тому: аккуратнее надо...

— Это как?

— В смысле, скрытно работать. Чтобы попусту их не злить, Годвина и Мак-Кру. Если надо, то я понимаю: надо. Но тихонько, чтобы они не заметили. Не спешить впереди монорельсовой вагонетки. А, к примеру, чуть выждать, подойти попозднее... Годвин с Мак-Кру, если раз кого опросили, то вторично туда опрашивать не пойдут...

— А не то заругаются, да? — Бенито расхохотался.

— В общем, да.

— А тебе что с того?

— Да их слушать уже невтерпёж. Ведь и так оба злые, как хвандехвары. Зыркают люто, придираются всякий раз. Мне ходить к ним туда на работу, всё равно как на сковородку. Попадать лишний раз между тобою и ими...

— Вот оно как! Значит, ты не со мной? Где-то между?

— Не придирайся, Бенито. Я с ними зачем — приносить информацию. Вот и принёс, и что хочешь с ней, то и делай! А каково мне при этом — я сказал, каково. Мог промолчать, но какой в этом смысл? Моё дело как раз не молчать, а предупреждать. Как-то типа вот так.

— Ладно, — Бенито вздохнул примирительно, — ну, спасибо, что предупредил.

А в глазах вроде даже упрёк: потерял на тебя кучу времени, дескать. Типа нет, чтобы высказаться лишь по делу да покороче...

Иной раз, когда хочешь о чём-то сказать Бенито, то при этом ты выглядишь форменным кретином. Но сказать-то ведь надо. А иначе какой в этом смысл?

2

Пятница вышла, конечно, та ещё. Суета в штабном домике нарастала ещё с утра. И самим поместиться места не так уж много, так ещё и вдобавок незапланированные визиты... То появятся Диас и Маданес — и давай приглашать Бенито на встречу с Рабеном, то из посёлка Новый Зеон явится Честер Хардерн.

Честер — хотя бы свой, а уж Диаса да Маданеса точно никто не звал. Приглашали Бенито не то чтобы в оскорбительной форме, но настойчиво, слишком настойчиво. Будто даже нарочно нарывались на отповедь.

А к чему нарываться? Парни хоть и крутые, но Сантьяго им точно может накостылять. В одиночку обоим — Сантьяго и вправду такой. Да не только Сантьяго, Бенито — наверное, тоже. Потому что развил свои боевые качества. Кто сумел одолеть и Собачину, и Свинючину, и Лошадину, и даже Проглота — с тем ребятам навроде Маданеса с Диасом надо бы сильно повежливей. Ибо парни — крутого вида, с этим видом бывает всё не так просто. Крутизна ведь — она и при вежливом обращении говорит за себя и выглядит вызывающе.

Всё же драки совсем не случилось. Это, наверное, говорит за то, что она никому не была нужна. В смысле, из присутствующих. А тому, кто послал сюда Диаса и Маданеса — очень может быть. Рабен, он скользкий тип, и всегда втихаря наслаждается, когда кто-то кого-то проучит. Только Маданес и Диас не дураки нарываться ради его наслаждения, когда знают, что будет самим очень больно, а соперникам Рабена — слава победы, так какой в этом смысл?

Диалог был таков:

— Нас тут Рабен прислал, — произнёс Маданес.

А Бенито:

— Я так и подумал. Вряд ли бы сами пришли.

Ну а Диас:

— У Рабена есть срочное дело. Срочный к тебе разговор.

А Бенито:

— Ну, если так срочно, Рабен знает прекрасно, где он может меня найти.

А Маданес:

— Понятно, что знает. Вот он нас сюда и прислал.

А Бенито:

— Спасибо, что навестили. Но спешить к нему на приём — не взыщите, ребята, мне некогда. Пусть зайдёт ко мне сам, если срочно. Потолкуем с глазу на глаз.

В общем, так и поговорили.

Что до Честера, что подгадал и приехал от сектантов новозеонских, то к его новостям Родригес отнёсся с большим интересом.

Оказалось, сектанты Зеона переругались. Пит (их новенький бишоп) держал положенье, как мог. Но другие, что с ним несогласны, ушли в раскол. Что с них, в общем-то, взять, с полоумных сектантов, кроме дурацких глупостей. Но раскол — это дело такое. Для самих-то сектантов больное, для Бабилона не очень. Если бы только раскольники не ударились в терроризм. Ну так Честер сказал, что эти — похоже, ударились. И готовят диверсии. Не в одном Бабилоне, в Свободном Содоме тоже. И Джерихонскую стену обещают снова взорвать. В прошлый раз не взорвали, так снова теперь обещают. На двенадцатый раз, может быть, и получится.

