2 сентября 1907 года, 13:45. Париж, Елисейский дворец, заседание правительства.

Подписание французской делегацией Брестских соглашений в их изначальной русско-британской редакции вызвало в Париже грандиозный эль-скандаль, в результате которого депутаты Национального Собрания свергли «социалистическое» правительство Аристида Бриана и возвели на премьерский трон радикала Клемансо. И напрасно месье бывший премьер-министр убеждал коллег, что у него не было выбора и что русская императрица не собиралась ничего менять. Франция присоединилась к Брестским соглашениям в качестве миноритарного члена (чьего мнения спрашивают в последнюю очередь) только по той причине, что иначе это пришлось бы сделать на гораздо худших условиях, когда германские гренадеры уже будут маршировать к Парижу. Франция грешна тем, что не поддержала Россию в ее войне против Японии, и при отказе французской делегации подписать Брестские соглашения также переставал действовать и франко-русский договор от 1891 года. Русский медведь теперь уж точно не собирался дарить распутной Марианне свою шкуру на зимнюю шубку[106].

Впрочем, и Клемансо, встав за штурвал французского государственного корабля, не стал даже и пытаться что-то изменить. Во-первых – была у русской императрицы репутация человека, не меняющего своих решений, так что излишняя настойчивость могла только усугубить ситуацию. Во-вторых – не успела во Франции закончиться правительственная пересменка, как на Балканах жарким пламенем разгорелся болгаро-турецкий конфликт, и к нему на болгарской стороне сразу же присоединились Россия, Сербия и Италия. Прежде чем предпринимать какие-либо действия, нужно было дождаться завершения этой войны, сулившей, по мнению французских генералов (в частности месье Пикара), быть долгой и кровавой. Мусью заняли самые удобные места в партере, но так и ничего и не поняли. Война оказалась стремительной, и союзники по Балканскому Альянсу не понесли в ней особых потерь. При этом турецкое государство оказалось разрушено, династия Османов практически уничтожена, а русские наложили лапу почти на все византийское наследство.

Казалось бы, законный вопрос: какое отношение имеет Франция к Ближнему Востоку? Но в обитателях Елисейского дворца взыграло ретивое. Главное – почему британцы получили с барского стола жирные куски, а французам не досталось совсем ничего, даже завалящего островка? Но наибольший гнев вызвали сведения (по случаю раздобытые Вторым Бюро[107]) о том, что Россия и Великобритания за спиной Франции ведут с кайзером Вильгельмом переговоры об установлении в Европе вечного мира. Если они все-таки договорятся, решили тогда в Париже, то плакали наши Эльзас и Лотарингия, ибо по Брестским Соглашениям все территориальные претензии к Германии можно предъявить только после ее нападения на любую из стран-участниц договора. Если такого нападения не будет, то все остаются при своих.

Пылая гневом, Клемансо собрал свое правительство на совещание. На этом фоне отъезд греческого посла на родину по семейным обстоятельствам остался властями Третьей Республики совершенно незамеченным. О том, что отставка принца Константина с поста наследника греческого престола является частью общей картины, он пока не догадывался.

– Месье министры, – сказал премьер-радикал, – нам стало известно, что тираны решили сговориться за нашей спиной о вечном мире, и этот мир должен случиться за наш счет. Эта мерзкая Германия, поняв, что ей уготована смертельная ловушка, решила отвертеться от войны, необходимой Франции для возвращения наших исконных территорий. Какой позор, что предыдущее правительство подписало Брестские соглашения, не настояв на внесение в него необходимых для нас изменений.

– Русской императрице было все равно, подпишем мы эту бумагу или нет, – не поднимая головы, сказал министр иностранных дел Стефан Пишон, – и ради нашего участия в этом соглашении она не собиралась поступиться ни единой запятой. «Мне безразлично, чего вы там хотите или не хотите, – заявила она. – Подписывайте, канальи, или проваливайте прочь». Ведь не зря все заседания конференции проходили не где-нибудь на берегу, в роскошном отеле, а на борту их новейшего сверхброненосца «Гангут»…

– Русские как будто хвастались, как много они уже смогли освоить из наследия потомков и какие совершенные и смертоносные корабли уже умеют строить на их верфях, – проворчал морской министр Гастон Томпсон. – В бою даже один такой корабль, превосходя противника в скорости, дальнобойности и меткости орудий, способен устроить бойню целой эскадре броненосцев предшествующего поколения, а если таких кораблей будет два или три, то это означает полный разгром. Даже британцы с их «Дредноутом» на фоне русского «Гангута» не смогли ничем похвастать и вели себя скромно, опустив головы. Но им это уже привычно, потому что первый конфуз, как известно нашей разведке, у адмирала Фишера произошел еще во время визита британского короля в Санкт-Петербург. Именно тогда русские первый раз показали свой товар лицом и вынудили наших соседей за Ламаншем поддержать их, а не нашу точку зрения на будущее Европы.

– Совершенно верно, – добавил Стефан Пишон, – настоящий текст соглашений, позже названных Брестскими, был составлен во время визита британского короля в Санкт-Петербург к своей племяннице. Эта поездка была анонсирована как семейная, но на самом деле все это время король буквально не вылезал из Зимнего дворца. Со второго дня переговоров к ним присоединился наш посол Делькассе, но когда он начал возражать против так возмутивших вас пунктов, то его из активного участника перевели в пассивные наблюдатели. При этом президент Арман Фальер, ужасно боящийся любой войны, требовал, чтобы Франция любой ценой стала участником готовящегося антигерманского альянса. Возможно, в противном случае мы бы с вами сейчас тут и не разговаривали бы, потому что одновременно с русским наступлением на Константинополь германские гренадеры начали бы марш на Париж…

– Вряд ли у бошей получилось бы так сразу, с ходу, завоевать Францию, – с сомнением в голосе произнес военный министр генерал Пикар, – наши крепости в Вогезах неприступны, а армия достаточно сильна, но все равно надо признать, что положение в таком случае сложилось бы пренеприятное. Враг превосходит нас по всем параметрам, и, сражаясь один на один, все равно мы были бы обречены на поражение – пусть не за пару месяцев по причине военного разгрома, так за пару лет от истощения сил. А русские с британцами все это время, пока Франция изнемогала бы под натиском врага, выбирали бы удобный момент, чтобы нанести Германии решающей удар в спину и почти бескровно для своих армий и флота закончить эту войну в свою пользу.

– И что вы предлагаете, месье Пикар? – рявкнул Клемансо. – Просто так сидеть и смотреть, как прямо у нас из-под носа уводят остатки французского политического влияния и наш законный приз Эльзас и Лотарингию? Ведь теперь мы фактически сведены на уровень какой-нибудь Бельгии или Швейцарии, малой страны, независимой потому, что от нее ничего не зависит.

– Мы должны сделать все возможное, чтобы планы кайзера Вильгельма по примирению с Россией и Британией оказались сорваны, а оборонный механизм Брестских соглашений приведен в действие как можно скорее, – ответил генерал Пикар. – Для этого нам нужно организовать провокацию, в результате которой либо немцы с австрийцами оказались бы виновны перед русскими и их союзниками, либо наоборот. Один из вариантов благоприятного для нас развития событий – убийство якобы немецкими агентами брата русской императрицы или ее мужа, после чего эта неистовая женщина кинется мстить, не разбирая дороги. Другой – устранение русскими или сербскими агентами австро-венгерского наследника Франца Фердинанда, самого императора Франца Иосифа или кайзера Вильгельма и его наследника. В любом случае либо Россия и Британия объявят войну Германии, либо же Германия первой начнет боевые действия. Чтобы в Европе пролилась большая кровь, а Эльзас с Лотарингией вернулись в состав Франции, кто-то из этих людей должен умереть.

– Провокация, говорите? – с сомнением произнес Клемансо. – Ну что ж, пусть будет так, ведь путь к счастью народов должен быть полит кровью тиранов. Но пусть ваше Второе бюро и не пытается организовать устранение кого-либо из русских. Во-первых – у них очень сильная охрана, а князь-консорт, находясь среди своих солдат, и вовсе неуязвим, а во-вторых – русская сыскная служба сейчас лучшая в мире, и до завершения расследования покушения или убийства русская императрица не будет предпринимать ровным счетом ничего. И что мы будем делать в том случае, если дотошное следствие выведет русских не на германский или австрийский, а на французский след?

– На самом деле членов семьи русской императрицы я упомянул только для полноты картины, – сказал генерал Пикар. – Наши люди действительно не сумеют сбить с толку следователей из СИБ, а значит, и затевать такое покушение не стоит. Зато у нашего Второго Бюро имеются многочисленные и весьма тесные связи с самыми разнообразными борцами за свободу сербского народа – как в самой Сербии, так и за ее пределами. И хоть главный инфант-террибль теневой сербской политики господин Димитриевич уже уплыл из наших рук, еще найдутся люди, которые, не колеблясь, выполнят любой наш приказ, лишь бы он был подкреплен звоном монет. Кроме того, у нас под рукой имеются бежавшие из России революционеры, уже запятнавшие себя множеством кровавых дел. Для успеха операции понадобится организовать убийство австро-венгерского наследника или самого императора, и сразу после этого организовать в австрийской желтой прессе кампанию, требующую возмездия за пролитую кровь.

– Если кого и убивать, то это Франца Фердинанда, – сказал Клемансо. – Этот человек настроен достаточно миролюбиво, и, став императором, не будет нападать на Сербию после убийства своего дяди, а потребует самого тщательного расследования. Зато император Франц-Иосиф будет готов объявить войну только на основании того факта, что убийцы его племянника по национальности оказались сербами или русскими…

– Хорошо, – сказал генерал Пикар, – я отдам распоряжение полковнику Дюпону, чтобы Второе Бюро приняло это дело к производству. Франц Фердинанд сейчас как раз путешествует по Балканам, и именно там он и найдет свой конец.

– Месье! – вскакивая со своего места, воскликнул министр общественных работ, почт и телеграфов Луи Барту. – Это возмутительно и невозможно! Вы – как преступники, обсуждающие план предстоящего ограбления банка и ради успеха этого предприятия готовые на любые жертвы среди его работников и непричастных обывателей. Но это бесчестно, жестоко и прямо аморально, потому что среди жертв грядущей войны будут не только немцы, русские, сербы и англичане, но и несколько десятков тысяч французов.

– Ну что поделать, – лицемерно вздохнул Клемансо, – увы, политика – это самое грязное дело из всех возможных на этой планете. Если ты стал министром или депутатом, то теперь это значит, что ты обязан лгать, изворачиваться, для успеха своего дела валяться в грязи и приговаривать к смерти вполне приличных людей. Если ты стал политиком и вышел на тропу войны с тиранами, то в этом случае ты должен забыть о совести, чести и морали, потому что только так возможно победить того, кто многократно сильнее тебя. Впрочем, если вы до сих пор испытываете возмущение по поводу наших планов, то можете выступить с разоблачительными статьями в прессе, чтобы вся Франция узнала, кто любой ценой готов отстаивать ее интересы, а кто предает их из-за обуревающих предрассудков. Но только тогда не обижайтесь, если в один прекрасный момент вы окажетесь на каторге за предательство национальных интересов Франции.

– Да нет уж, – ответил Луи Барту, садясь на свое место, – я лучше воздержусь от публичного высказывания своего мнения. Достаточно и того, Жорж, что я сказал вам это прямо в глаза.

– Ну, вот и замечательно! – Улыбка Клемансо была похожа на оскал голодного крокодила. – мы с вами, месье Барту, к счастью, друг друга отлично поняли. Германия не должна отвертеться от войны с враждебной ей коалицией, и чем больше сил будет задействовано в предстоящей кровавой бойне со всех сторон, тем лучше. Также, как итог этой войны, нас интересует только благо Франции – интересы всех прочих держав, даже соседней с нами Великобритании, необходимо учитывать по остаточному принципу. Мы одни должны остаться в выигрыше от будущей войны, а все остальные будут должны уже нам. И еще нам необходимо найти способ отомстить этим заносчивым русским, поставившим нас в такое унизительное положение – но не напрямую, а как-нибудь косвенно. Например, взбунтовав только что завоеванную ими Турцию или организовав беспорядки в их дальневосточных владениях. К сожалению, за последние три года наши возможности влиять на русскую политику изнутри этой страны значительно уменьшились, а иначе бы я поставил перед вами более амбициозные задачи. Ведь это невыносимо для каждого честного радикала, когда в самой крупной стране мира, занимающей одну шестую часть суши, правит тиранический царский режим, а не благопристойная с нашей, французской, точки зрения, Русская Республика. Грядущая война, которая нужна нам как хлеб для пищи и воздух для дыхания, должна изменить многое, и по ее итогам мы еще посмотрим, кто будет диктовать свои условия, а кто еще будет смиренно внимать указаниям победителя…

Выговорив эти слова, Клемансо обвел присутствующих гипнотизирующим «тигриным» взглядом и добавил:

– Надеюсь, месье, вы все меня хорошо поняли, и больше никто из вас не будет возражать против моей политики? Ваше молчание я воспринимаю как знак согласия со всем сказанным сегодня. Главное – не ставить в известность о сегодняшних решениях президента Фальера, а то эта баба в штанах все нам испортит. Аминь.

3 сентября 1907 года, полдень, Австро-Венгерская империя, Вена, замок Шёнбрунн.

Император австрийский, король венгерский и прочая, прочая, прочая Франц-Иосиф Первый (77 лет).

В этой исторической ветви лютый гнездец явился к императору Францу-Иосифу в образе германского посла генерала от кавалерии Карла фон Веделя, доставившего тому личное послание кайзера Вильгельма. На самом деле все началось на неделю раньше, когда взятием болгарскими войсками Солуна закончилась скоротечная Балканская война. При этом греческая армия, вторгшаяся в Эпир с разрешения Санкт-Петербурга, получила отпор от местных албанских рядов самообороны, но на общую расстановку сил это уже не влияло.

В Берлине поняли, что пляски с саблями на турецком направлении окончились, и теперь можно подводить итоги. Именно тогда кайзер Вильгельм написал послание императору Францу-Иосифу, приложив подробнейшую инструкцию для германского посла в Вене, что и в каких количествах он должен лично сказать адресату, вручая ультиматум. Еще одно послание (на этот раз не столь официальное) от имени начальника германского генштаба генерал-полковника Мольтке-младшего предназначалось его австро-венгерскому коллеге генерал-полковнику Францу Конраду фон Хётцендорфу. Военные просто обязаны знать картину во всем ее многообразии, не то по неведению они могут натворить такого, что потом не сумеют загладить никакие дипломаты.

И эти послания были отправлены в Вену не обычной и даже не дипломатической почтой. Их вез специальный фельдкурьер. Сначала он посетил германское посольство, а затем доставил письмо генерала Мольтке в австро-венгерский генеральный штаб. Германский посол генерал от кавалерии Карл фон Ведель на тот момент пребывал в чемоданном настроении: со дня на день должен был пойти на повышение в имперские наместники Эльзаса и Лотарингии, и ждал только сменщика на пост посла, чтобы навсегда отчалить в новые палестины. И теперь – такое поручение… Подробнейшую инструкцию по его исполнению германский посол изучал часа два. «Видимо, поездка кайзера в Санкт-Петербург была успешной, – решил он, – и теперь Германия резко меняет направление своей политики». В военно-стратегические тонкости фон Ведель посвящен не был, но в последнее время от России исходило нечто такое… страшное, в свете чего война с этой страной представлялась германским генералам гарантированным самоубийством. Туда пойдешь – обратно не вернешься.

Так что поручение кайзера не вызвало у посла ни малейшей умственной судороги. У настоящего немца голова должна болеть только о Германии, а остальное ему следует воспринимать в категории «прочее».

И вот генерал от кавалерии Карл фон Ведель – в парадном мундире при сабле, в сапогах со шпорами и в стальном[108] кавалерийском пикельхелме – стоит перед императором Францем Иосифом, протягивая тому пакет с надпечаткой: «вручить лично в руки». Он знает, что там, в этом пакете – политическая смерть этого древнего старца, вычеркивающая того из мира живых надежнее, чем пуля, кинжал или яд… но в ледяном прусском сердце нет ни грана жалости. Уже почти сорок лет дряхлеющая и наливающаяся жиром Австро-Венгерская империя продолжает существовать только потому, что камнем повисла на шее у Второго Рейха. Такую конструкцию для ограничения русского могущества изначально придумал Бисмарк, не предвидевший последствий своей политики: франко-русского союза от 1891 года и Брестских соглашений в стиле «Правильная Антанта»…

Австро-венгерский император берет со стола нож для бумаг из слоновой кости и вспарывает пакет. Исторический момент – для полноты картины не хватает только барабанного боя, криков «Алле Оп!» и щелчков кнутом. До этой секунды история в основном текла прежним курсом (хоть и со значительными отклонениями), в общих чертах повторяя события миров основной последовательности. Именно из-за диссонанса вызванного тем, что Россия уже вырвалась на новую траекторию, а остальные страны еще оставались в прежней исторической колее, у кайзера и некоторых других лиц и возникало обостренное чувство вторичности собственного существования. Однако теперь для всего мира начнется эпоха всеобщей определенности, когда весь этот мир, а не только Россия, ляжет на новый курс.