Но Содом, Джерихон — они, в общем-то далеко. В Бабилоне-то что?

Так Честер сказал конкретно:

— Диверсанта послали. Он, должно быть, в пути, но в скорости надо ждать. Сам высокий, костлявый. Зовётся братом Бартоломеем. Если без пафоса — кличут его просто Бартоло. Но он может принять и любое другое имя: асмодееву диверсанту позволено всё. Принимать на себя любую личину, полезную для задания.

— А какое задание? — задал вопрос Бенито.

— Вроде, несколько дали. Из расчёта: какое получится. Среди них — устроить пожар в гараже вездеходов. А второе — убить Гильденстерна (этот фанатик имеет на Кая зуб). А ещё — вести пропаганду среди шахтёров, чтобы немного позднее устроить восстание...

— Да уж, неслабо задумано, — подивился Бенито.

Всякому ясно, однако: задумано глупо. На сектантов-раскольников очень даже похоже. Столько заданий — а кто их придёт выполнять? Идиот. Одноразовый смертник. А какой в этом смысл?

Как-то вот так вот.

3

Не прошло с того времени и полтора часа — обнаружился и брат Бартоло. Лёгок дурак на помине.

Только жаль, повязали его не сами: он попался другим. Как зашёл в Бабилон, так не смог удержаться: давай проповедовать. Мол, шахтёры, покайтесь, примите в сердца Асмодея! Или так: Асмодей вас, уродов, любит!

Сам Ортега не слышал, чего там болтал этот брат. Но успел уж наслушаться ранее от его собратьев по секте. Их довольнно послушать однажды, и знаешь потом, чего скажут. Откровений им новых приходит по тыще на дню, а слова всё равно не меняются.

А в Бабилоне такие слова квалифицированы однозначно. Ясное дело, это призывы к смуте. Если за них под арест не сажать, то за что сажать?

Гад, между прочим, был схвачен неподалёку от штаба. Что-то, быть может, вынюхивал даже и здесь.

Точно вынюхивал: это ж к нему обратился тогда Сантьяго:

— Ищешь чего в этом доме? — вежливо так спросил.

Тот, кто был спрошен, вмиг урулил куда-то. Луис Ортега и выглянуть не успел, чтоб зафиксировать любопытную рожу.

Что урулил, в том, конечно, загадки нет. Просто Сантьяго уж очень такой убедительный. Сторож отличный. Завёл себе моду спать на крыльце. Но, когда спит, всё сечёт. А просыпается — всякого напугает. Будь ты хоть трижды фанатиком четырежды Асмодея.

Знал бы Сантяго — не стал бы его пугать. Подманил, да прищучил, чтоб дал негодяй показания. Но Честер Хардерн о нём говорил только-только, предупреждал, как казалось, на будущее. Пусть не на дальнее, но не на прямо сейчас. Что же махать кулаками, коль сами и проворонили.

Ибо «брат в Асмодее», лишь только Сантьяго его пугнул, отошёл недалече — и давай проповедовать. То ли с горя, то ли в отместку — кто разберёт? Пара десятков зевак из шахтёрской братии собралась дурака послушать, предвкушая, понятно, потеху. А где кто соберётся, там стражники тут как тут. Этим только бы чисто размяться в смысле мускулатуры. И, само уж собой, вломили пришельцу крепко. Как говорят, по самое больше не балуйся.

В этот момент Бенито собирался начать совещание, а тут рядом и шум, и крики. Все, кто в штабе сидел, высыпали на крыльцо. Среди них был Бенито Родригес, Луис Ортега, Том Трентон, Олаф Торвальдсен, Герберт Прист, молодой Эссенхельд, пожилой доктор Гонсалес — и, понятно, ещё и Сантьяго. Тот по-прежнему спал, держа под контролем дом.

— Ух как Плюмбум-то разошёлся, — произнёс Эссенхельд осуждающе. Словом «плюмбум» (свинец) он привык обзывать жлобов. Потому что таких было много на обитаемых лунах одноимённой планеты-гиганта из той звёздной системы, в какой Эссенхельд учился.

Стражники впятером пинали смутьяна, явно имея и личный к тому интерес. Избиваемый — тот закрывался, больше не отвечал, но кому-то из нападающих нос он таки расквасил. А ему бы подумать сперва, какой в этом будет смысл. Для него самого — скажем прямо, неутешительный.

Негодяя от смерти спасли только Годвин с Мак-Кру — вот кто вовремя подрулил и забрал брата Бартоломея — да, практически на глазах у опешившей на крылечке Службы безопасности Эр-Мангали почти в полном бабилонском составе.

Жаль, Ортеге подробностей мига ареста не довелось углядеть. Он, завидя ещё вдалеке вышедших из-за угла Годвина и Мак-Кру, на крыльце не остался, а бочком да за спинами убрался с открытого места под прикрытие стен. Очень уж не хотелось быть обнаруженным шефами прямо здесь, в штабе конкурирующей Службы, в тесной компашке с Бенито и всеми его сторонниками.

4

Проворонили диверсанта под самым носом? Ладно, с каждым бывает. Пусть уже улыбнётся с ним счастье Годвину и Мак-Кру. Удовольствие-то небольшое — дурня допрашивать. Копам пусть в этом поможет образование, да и жизненный опыт. Ведь они же из тех, из первых представителей власти в колонии. Из исходных, докарантинных.

Это нынче смешно, но тогда даже в копы на Эр-Мангали принимали не просто так, а с документом об окончании Академии космополиции.

Впрочем, ладно. Плевать на всё, но теперь-то Бенито удастся начать многострадальное совещание?

Как бы не так! Не успел он произнести открывающую речь, как раздался бесцеремонный стук.

Кстати сказать, это стучал Сантьяго. Но очень громко, просто-таки от души. Дело-то в чём? Явился, во-первых, не свой. А, во-вторых, некто важный, которого не отвадишь.

Кто же пришёл? Ну, конечно, не сам начальник колонии. Но посетитель, эквивалентный ему.

Торрес, телохранитель. Да, как и Диас, как и Маданес. Но они-то телохранителями у какого-то Рабена, а уж Торрес — у самого Флореса.

Диаса и Маданеса Бенито может послать. Как и Рабена, их повелителя.

А вот Торреса уже не прогонишь. И когда он объявит Родригесу, что Флорес его вызывает, очень скоро, прямо сейчас — придётся идти.

Да, так и есть. Торрес уже объявляет:

— Флорес тебя зовёт. Срочно.

5

Перед тем, как отправиться на зов, Бенито распорядился:

— Ладно. Меня не ждём. Я вернусь при ближайшей возможности, но совещание надо продолжить. Просто даже из вредности. Жаль, самому провести не удастся, но не беда: вместо себя оставляю Майка!

Эссенхельд округлил глаза. Не ожидал, по-видимому. Но не настолько, чтоб вовсе запаниковать. Всё же Бенито с ним не ошибся. Парень он умный, справится. Может, не слишком общительный, это да. Но ведь не это же главное при научном подходе. И диковатый, мяса, опять же, не ест. Но, чтобы дело расследовать, это не помешает. Пробовать зомби на зуб типа не обязательно...

Родригес ушёл уже было, но снова вернулся, вспомнив на сей раз уже о Луисе Ортеге.

— Да... И ещё одно. Луис, пока меня нет, ты назначаешься секретарём совещания. Мне же понадобится полный его отчёт. Кто что сказал, что за идеи были. Ну а поскольку запомнить надежды нет, выход один: изволь-ка застенографировать.

Луису, право же, легче бы было запомнить. Только кто он такой, чтобы спорить с Бенито Родригесом? Ничего не попишешь, придётся, короче, писать. Он со вздохом подвинул к себе пачку писчей бумаги с допотопной системы стилом.

6

Майк взглянул на лица товарищей с выражением крайней застенчивости на лице и сказал:

— Должен признаться, что, к сожалению, не успел подготовиться...

Да? Ну вот это он зря. Луис-то всё записал.

Олаф тогда:

— Так расходимся? Иль посидим в тишине?

Эссенхельд возразил:

— Вовсе не обязательно. Ну, подумаешь, я не готов. Буду импровизировать. Ну и вас опросить ничего мне не помешает. Для начала возьму на себя предварительный труд: описать главный предмет рассмотрения...

Тут Ортега взмолился:

— Чуть помедленней, Майк! Я ведь стенографирую.

Все значки вспоминались с большим-прибольшим трудом. Здесь, на Эр-Мангали, стенограммы писал он пару раз от силы. Хитрый Бенито запомнил и припахал.

Майк Эссенхельд сонастроился с ним и стал говорить в нужном темпе.

7

— Определим же предмет нашего совещания. Зомби (зомбяки, зомбаки) — кто же они таковы? Само имя нас отсылает к терранской (земной) культуре, а конкретней — к традиции вудуизма Западной Африки и островов Карибского моря, но феномен много шире данной терранской основы. Аналогичные темы присудствуют в ксеокультурах Сид, Кин и Ро, и, вероятно, в некоторых других...