Но ни германский посол, ни австро-венгерский император не ощущали ничего подобного. Карл фон Ведель сам по себе не входит в число творцов политики и, находясь в жестких рамках прусской государственной машины, не мог отличить ограничений, наложенных служебной дисциплиной, от тех, что заданы рамками исторического процесса. Франц-Иосиф, напротив, являясь суверенным монархом, в силу обуревающего его ультраконсерватизма до предшествующего момента целиком и полностью пребывал в парадигме предшествующего девятнадцатого века. С большим трудом австро-венгерского императора удалось уговорить провести в Шёнбрунский дворец электричество, но от установки телефона он уже отказался наотрез. Ну как такому человеку, живущему исключительно в прошлом веке, почувствовать изменившийся ритм времени? Ему с размаху бьют палкой в лоб, а он, не удосужившись почесаться, спрашивает: где стучат?

Впрочем, на этот раз удар был такой силы, что пробил даже патентованную черепаховую броню. По мере чтения послания кайзера Вильгельма у Франца-Иосифа темнело в глазах. Он ждал чего-то подобного сорок лет назад, после битвы при Садовой[109], когда пруссаки под командованием Бисмарка и Мольтке-старшего, вдребезги разгромив австрийскую армию, поставили Империю Габсбургов на грань уничтожения – но в настоящий момент ультиматум кайзера Вильгельма оказался для него полной неожиданностью, примерно как нож, всаженный в спину лучшим другом. Бывшим другом…

Руки австрийского императора старчески задрожали, а на глаза непроизвольно навернулись слезы. Такого предательства от своего союзника он не ожидал. В прежние годы, во времена царя Николая, когда германский кайзер пытался заигрывать с Санкт-Петербургом, Франц-Иосиф воспринимал это спокойно, считая такую политику проявлением излишне резвого темперамента молодого германского коллеги. Потом на русский престол взошла Ольга, с которой заигрывать было бесполезно, и австрийский император успокоился. И теперь такой коварный удар – ножом под лопатку и прямо в сердце…

А вот генерал фон Ведель имел на этот вопрос прямо противоположную тоску зрения, полностью совпадающую с точкой зрения кайзера Вильгельма. Точнее, не так: в силу свойственного всем германцам чинопочитания генерал, прочитав присланные ему инструкции, принял точку зрения своего кайзера как рабочую гипотезу, подогнав под нее свои аргументы. Мол, почти тридцать лет назад (сразу после Берлинского конгресса) Австро-Венгрия камнем повисла на шее у Германии, и с той поры тянула ее к земле, прямо в могилу – чем дальше, тем сильнее. А после подписания Россией, Францией и Британией Брестских соглашений эта конструкция и вовсе стала смертельно опасна. Один взбрык капризного венского старца – и Германия окажется втянутой в совершенно ненужную ей войну, без всяких шансов на победу, ибо будущие противники хорошо поработали над исходными позициями для начала боевых действий.

– Это что, господин фон Ведель? – спросил Франц-Иосиф, дрожащими руками протягивая германскому послу письмо кайзера Вильгельма.

– Это ультиматум моего любимого кайзера, Ваше Императорское Величество! – громко отчеканил тот. – В Берлине решили, что для обеих наших стран будет лучше, чтобы вы добровольно отреклись от престола в пользу вашего престолонаследника и доживали остаток своей жизни в качестве частного лица.

– Но почему?! – воскликнул Франц-Иосиф. – Чем я заслужил такую нелюбовь вашего кайзера, что он решил потребовать моего отстранения от власти под страхом разрыва Двойственного Союза?

– Вы, Ваше Императорское Величество, просто одержимы идеей втянуть нас в войну с Российской империей, – сказал германский посол, – и ровно ту же идею, только в своих интересах, вынашивают эти чертовы реваншисты в Париже. Такая война, если она будет развязана, не сможет принести нашим державам ничего, кроме поражения. Враг превосходит нас в силах и, кроме того, все три страны антигерманского альянса сохранят возможность торговли со всем миром, а Германия и Австро-Венгрия окажутся в круговой блокаде. В таких условиях гибель наших стран непременно наступит не столько в силу военных поражений, сколько в результате всеобщего голода и дефицита промышленного сырья. Мой кайзер такого будущего для Германии не желает и считает, что вечный мир в Европе и безопасность наших подданных можно обеспечить присоединением наших стран к Брестским соглашениям. А вы на такое пойти не захотите, ибо глаза вам застит ненависть к русским, однажды выручившим вас из крайне неприятного положения… И это – еще одна причина, по которой мой кайзер желает вашего отстранения от дел. А вдруг вы и Германию однажды возненавидите так же яростно, как сегодня ненавидите Россию?

В глазах у Франца Иосифа потемнело и он провалился в полную темноту, уже не чувствуя, что его ставшее безвольным тело рушится на блестящий паркетный пол. Так проходит слава мира… Он не слышал, как генерал фон Ведель кричал: «Врача! Врача!». Не ощущал, как его поднимают за руки-за ноги и кладут на оттоманку… не чувствовал император и того, как опытные руки врача расстегивают на нем одежду и проводят первый осмотр.

– Ictus sanguinis, сиречь апоплексический удар, – сказал врач, выпрямляясь над больным и вытирая неожиданно вспотевший лоб. – Его Величество крайне плох, если не сказать больше. Учитывая возраст больного – прогноз крайне неблагоприятный. Обратите внимание, как перекошено лицо нашего императора. Сие указывает на сопутствующий этому заболеванию односторонний паралич мышц…

И тут в кабинет буквально ворвался генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф. Он сам вызвал себя в императорский дворец, и никто не удивился его присутствию, ибо в последнее время этот человек был частым собеседником императора и имел право входить к нему без доклада в любое время.

– Его Императорское Величество умирает? – спросил он у врача, услышав его последние слова.

– Пока сказать трудно, – с сомнением произнес тот, – но однозначно, что даже при самом благоприятном развитии событий это уже не будет тот император Франц-Иосиф, которого мы знали прежде. В этом теле теперь живет испуганный, наполовину парализованный старик, неспособный нормально донести до нас ни одной мысли. К тому же современная наука не может сказать, сколько времени осталось жить нашему императору – пару часов, или несколько лет. Такое, между прочим, тоже бывает. Получеловек-полурастение, способное только нечленораздельно мычать и гадить под себя.

– В таком случае, – решительно произнес начальник имперского генерального штаба, – до прибытия в Вену законного наследника престола эрцгерцога Франца Фердинанда, или до того момента, когда Его Величество не придет в себя и не сможет исполнять монаршии обязанности, я объявляю себя временным регентом Австро-Венгерской Империи. Теперь первым делом необходимо доставить больного в его личные покои, а личный кабинет закрыть и опечатать, ибо доступ к императорским бумагам должен иметь только законный наследник престола либо сам император Франц-Иосиф, если он оправится от болезни и вернется к делам. А еще я попрошу всех не распространяться о том, что произошло с Его Величеством. Любую досужую болтовню на эту тему я буду воспринимать как государственную измену, случившуюся в чрезвычайных обстоятельствах или во время войны, и жалуйтесь потом Святому Петру, что генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф превысил свои полномочия или проявил самоуправство.

– Мой кайзер обязательно должен быть осведомлен о том, что произошло в этом кабинете, – с твердостью произнес германский посол. – Ибо таковы мои обязанности посла Германской империи при Венском дворе…

– Вас, дорогой Карл, объявленные мною драконовские меры не касаются, – ответил самопровозглашенный Регент Австро-Венгерской империи. – Вот только, осведомляя о произошедшем своего государя, постарайтесь оставить в неведении все прочие государства, а также пронырливых, как бациллы, газетных писак и прочих демократических деятелей. По официальной версии, император Франц-Иосиф лишь слегка простудился и почувствовал себя плохо, в результате чего личный врач предписал ему постельный режим и полный покой. Пока к нам не прибудет будущий император Франц Фердинанд и не возьмет вожжи в свои руки, все в государстве должно идти как обычно.

– Всецело с вами согласен, дорогой Франц, – сказал генерал фон Ведель, – я сообщу своему кайзеру, что до прибытия в Вену наследника австро-венгерского престола государственные дела нашего союзника – в руках благоразумного, и в то же время решительного человека. А сейчас позвольте вас оставить, мне требуется срочно вернуться в посольство…

– Идите, Карл, и да поможет всем нам Бог! – сказал Франц Конрад фон Хётцендорф, подняв с пола послание кайзера Вильгельма и положив его на рабочий стол. – И вы, все прочие, тоже шевелитесь – взяли Его Величество и бегом понесли в спальню! Шнелль, шнелль, канальи…

3 сентября 1907 года, вечер, Австро-Венгерская империя, Вена, замок Шёнбрунн.