Успеваете, Луис? Да, хорошо, буду краток.

Далее. Общетерранское слово «зомби» происходит от «нзамби», что с языков семьи банту переводится как «душа мертвеца». Слово нас отсылает к тем вудуистским обрядам, в ходе которых колдун (хунган) воскрешает мёртвое тело с целью насильственного обращения в рабство, дабы принудить его к производственному труду. Ну, например, на плантации. Или на шахте. На операциях, от выполнения коих живые склонны отказываться.

Трудно? Ну ладно. Но зомби приходится хуже.

Далее. Элементарный обряд оживления предполагает момент окропления трупа жертвенной кровью, реализуемый по механизму контагиозной магии. Контагиозной — попроще сказать, «заразительной». Правда, замечу: магическое «заражение» не идентично естественному, речь о котором ведётся в контексте инфекционных болезней. Так, сциентистское отождествление двух феноменов: зомбирования и бешенства, показало свою примитивность и несостоятельность.

Далее. Кроме узкого смысла понятия «зомби» есть ещё расширительный. В расширительном смысле зомбаками зовутся не только трупы, проведённые через обряд оживления, но и люди живые, что в силу каких-то причин начинают себя вести аналогично трупам. Именно этот расширительный смысл важен особенно и в контексте ксенокультурном...

Но, конечно, дело не в том, что ксенозомби чем-то живее земных, либо зомбификация ограничена поведенческими аспектами. Нет же, напротив. Ксенозомби культуры Сид, если так можно сказать, намного мертвее. Вудуистский обряд заключался в оживлении трупа. Что же касается ксенообряда культуры Сид, её главная суть — в умерщвленьи живого. В переходе сквозь грань пассивной обыденной смерти к смерти активной, способной распространяться. И в активном распространении делать что? Умерщвлять живое. В самых разных прогрессиях, что доступны такой активности.

И так далее. И тому подобное, много раз.

8

От речений «не подготовившегося» Эссенхельда чуть не у всех полезли глаза на лоб. Ну ничего себе выдал ксенозоолог!

Но заместитель Родригеса меру знал. Остановился как раз, когда Луис подумал, что будет лекция. Нет же! Ведущий остановился и произнёс:

— А теперь я хотел бы, чтобы высказался каждый из нас. Что вам известно о зомби на Эр-Мангали? Что вы видали? О чём вы при этом думали? Чем объясните происхождение зомби? Как происходит сама зомбификация? Чем объясните лавинообразное распространение (так называемые зомби-волны)? Чем и кому они выгодны? В чём и какой в этом смысл? И наконец, как нам с ними бороться? Если, конечно, возможна с ними борьба.

Куча вопросов, точно обрушился рог изобилия.

Кто ответит на эту кучу? Хорошо, что Ортега занят стенографией: можно пропетлять и не отвечать. А другие? Другим-то не позавидуешь.

Олаф сказал:

— Ну, наверное, я начну. Правда, всё, что я знаю, я знаю уже давно. Зомбаки — не болезнь. Это смерть, непонятная смерть. Возбудителей нет — никакие врачи не нашли. Наш Гонсалес — и он не нашёл тоже. Ни бактерий, ни вирусов. А раз есть заражение, но не бывает носителей, значит, оно магическое — так решил и Майк.

Кто заразил? Надо думать, какие-то маги. Я их не видел, наверное здорово прячутся, лучше чем галактические ассасины. Но, наверное, они есть. Где-то тут, на планете. Потому что людей кто-то ведь до сих пор заражает. А зачем заражает? Видать, за хорошие деньги. Их-то — ясно кто может за всё заплатить. Только тот, кому выгодно делать людей работящими мертвецами. То есть, Альянс. Тут другого кого не назвать.

Об истории зомби-волн? Хорошо, расскажу. Самой первой волной накрыло ту шахту, что с тех пор так и зовётся — Брошенная. Нет, не Заброшенная. Заброшенная — другая. Ту забросили потому, что в ней не было перспектив; эту бросили, хотя перспективы были. Да попробуй не брось: непременно же заразишься!

Первым зомби на Эр-Мангали был шахтёр из Заброшенной. Потерялся, пришёл изменённый, всех-всех удивил, но был скручен товарищами и охраной. За него ухватились врачи, плазму крови скорей на анализы, но, как я говорил, не увидели ничего. А пока то да сё, заразились товарищи и охрана, и врачи заразились, знать, прятались не от того. Ну, короче, из тех, кто был с ними в контакте, никто и не уберёгся.