Первое заседание регентского совета состоялось вечером того же дня, когда императора Франца-Иосифа поразил апоплексический удар. Император Австрии, король Богемии, Хорватии и Венгрии еще дышал, мычал и гадил под себя, но для политики он был уже мертв. Исполняющим обязанности регента по причине отсутствия в Вене наследника престола, как уже говорилось, сам себя назначил генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф. Хоть этот человек никогда не читал цитатников Мао, но то, что власть рождается именно вооруженной силой, понимал чисто инстинктивно. Зато два других члена регентского совета к армии и вообще к людям, производящим насилие, не имели никакого отношения. Одним из них был министр-президент (премьер-министр) Цислейтании[110] Макс Владимир фон Бек, а другим – католический епископ Готфрид Маршал, генеральный викарий (заместитель) архиепископа Вены Антона Йозефа Груши. Сам примас[111] Австрии в свои восемьдесят семь лет был стар, глух и слеп, поэтому всеми делами занимался его зам. Когда в Вену прибудет эрцгерцог Франц Фердинанд, обязанности регента перейдут к нему, а генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф станет одним из трех членов регентского совета.

– Итак, господа, – сказал исполняющий обязанности регента, – уже достоверно известно, что нашего императора поразил апоплексический удар, и его неспособность управлять государством имеет постоянный характер. Но эта информация не для всех: газеты сообщат, что Его Величество простудился во время прогулки и слег в постель, а врач, во избежание переутомления, вредно влияющего на здоровье, категорически запретил ему заниматься государственными делами. Пока наследник престола не прибыл в Вену, никто не должен подозревать, что император Франц-Иосиф более никогда не вернется к исполнению своих обязанностей.

– Но для чего такая секретность? – спросил министр-президент Цислейтании, – неужели хоть что-то изменится от того, что мы назовем апоплексический удар легкой простудой?

– Дело в том, что апоплексический удар у нашего императора случился не просто так, – сказал генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф. – Как членам регентского совета вам следует знать, что под страхом разрыва Двойственного союза германский кайзер Вильгельм предъявил нашему императору ультиматум – немедленно передать власть наследнику престола и удалиться в частную жизнь. Наши, гм, противники в лице русских и сербов уже воспользовались таким приемом, чтобы без смут и преступлений, не дожидаясь естественного исхода, заменить посредственных или откровенно плохих монархов на тех членов правящей семьи, которые смогут руководить своими государствами наилучшим способом.

– Но почему кайзер Вильгельм выдвинул такое требование? – раздраженно спросил генеральный викарий архиепископа Вены. – И какое вообще право имеет один суверенный государь требовать отставки у другого такого же Божьего помазанника? Русские и сербы тут не пример, ведь в обоих этих случаях процессы, вызвавшие отставку здравствующего монарха, были внутренними, и, кроме того, и те и другие являются схизматиками, не уважающими церковное таинство Помазания на Царство.

– Если бы не союз с Германией, то нашу Империю давно разорвали бы на части, – глухо ответил генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф. – В военном отношении наша армия отстала даже от французской или итальянской, и в тоже время наш император буквально одержим враждой с Россией. И если прежде эта его враждебность к русским кайзера Вильгельма вполне устраивала, то теперь, после того как Россия, Франция и Великобритания подписали Брестские соглашения, такое поведение нашего императора стало смертельно опасным. Все дело в том, что того же самого – то есть войны между Россией и Германией – всей душой желает правительство Франции, видя в кровавой общеевропейской бойне единственный шанс вернуть себе Эльзас и Лотарингию.

– Моей дорогой Франц, я вас не понимаю, – покачав головой, сказал епископ, – вы же сами раньше были сторонником превентивной войны против Сербии и Черногории…

– Вот именно, что против Сербии и Черногории, и больше ни против кого, – отрезал тот. – Такие планы можно было строить и даже приводить их в исполнение до тех пор, пока на троне в Санкт-Петербурге сидел трус и бездельник, который ни при каких обстоятельствах не придет на помощь своим союзникам. Но сейчас на русском престоле вместо душки Николая сидит императрица Ольга, превращающаяся в бешеную фурию каждый раз, когда задевают ее страну или ее родню. Сейчас превентивная война против любой из стран Балканского Альянса может иметь два варианта развития. Либо наша Империя, окруженная врагом с трех сторон, в одиночестве воюет против России, Сербии, Болгарии и Италии, которые съедают нас так же, как уже съели Турцию, либо на нашей стороне к войне подключается Германия, а на стороне русских – Великобритания и Франция. Причем последняя делает это с радостью – и в результате Центральные державы оказываются в полной блокаде и гибнут под натиском численно превосходящего противника за год-два. Именно такому варианту развития событий воспротивился кайзер Вильгельм, когда потребовал, чтобы наш император оставил трон своему наследнику, отнюдь не желающему развязать войну против русских и вообще славян…

– Ваше преосвященство, – неожиданно веско произнес министр-президент Цислейтании, – нашей Империи, чья внутренняя конструкция чрезвычайно обветшала, прямо противопоказаны любые потрясения, а не только война. Только на территории Австрии проживают восемь различных национальностей, исповедующих два полярно конфликтующих исповедания, а ее территория, расположенная на восьми градусах широты и столько же долготы, разбита на семнадцать земель, в которых действуют двадцать парламентских объединений и двадцать семь зарегистрированных партий. Вдобавок ко всему у нас крайне сложные отношения с венгерской половиной нашей империи, где царит не меньший, а даже больший бардак. Только тихая и незаметная работа способна объединить этих людей и заставить трудиться ради общего блага, но даже несильный, в общем-то, удар способен разрушить социальную конструкцию нашего государства, так что ее никогда уже нельзя будет восстановить. Сейчас наше управление – это постоянный поиск компромиссов, но удастся ли это делать, когда на границах загремят чужие пушки?

– В военное время любой компромисс означает поражение, даже если у вас есть возможность победить, – сказал генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф. – Но такой возможности у нас нет, так что лучше и вовсе не доводить дело до войны. Собственно, о том же, только в гораздо более грубой форме, кайзер Вильгельм и написал нашему императору, а тот, читая эти строки, так разволновался, что чуть не умер…

– Формально император Франц-Иосиф жив и продолжает быть нашим императором, – сказал генеральный викарий архиепископа Вены, – но с другой стороны, он находится в таком состоянии, что не в состоянии отдавать никаких распоряжений.

– А если бы и смог, ваше преосвященство, – сказал министр-президент Цислейтании, – то отдал бы как раз те самые распоряжения, которых так страшатся кайзер Вильгельм и наш добрый генерал Франц Конрад фон Хётцендорф. Да и я тоже не хочу, чтобы наша Империя стала полем боя ужасающей войны между Германией и Россией. Мне ли не знать, как хрупка наша политическая конструкция и как много ненависти может из нее выделиться при великих потрясениях. Так что я, пожалуй, поддержу нашего исполняющего обязанности регента. Пока в Вену не прибыл наш дорогой эрцгерцог Франц Фердинанд, императору Францу-Иосифу и в самом деле лучше полежать в постели с простудой, вне зависимости от того, жив он еще или уже умер…

– Как я уже говорил, до прибытия нашего будущего государя, господа, все в Империи должно идти как обычно, – сказал Франц Конрад фон Хётцендорф. – Армия будет готова отразить нападение внешнего врага, хотя на нас никто и не собирается нападать, гражданское правительство Цислейтании под руководством господина фон Бека должно управлять страной как ни в чем не бывало, Рейхстаг должен заседать как обычно, а священникам в церквях следует молиться за здравие нашего императора. Любое замешательство или признак смятения наши враги могут воспринять как демонстрацию слабости, и тогда атаки на наше государство будут неизбежны.

– Но если император Франц-Иосиф все же умрет, – пожав плечами, сказал епископ Готфрид Маршал, – то мы должны будем прекратить молиться за здравие и будем обязаны приступить к траурным мероприятиям, предвещающим похороны монарха – и тогда вся ваша комбинация с секретностью, мой дорогой Франц, не будет стоить ровным счетом ничего.

– Этот грех я возьму на себя, – ответил генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф. – Могу вас заверить, что о смерти императора Франца-Иосифа, если она случится до приезда наследника, вы узнаете в тот момент, когда это будет необходимо с политической точки зрения.

4 сентября 1907 года, 10:05. Сербия, Белград, отель «Москва», гостиная королевского номера.

Известие о разбившем его дядю апоплексическом ударе наследник Австро-Венгерского престола узнал только через сутки после того, как это произошло, и доставил эту новость специальный фельдкурьер, прибывший на скором поезде «Вена-Будапешт-Белград-София-Константинополь». Впрочем, молодой австрийский офицер и сам не знал, какую бомбу он перевозит в своей опечатанной сумке. До этого момента и наследник престола, и все вокруг него были уверены, что у императора Франца-Иосифа обыкновеннейшая простуда, осложненная только преклонным возрастом и дурным характером этого политического старца.

А тут такой афронт… Надо отменять запланированную поездку по Боснии и Хорватии, хватать ноги в руки и опрометью мчаться в Вену, иначе там может случиться что-нибудь непоправимое. Личных врагов у Франца Фердинанда в рядах высшей австрийской аристократии хоть отбавляй, совестью эти люди не обременены, умом и чувством самосохранения тоже, и не исключен вариант развития событий, когда против не успевшего вступить в должность наследника будет составлен мощный верхушечный комплот. Любой из двух других запасных претендентов на трон этим людям будет милее и удобнее. Младший брат Франца Фердинанда Фердинанд Карл страдал туберкулезом, часто терял сознание, не состоял в браке и не имел детей, но зато умудрился впутаться во внебрачную связь с простолюдинкой Бертой Грубер. Но более вероятным было то, что заговорщики остановят выбор на втором из двух внештатных претендентов. Карл Франц Иосиф[112] и вовсе являлся восемнадцатилетним юношей – то есть до совершеннолетния ему оставалось еще три года. А это означало, что править за него будет регентский совет – и совсем не тот, который на скорую руку составил Франц Конрад фон Хётцендорф, а состоящий исключительно из самих заговорщиков.

Одним из таких лютых ненавистников наследника являлся второй обергофмейстер императорского двора (высшая придворная должность) принц Монтенуово Альфред Второй, представитель побочной ветви дома Габсбургов, происходившей от дочери императора Франциска Второго Марии Луизы (второй жены Наполеона Первого) и ее любовника графа Нейперга. В нашем прошлом именно он отвечал за организацию похорон убиенной в Сараево эрцгерцогской четы и с дозволения старого императора Франца Иосифа превратил это мероприятие в фарс и поругание памяти покойных – да так, что творящемуся хамству возмутился следующий по очереди наследник Карл Франц Иосиф. Но сейчас времена не те: принц Монтенуово всего лишь второй, а не первый гофмейстер, да и император Франц Иосиф считается лишь слегка прихворнувшим. Правда, запас времени невелик, ибо господа аристократы об истинном состоянии здоровья Франца Иосифа в любом случае узнают раньше, чем широкая публика, а потому Францу Фердинанду следует бросать все и мчаться в Вену, где он сможет опереться на штыки любезного генерал-полковника Франца Конрада фон Хётцендорфа.

И в то же время с другой стороны (из Парижа) в Белград по линии Второго Бюро поступила команда организовать на Франца Фердинанда покушение и убить его до смерти – да так, чтобы сделать виновным в этом убийстве сербское государство. Дело в том, что далеко не всем соратникам и подельникам господина Димитриевича пришелся по душе взятый им новый курс на безусловное подчинение указаниям из Санкт-Петербурга. С точки зрения этих людей, ни в какие ворота не лезло то, что Сербия перестала претендовать на Македонию и без боя отдала эту провинцию Болгарии. И уж тем более им не понравилась прижизненная рокировка между старым королем Петром и его дочерью Еленой. Муж у этой молодой женщины оказался чрезвычайно серьезным, со связями в самых высших кругах, и вертеть королевой Еленой будто куклой-марионеткой (как эти люди проделывали с ее отцом) уже не получалось. Скорее, все выходило совсем наоборот. Ведь даже принц Александр, ушедший к другим членам своей семьи в глухую оппозицию, вдруг куда-то бесследно пропал, и теперь никто не знает, где он находится.

Одним из таких упрямцев-заговорщиков был курсант Белградской Высшей Военной Академии поручик Воислав Танкосич. Этот человек был знаменит тем, что еще до переворота 1903 года в белградском кафе «Греческая королева» на улице Князя Михаила он до полусмерти избил молодого английского журналиста некоего Уинстона Черчилля за то, что тот в свое время написал статью, поливавшую грязью Сербию. Занимаясь мордобоем, Воислав Танкосич грозил англичанину смертью, если подобная выходка повторится вновь. Черчилля тогда спасли жандармы, а господин Танкосич на какое-то время стал невероятно знаменит. Да и потом означенный господин отметился во множестве разных дел, начиная с устранения короля Александра Обреновича и заканчивая антиболгарской провокацией в самый канун Балканской войны, когда подчиненная ему просербская чета напала в Македонии на болгарских четников.

Впрочем, пылкий темперамент, а также желание всего и сразу (неважно, своего или чужого) рано или поздно должны были сыграть с сербскими патриотами дурную шутку. Даже перевербовав господина Димитриевича, загранразведка СИБ не перестала внимательно наблюдать за его организацией. Убийство в Белграде Франца Фердинанда, на которого делалась большая ставка, никоим образом не входило в планы императрицы Ольги и ее соратников. Поэтому, установив факт шашней Танкосича с французами, агенты СИБ сразу взяли эту гоп-компанию на карандаш. Французского курьера люди полковника Баева по-тихому взяли при отходе и на конспиративной квартире с применением мозгобойки вытрясли из него достаточное количество интересных фактов (а знал этот мерзавец немало). В любом случае, авгиевы конюшни, которые в сербской политике накапливались еще со времен короля Милана Обреновича, вычищать требовалось сразу и до основания. А то в следующий раз эти буйные люди свергнут уже королеву Елену.

Руководить контртеррористической операцией явился лично полковник Баев, и почти одновременно с ним в Белград прибыл разведывательно-диверсионный отряд полковника Слона и прилагающийся к нему королевич Георгий, после успешного рейда в тыл турецкой армии сделавшийся в Сербии национальным героем. После возвращения запасной принц имел довольно долгую беседу с королевой, в которой подтвердил свое решение не вмешиваться в политику и во всем поддерживать свою сестру.

И вот полковник Баев, королевич Георгий и оберст Слон с невероятной бесцеремонностью заявились в королевский номер к наследнику австро-венгерского престола – как говорится, предостеречь и поговорить по душам. При этом никто из них ни сном, ни духом не ведал о том, что случилось в Вене. Информация по линии полковника Редля просто не успела пройти по инстанциям.

И эрцгерцог Франц Фердинанд тоже пребывал в весьма расстроенных чувствах. С того момента, как эрцгерцогская чета приехала с визитом в Петербург, и вплоть до прибытия в Белград его супругу всюду принимали без всяких скидок на происхождение как жену наследника престола, будущую императрицу, в силу чего она расцвела и похорошела. И вот им двоим снова надо бросать все и мчаться в эту затхлую Вену, где на каждом шагу на них будут шипеть доисторические пресмыкающиеся, мнящие себя знатнее императора Франца Иосифа и святее самого Иисуса Христа, являясь на деле обыкновенными фарисеями. Происхождение мадам Софи им, видите ли, не нравится… А у самого папу бабушка грешным делом зачала от связи с любовником, пока законный муж пожизненно чалился на Святой Елене заключенным номер один (если что, тут подразумевается принц Монтенуово).

И вот в тот момент, когда эрцгерцогская чета пребывала в растрепанных чувствах, раздается стук в дверь, и после неуверенного «войдите» появляются они…

– Доброе утро, ваши императорские высочества, – заявляет главный, – разрешите представиться. Я Баев Игорь Михайлович, полковник Службы Имперской Безопасности Российской империи, в настоящий момент исполняю должность начальника загранразведки, поэтому в ваши европейские дела погружен чуть больше, чем по уши. Рядом со мной – сербский принц Джорджи, он же королевич Георгий Карагеоргиевич, герой войны, национальный любимец и верный слуга своей сестры королевы. По другую руку – полковник русской службы Рагуленко, он же оберст Слон, воспитатель нашего подрастающего офицерства. Если что-то пойдет не так, и мы с вами совершим непоправимую ошибку, то это его слонятки будут топтать вашу Австро-Венгрию, с тем, чтобы вбить ее в прах полностью и до конца. Но сейчас тут полковник находится в качестве свидетеля нашего разговора, а также наставника молодого сербского дарования. Кроме всего прочего, когда мы с вами поговорим, то именно люди оберста Слона будут обеспечивать вашу безопасность во время вашего дальнейшего путешествия до границ Австро-Венгерской империи, потому что далее наши полномочия пока не распространяются…

При слове «имперская безопасность» эрцгерцогиня ойкнула и растерянно посмотрела на мужа, а тот, разгладив усы и для храбрости выпятив грудь, с апломбом произнес:

– Я, господин Баев, собственно, польщен визитом столь печально известного человека, но решительно не понимаю, почему люди какого-то полковника Слона должны обеспечивать нашу безопасность. У нас и у самих есть охрана, в обязанности которой входит обеспечение безопасности наших бренных тел.