А итог? Он плачевен. Пришлось шахту разрушить, а посёлок поблизости — сжечь (хорошо, хоть не всю планету), а вдобавок Альянс навязал нам проект «Карантин». Он ведь тоже навроде сожжения из огнемёта. Только высунешься — и всё! Хоть живой человек, хоть зомби.

— А вот я не уверен, — сказал тогда Томас Трентон.

— В чём неуверен? — переспросил Ортега. Для Бенито старался. Раз будет читать, надо стенографировать небестолково...

— Неуверен, что «Карантин» зомбака не пропустит. Нет, всё возможно; в общем, не исключено... Но не видел ни разу подобных экспериментов. И, смотрите: когда автоматика ведёт рудовоз, то система молчит, пропускает. Не пропустит живого, желающего сбежать. А мертвец? Чем отличен он от автомата? Разве только химическим составом своего тела... Тем не менее, нет указаний, что система отреагирует гибельным залпом на какой-либо косный состав, мёртвый и без того.

— А по-моему, — сказал Прист, — зомби имеют тела из белка и двигаются. Значит, они всё равно как живые. Для орбитальных следящих систем, так уж точно.

После нашли и разбудили Сантьяго.

— Зомби, — сказал он, — враг для меня неприятный. В основном по причине унылой неуязвимости. Очень устойчив к самому разному огнестрелу, исключая лишь огнемёты (но кто будет таскать при себе такую громоздкую пушку?). Между тем есть резон рукопашной не допускать: иногда заражение — с первого же касания... Но что делать: зомби прожорлив — чисто в смысле стрелковых ресурсов. Изведёшь всю обойму, батарею посадишь, а повредить ему всё равно не успеешь. Вывод один: ближнего боя не избежать. (Избегай или нет — всё равно дотянется). И, понятное дело, бой должен быть не кулачным. Зомби заразен. Прикоснуться к нему кулаком — говорят, равносильно пропущенному удару. (Сам я не пробовал: выбрал жизнь, а не эксперименты). Стало быть, нужно орудие ближнего боя. И вот тут очень важно правильно выбрать клинок. Дилетанту покажется, главный параметр один: чем длиннее, тем безопасней. Но на деле гораздо важней наносимый урон, правильный вес оружия и возможность скорого боя. Подбирается, ясное дело, индивидуально, с гибким учётом сильных и слабых сторон. Хорошо, когда есть из чего выбирать...

Майк не утепел, перебил:

— Знать, у Рабена неспроста такая коллекция холодного оружия! Неужели оно против зомби? Вот уж не думал...

И Сантьяго в ответ:

— Ага, неспроста. Он, наверное, в зомби что-нибудь понимает. Потому что в оружии — определённо, нет.

Дальше что-то сказал ещё Прист. Хорошо, что предельно коротко. Стенографист слово в слово всё записал, но не смог бы потом воспроизвести по памяти. Да и сам выступающий вряд ли запомнил, что говорил. Кажется, предлагал искать сообщников зомбификатора. Но кто у него сообщник? Может, Прист и сказал, но трудно сосредоточиться.

9

Вроде бы выступили — ну, почти все, кто хотел, или был должен.

Дальше все ждали, что расскажет Гонсалес. Каждый знает, что доктор разбирается в разных болезнях. Говорили ещё, что на Эр-Мангали он давно уже занимался и проблемой появления зомбаков, потому-то он с нею знаком наиболее хорошо. И вдобавок Гонсалес не молод, он многое помнит.

— Доктор, — поощрил его Эссенхельд, — что вы расскажете как врач?

— Нет, ну я как врач могу сказать лишь одно: зомби — это на Эр-Мангали проблема не медицинская.

— А какая?

— Думаю, политическая. Сами медики занимаются ею с точки зрения политической выгоды.

— Интересные у вас, доктор, идеи... — пробормотал Эссенхельд.

— Это не мои. Некоторых других «докторов». — Ортега почувствовал, что последнее слово Гонсалес не просто так произнёс, а заключил в кавычки.

Перед тем, как заговорить вновь, доктор чуть-чуть помолчал, уставившись в сторону. И потом уже, в середине доклада, он не раз умолкал, вешал длинные паузы. По лицу было видно, что старик останавливался не по той причине, что не знал, чего дальше сморозить. Он и молча о чём-то продолжал вспоминать, иной раз шевелил губами, но потом проговаривал вслух далеко не всё. Оставлял при себе что-то такое из воспоминаний, что не могло прозвучать.