– Ваше императорское высочество, не пытайтесь казаться глупее, чем вы есть на самом деле, – устало произнес полковник Баев. – Ваша охрана не предотвратит даже нападения пьяной коровы, а не то что профессиональных террористов или разъяренной толпы. При этом вы должны знать, что вас хотят убить, причем убить именно в Белграде, и с особой жестокостью, чтобы потом сделать виновным в этом преступлении сербское правительство…

– Но кому и для чего нужна наша смерть? – воскликнул Франц Фердинанд, сразу растерявший весь свой апломб; глаза его испуганно забегали. – Мы ведь уже договорились с вашей императрицей, что в мое правление Австро-Венгрия вернет Сербии все земли, населенные этим несчастным народом! Я не даю пустых обещаний – поэтому сербам нужно только немного подождать…

– Вашей смерти желают не в Белграде, а в Париже, – веско сказал полковник Баев. – Там считают, что единственный возможный путь вернуть под свой контроль Эльзас и Лотарингию – это разжечь в Европе пожар всеобщей войны, в котором Центральные державы сгорят дотла. В Белграде у этих людей имеются только отдельные пособники, некритически и слишком прямолинейно воспринимающие сербские национальные интересы. Эти люди, точно малые дети, совершенно не хотят ждать, им нужно все и прямо сейчас, и вас они ненавидят вас ничуть не меньше, а может даже, и больше вашего дяди. Более того, за сдерживание сербской экспансии они ненавидят также свою королеву, ее мужа болгарского царя Михаила Четвертого, короля Черногории Николу Негоша и многих других того же рода. Объектом их ненависти становится все, что, по их мнению, мешает создание Великой Сербии. Не хотят ждать и французы, поскольку претворение в жизнь плана кайзера Вильгельма по подключению Германии и Австро-Венгрии к Брестским соглашениям и установление в Европе вечного мира поставит крест на их планах.

Выслушав это сообщение, эрцгерцог Франц Фердинанд громко выругался – что, мол, неймется некоторым, – шокировав при этом свою супругу, а потом добавил, что он грешным делом подумал было, что этот визит как-то связан с неожиданной болезнью императора Франца-Иосифа, а вот оно как обернулось…

– А чего такого произошло с Францем-Иосифом, что мы должны были из-за этого совершить к вам визит? – спросил полковник Баев. – В газетах писали, что старый вампир всего лишь простудился на прогулке и слег в постель, поэтому на время его болезни техническим регентом назначен ваш друг генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф…

– Откровенность на откровенность, господа! – сказал Франц Фердинанд. – Вы мне тут на многое раскрыли глаза, и не только в отношении того, кто и по каким мотивам желает нашей смерти. Дополнительно к этому я понял, кто может быть моим настоящим другом, который не бросит в беде и не оставит на произвол судьбы. Дело в том, что за несколько минут до вашего прихода из этого номера вышел человек, доставивший мне конфиденциальное послание от упомянутого вами генерал-полковника Франца Конрада фон Хётцендорфа. Мой дядя не простудился на прогулке. Его разбил апоплексический удар, превративший некогда грозного императора Франца-Иосифа в мычащее растение, и ни один врач не может сказать, как долго он еще проживет: два дня или двадцать лет. Именно поэтому нам с Софи как можно скорее надо попасть в Вену, не привлекая к себе особого внимания, а иначе там начнется то, чего мы с вашей государыней и кайзером Вильгельмом желаем избежать любой ценой. К сожалению, я еще не встретился с сербской королевой: аудиенция у нее назначена только на пятницу, – но ждать столько у меня совершенно нет времени.

– Откровенность за откровенность, господин Франц Фердинанд! – порывисто воскликнул королевич Георгий. – В моем сопровождении моя сестра примет вас в любое время и любой день, вне зависимости от того, назначена у вас аудиенция или нет. Если вы пожелаете, я могу вам устроить встречу прямо сейчас, а вечером вы сядете на поезд и отправитесь в свою Вену. Игорь Михайлович мне уже сказал, что вы пообещали русской императрице вернуть Сербии все земли, населенные нашим несчастным народом. И если вы это сделаете, то станете в сербских глазах одним из величайших героев современности, а в моих – еще и лучшим другом.

– Откровенность за откровенность, юный господин Джорджи, – с улыбкой сказал Франц Фердинанд. – Ваша кристальная честность и неумение кривить душой, невзирая на лица, широко известны даже за пределами Белграда, а посему я буду рад, если вы назовете меня своим другом. Разумеется, я приму ваше предложение, и готов встреться с вашей сестрой прямо сейчас. И разговаривать с нею я буду не как наследник престола с неопределенным статусом, а как регент Империи и, возможно, завтрашний Император, наделенный всеми полномочиями. А сейчас, если вы предложили мне помощь в этом деле, то не изволите ли подождать некоторое время, пока мы с супругой подготовимся к визиту к вашей сестре?

Полковник Рагуленко, на протяжении всего разговора хранивший молчание, вышел из номера, но почти сразу вернулся, держа в руках два предмета, напоминающих скатанные в рулон дамские корсеты.

– Вот, возьмите и наденьте эту одежду на себя и супругу, – сказал он, протягивая «корсеты» Францу Фердинанду, – это противопульные жилеты представительского класса. От винтовочной пули они не уберегут, а от выстрелов из револьвера или от удара отравленным ножом это вполне действенная защита. А то мало ли какой стукнутый пустым мешком Гаврила Принцип попадется сегодня у вас на дороге.

– Да, – подтвердил полковник Баев, – наденьте. Хоть у нас все готово для обеспечения вашей безопасности, дополнительная предосторожность лишней не будет. Это я вам говорю как специалист…

– Кстати, господин Баев, – вдруг сказал Франц Фердинанд, – это ваши люди взорвали нашего министра иностранных дел Алоиза фон Эренталя так, что куски разбросало вокруг на два квартала?

– Как говорят наши друзья-англичане – без комментариев, – уже от порога ответил тот. – Вы сами не хуже меня знаете, насколько покойный был грешен и чем заслужил свою смерть. А вашего императора, который о его планах знал и не одернул своего слугу, Господь соизволил покарать собственноручно, ибо только он властен в жизни и смерти монарших особ. Так что имейте это в виду…

Примерно сорок минут спустя у парадного подъезда отеля «Москва».

От отеля Москва до королевского дворца неспешным шагом идти примерно четверть часа, но особо важным персонам, вроде наследника австро-венгерского престола, пешком ходить невместно, поэтому для эрцгерцогской четы, принца Джорджи и полковника Баева подали четырехместный экипаж. Народу на улице в этот утренний час уже было довольно много, причем не только спешащих по своим делам прохожих, но и фланирующих туда-сюда городских бездельников, под личиной которых могли скрываться как сами террористы, так и люди, призванные с ними бороться. И когда на пороге отеля появились Франц Фердинанд и герцогиня София, все сразу пришло в движение.

Первым отреагировал высокий худой человек с повадками «вечного студента». Сунув руку в карман пиджака, оттянутый каким-то округлым тяжелым предметом, он вытащил оттуда нечто напоминающее бомбу-македонку и уже собрался бросить ее в сторону австрийской четы, но тут к нему подскочили двое других прохожих и так ловко уронили негодяя на землю, что бомба оказалась придавлена к брусчатке его телом. Грохнуло не слишком сильно, и из-под трупа вырвался клуб ядовитого мелинитового дыма. Тело преступника подпрыгнуло и, несколько раз дернувшись в агонии, застыло изломанной куклой. Пронзительно завизжали присутствующие на площади дамы и первая из них – эрцгерцогиня София.

Еще двое террористов попытались достать свои револьверы, чтобы обстрелять эрцгерцогскую чету, с надеждой на смертельное, или хотя бы тяжелое ранение, но и тут не подкачали одетые в штатское агенты СИБ и люди оберста Слона. Правда, террористы успели выстрелить по разу, но одна пуля ушла в небо, а вторая высекла искры из брусчатки – однако стрелков тут же скрутили, связали и уложили на землю. Еще несколько человек попытались по-тихому удалиться с места преступления, но никому не удалось этого сделать – агенты СИБ повязали всех, а штурмовые группы отправились на перехват главных заговорщиков.

4 сентября 1907 года, 11:55. Белград, Королевский (ныне Старый) дворец, резиденция правящей династии Карагеоргиевичей.

Королева Елена откладывала разговор с наследником австро-венгерского престола по причине мучавшего ее тягостного чувства, что ничего хорошего из этой встречи не получится. Наверняка заносчивый австрияк предъявит ей неприемлемые требования, она накричит на него, прогонит вон, и тут же отдаст приказ подтянуть отмобилизованную на войну с турками армию к границе, поскольку из-за этого скандала между двумя странами непременно начнется большая война… Но все изменило вмешательство любимого братца Джорджи: он притащил к ней австрийца и его супругу как двух баранов на веревочке.

– Делай что хочешь, сестра, – сказал он крайне решительным тоном, – но разговор между тобой и Францем Фердинандом должен состояться немедленно. Дело настолько важное и срочное, что совершенно не терпит отлагательств. Так что зови сюда господина Джорджевича и начнем, а пока что прочти рекомендательное письмо, написанное болгарским царем Михаилом Францу Фердинанду прямо среди дымящихся руин Константинополя, а также то, что дала ему с собой императрица Ольга. Кроме того, с этим Францем Фердинандом связано еще одно дело, от которого напрямую зависит безопасность нашей Сербии, но об этом тебе доложит господин Баев, когда закончит со срочно возникшими делами.

– Джорджи, – вздохнула Елена, – я, честное слово тебя не узнаю. С каких это пор ты стал у нас проводником австрийского влияния?

– А ты прочти эти письма, сестрица, и сразу перестанешь задавать дурацкие вопросы, – сказал тот, протягивая королеве два конверта. – Для тебя их императрица Ольга и царь Михаил и писали. Я даже удивляюсь, почему Франц Фердинанд не представил тебе их раньше? Наверное, хотел вручить при личной встрече, не вовлекая в это дело посторонних. И вообще, Игорь Михайлович говорит, что Франц Фердинанд – это, быть может, один из самых приличных политиков в австрийской камарилье. Таких людей, как он, надо ценить, а не мариновать в приемной по несколько дней.

– Вот как… – Вид у Елены был задумчивый. Наконец она тряхнула головой, улыбнулась и сказала: – Ну ладно, Джорджи, я их прочту… А ты пока, не в службу, а в дружбу, скажи кому-нибудь, чтобы по срочному делу позвали сюда господина Джорджевича. Если, по твоему мнению, я все-таки должна заняться этим делом, то хотелось бы разделаться с ним как можно скорее.

Когда любезный Джорджи вышел, Елена приступила к чтению. Сначала она ознакомилась с письмом императрицы Ольги, а потом прочитала послание и от мужа. И по мере того, как продвигалось чтение, морщины на ее лбу разглаживались, а настроение улучшалось.

«Ну это же замечательно! – думала Елена, – Если все будет сделано так, как задумала Ольга, то к Сербии без всякой войны вернутся ее исконные земли. Наверняка этот хитрый план придумал господин Одинцов. Да-да, не иначе – ведь он дьявольски умен! Но только бы поскорее издох этот злобный старик Франц-Иосиф, чтобы все запланированное им стало возможно…»

Войну молодая сербская королева не любила. Воевать ради спасения страны и чтобы выручить свой народ из рабства, она готова, но только не в том случае, когда требуемого возможно достичь при помощи политических комбинаций. Сербский народ надо вывести из австрийского рабства, а не сжечь в кровавой войне с превосходящим противником.

Королева все больше преисполнялась оптимизмом – и тут сообщили, что прибыл господин Джорджевич, так что можно звать Франца Фердинанда с его супругой и начинать разговор.

Со стороны своего премьер-министра Елена не ожидала каких-либо особых протестов по поводу соглашения с австрийцем. Никаких существенных национальных антипатий Владан Джорджевич не имел, яростным сербским национализмом не страдал, и при условии соблюдения национальных сербских интересов был готов договариваться с кем угодно: болгарами, русскими, австрийцами, хорватами, да хоть с самим господином Сатаной. Медицинское образование этот человек получил в Австро-Венгрии, потом в составе прусской армии с разрешения сербского правительства врачом отправился на франко-прусскую войну, был там начальником полевого госпиталя. Впрочем, вся последующая его жизнь была посвящена Сербии. Его усилиями в стране была создана военная и гражданская медицина, до того напрочь отсутствовавшая. Он был личным врачом короля Милана Обреновича (даже у капризных тиранов шалит здоровье), успел потрудиться и на дипломатической службе – послом в Афинах и Стамбуле, а также по гражданской части – мэром Белграда. А вершиной карьеры это незаурядного сербского политика-врача (эти обычно исповедуют принцип «не навреди») была должность премьер-министра Сербии. Первый раз он занимал этот пост в 1897–1900 годах во времена короля Александра Обреновича, и ушел в отставку после того, как этот не самый лучший из королей женился на придворной даме Драге Машин. И именно эта история привела к перевороту 1903 года, однако господин Джорджевич в ней уже замешан не был, ибо вел жизнь частного лица. И вот семь лет спустя о нем вспомнили и вернули на самый верх государственной пирамиды, где над ним были только королева Елена, Господь Бог, и более никого.

Там же и тогда же.

Премьер-министр Сербского королевства Владан Джорджевич.

Новость о том, что мне требуется срочно, прямо сейчас, провести переговоры с наследником австро-венгерского престола, поначалу привела меня в определенное недоумение. Да и до переговоров ли сейчас этому человеку, когда его дядя лежит в постели с жестокой простудой? Мне ли как врачу не знать, насколько опасны любые заболевания в таком преклонном возрасте?

Но, как оказалось, мое первое впечатление было в корне неверным. С первых же слов в нашем разговоре Франц Фердинанд ошарашил нас всех до глубины души.

– Господа, – глухо проговорил он, – чтобы сразу обозначить важность нашей сегодняшней дискуссии, должен сказать, что у моего дяди не простуда, как сообщают в газетах, а апоплексический удар… Не буду вдаваться в причины, приведшие к столь печальному результату, скажу лишь, что прогноз врачей не предусматривает выздоровления императора Франца-Иосифа и возвращения его к исполнению императорских обязанностей. Так что, как только я приеду в Вену, меня начнут сажать на трон – сначала в качестве регента, пока жив мой дядя, а потом и императора. А вот тогда начнется такой веселый танец чардаш, что на какие-либо переговоры уже не будет времени. Только успевай отгребать в сторону то, что нападало прямо на голову. И в это бурное время мне бы хотелось, чтобы ваше королевство оставалось дружественным к претерпевающей обновление Австро-Венгерской империи…

Спокойным к этому сообщению остался только принц Джорджи – и то, наверное, потому, что узнал эту новость прежде нас, а иначе с чего бы он проявил столько энергии, чтобы организовать эту встречу? Некоторое время и я и Ее Величество королева Елена не могли вымолвить ни слова, и лишь переглядывались между собой. Правда, королева явно тоже кое-что знала (хотя и меньше своего брата), поэтому оправилась от удивления раньше меня.

– Уважаемый Франц Фердинанд, – сказала она, стараясь хранить величественно-невозмутимый вид, – если дела пойдут так, как описано в письме русской императрицы, то, безусловно, Сербское королевство будет настроено к вашей империи весьма дружественно. Нас уже убедили в том, что попытка взять земли с чуждым населением и присоединить их к Сербии будет иметь для нашего государства весьма печальные последствия. Но все земли, на которых сейчас живут сербы, непременно должны войти в состав нашего государства. Когда-то ваша империя звала к себе сербов, чтобы из них составить отряды граничар, прикрывающих ваши мирные земли от турецких набегов. Если где-нибудь в Австрии или Венгрии один солдат приходился на пятьдесят жителей, то среди сербов Пограничья солдатом был каждый седьмой – то есть все взрослое мужское население. Потом Османская империя одряхлела и перестала представлять угрозу, а сербы, живущие на территориях Австро-Венгрии, из защитников вашего государства превратились в гонимое и унижаемое меньшинство…

– Все верно, – согласился эрцгерцог, – наше государство в долгу перед вашим несчастным народом. Но надо сказать и вот еще что: пока Пограничье управлялось напрямую из Вены, ваши соплеменники находились во вполне привилегированном положении. Дела там стали портиться только после того, как эти земли передали в состав Венгерского королевства…

– Босния и Герцеговина и сейчас управляется напрямую вашим имперским министерством финансов, – сказал я, – но положение сербов на этих исконных сербских землях далеко от нормального. Мир на Балканах наступит только тогда, когда все исконно сербское вернется в состав нашего государства. Ведь для вас мы не только славяне, но и иноверцы-схизматики, чуждые господствующему у вас католическому мировоззрению.

Наш собеседник немедленно парировал мои слова:

– И именно поэтому некоторые ваши политики строят планы построения Великосербской империи, куда должны войти все Балканы и кое-что еще, и им уже безразлично, чего хотят, а чего не хотят окружающие вашу Сербию народы. В своем ослеплении Великой Идеей они готовы убивать всех, кто кажется им препятствием для достижения их целей. – Его глаза сумрачно блеснули. – Вот и на нас с Софией, когда мы направлялись на встречу с вами, тоже было совершено покушение, не достигшее своей цели только потому, что в это дело вмешалась злая русская Загранразведка и небезызвестный вам господин Баев. Его люди частью перебили, частью скрутили покушавшихся, потому что в Санкт-Петербурге на наши договоренности сделана серьезная ставка, и вашей золовке Ольге совсем не хочется, чтобы человек, с которым можно договориться, вдруг пал от руки террористов.

– Да, верно, – подтвердил принц Джорджи на сербском языке (до этого разговор шел по-немецки), – и по части покушения, и насчет того, насколько серьезно русские власти относятся к сложившемуся положению. Наша страна буквально больна людьми, решившими, что бомба, яд и кинжал являются лучшими средствами для достижения их политических целей. Но это не так. Это – путь к политической дикости, всеобщей ненависти к нашей нации и последующему разгрому сербского государства. Ведь если бы это покушение удалось, то уже завтра на территории Австро-Венгрии начались бы сербские погромы, а в международной политике мы оказались бы в полной изоляции. Государство, которое убивает своих гостей, не заслуживает не только уважения, но даже обыкновенного человеческого снисхождения. От нас отвернулась бы даже Россия, потому что мы не оправдали ее доверия. Поэтому, чтобы избежать чего-то подобного в дальнейшем, в настоящий момент армейские части под руководством генерала Радомира Путника и при помощи наших русских друзей проводят аресты членов так называемой «Черной Руки», чтобы разом подвести эту клоаку отчаянных патриотов под общий знаменатель.

– И вы начали арестовывать сербских офицеров, не только не получив на это моего разрешения, но даже не поставив меня в известность? – дрожащим от возмущения голосом так же по-сербски воскликнула королева Елена. – Ох, Джорджи, чем ты после этого лучше того же Димитриевича?

– Мы просто избавили тебя от нравственно трудного решения отдавать приказ об аресте этих людей, – возразил тот. – Ты ведь могла проявить слабость, и в результате следующим монархом, которого свергли бы эти люди, была бы как раз ты. – Он одарил Елену острым взглядом прищуренных глаз и после короткой паузы продолжил: – Если уважаемый Франц Фердинанд выполнит свои обещания, то эта организация нам не нужна, и даже вредна, а если не выполнит, то решаться судьба сербских земель будет на полях сражений, а не путем организации заговоров и политических убийств. Как заверил меня господин Баев, совместными усилиями Балканского альянса и стран-участниц Брестских соглашений Австро-Венгрия и Германия будут разобраны на части в кратчайшие сроки. Но и в таком случае нам, сербам, тоже лучше не хватать то, что плохо лежит, потому что это чревато весьма неприятными последствиями.

– Я об этом знаю ничуть не хуже, чем ты, – вздохнула Елена, – и поэтому, пусть нехотя, но одобряю твои действия. Мне только больно и грустно оттого, что и мы с тобой не избежали того же, что в другом мире сделал наш брат Александр, только пришли к этому гораздо быстрее…

– Такие бунтовщики вредны при любом правлении, – глубокомысленно заметил принц Джорджи. – Кроме того, у господина Баева есть сведения, что решение об убийстве было принято ими не только под влиянием собственных убеждений, которые у каждого свои, но и по прямому приказу из Парижа. Если бы не этот приказ, сдобренный солидным банковским чеком «на продолжение национально-освободительной борьбы», друзья господина Димитриевича против австрийского наследника, пожалуй, не пошевелили бы и пальцем, ибо им тоже не особо хотелось гадить прямо в собственной столице. Кстати, курьер, доставивший приказ, сейчас находится в руках агентов СИБ, и уже успел рассказать много интересного. Чтобы вернуть себе Эльзас и Лотарингию, Франции нужна большая общеевропейская война, первой жертвой которой должна стать Сербия. Скажи, Елена, ты согласна пожертвовать своей страной ради реваншистских планов французских политиканов?

– Нет, – покачала головой молодая королева, – на такое я не согласна. И даже если эта война будет стремительной и победоносной, во многом благодаря нашим общим друзьям, меня не устроит то, что все могло начаться по желанию Клемансо или кого-нибудь еще за пределами Сербии. Поэтому я думаю, что ты совершенно правильно сделал, послушавшись совета господина Баева… Ведь это он подсказал тебе, как и что нужно делать в таких случаях?

– Да, он, – кивнул принц Джорджи, – но сейчас нам нужно говорить о другом. В ответ на это покушение, о котором уже завтра могут раструбить газеты, на территории Австро-Венгрии – в Боснии, Хорватии и Воеводине – могут начаться антисербские выступления и даже погромы. Мы должны получить от нашего друга все необходимые заверения в том, что до тех пор, пока не произойдет передача территорий, его власть будет защищать подданных сербской национальности точно так же, как и всех остальных, а тех, кто будет призывать к ненависти к сербам, настигнет та же кара, какую мы обрушим на заговорщиков, покушавшихся на его особу. И лучше всего будет, если ты скажешь ему об этом сама.

– Хорошо, Джорджи, – сказала королева.

Далее она перешла на немецкий, обращаясь к эрцгерцогу Францу Фердинанду:

– Вы совершенно правы, мой добрый друг. Но не только русские расстроились и разозлились из-за того, что группа авантюристов решила устроить на вас покушение. Нас подобное так же не устраивает в корне, и поэтому прямо сейчас армейские подразделения под руководством опытных специалистов проводят аресты всех причастных к заговору: не только рядовых боевиков, но и руководства. Но это далеко не все. Несмотря на то, что все закончилось хорошо, отдельные антисербски настроенные личности в вашем государстве могут начать призывать к убийству сербов, изгнанию их из своих домов и уничтожению их имущества, и кое-где такие идеи даже могут найти практическое воплощение. Мы хотели бы надеяться, что ваша власть отнесется ко всему этому со всей возможной серьезностью и решительно пресечет любые подобные поползновения, ведь в противном случае любые наши договоренности будут считаться недействительными.

– А если против сербов или Сербии будет развязан террор или война, – добавил принц Джорджи, – то русская императрица пришлет сюда столько войск, что вы все в Вене повеситесь на собственных подтяжках. Тут неподалеку, в Проливах, стоят семь армейских корпусов: один корпус кавалерийский и один – морской пехоты. И это если не считать болгарской армии, которая тоже стоит дорогого. И командовать ими будут не кто-нибудь, а муж моей сестры болгарский царь Михаил и его друг господин Новиков. Ведь, как сказал мне господин Баев, если русская армия будет воевать с территории Сербии, то для Германии это не будет поводом для объявления войны России…

– Да не будет, – как бы нехотя подтвердил Франц Фердинанд, – в последнее время кайзер Вильгельм все дальше уклоняется от австро-германского союза, ища наиболее благопристойный способ избавиться от обузы… От нас требуется все спорные вопросы решать по преимуществу миром, и именно поэтому я и пошел на эти переговоры.

– В таком случае, – сказал я, – нам нужно заключить соглашение на бумаге, чтобы в нем были прописаны обязательства сторон и особо указано, что все свои действия Сербия предпринимает не под принуждением, а исключительно исходя из осознанной необходимости, ведь мятежи и погромы прямо вредят любому государству.

5 сентября 1907 года, 08:05. Вена, Южный вокзал (ныне Главный вокзал).

Сев в шесть вечера в проходящий через сербскую столицу Восточный экспресс «Константинополь-София-Белград-Будапешт-Вена», семейство наследника австро-венгерского престола через четырнадцать часов прибыло в пункт назначения. Стремительный и комфортабельный состав: всего два пульмановских вагона первого класса, вагон-ресторан, два багажных и один почтовый вагон, вышколенный персонал, обслуживание как в пятизвездочном отеле и такие же заоблачные цены[113]. Недаром этот экспресс называли «поездом королей»: даже буржуа средней руки такая кричащая роскошь была не по карману.

Но наш герой, рожденный в собольи пеленки, денег не считал. С его точки зрения, главное заключалось в том, что Будапешт поезд миновал глубокой ночью, и что венгерское правительство не подозревало, что с императором Францем-Иосифом что-то не так. А то еще не хватало того, чтобы наследника престола взяли в заложники и начали крутить руки, чтобы получить еще больше вольностей и привилегий в общем Австро-Венгерском доме. Так что когда «Восточный экспресс», отстояв свой час на Восточном вокзале венгерской столицы, двинулся в обратную сторону[114], Франц Фердинанд вздохнул с облегчением и лег спать. Благодаря предосторожностям, предпринятым Францем Конрадом фон Хётцендорфом, миновать потенциально опасное место получилось без дополнительных приключений.

Ровно в восемь утра экспресс прибыл на Южный вокзал славного города Вены. Тут уже никакого инкогнито, и только теперь прочие пассажиры экспресса могли догадаться, с кем они ехали в одном поезде.

Шик, блеск, красота! Выстроен почетный караул: блестят на солнце примкнутые ножевые штыки винтовок, выпячены вперед груди в серо-стальных мундирах, воинственно загнуты вверх усы. На левом фланге стоят солдаты мусульманского боснийско-герцеговинского пехотного полка в красных фесках, за ними – тирольские егеря в кокетливых черных шляпах с перьями, а чуть поодаль, австрийские гусары в белых кепи и уланы в касках с плюмажами из конского волоса. Кавалерия на порядок красочнее пехоты: одни красные штаны и нашитые на форму цветные шнуры-бранденбуры чего стоят (Авторам невольно вспоминаются красные революционные шаровары и клапаны-разговоры на красноармейских шинелях).

Но Франц Фердинанд знает, что если придет гроза, то всю эту красоту побьет стальным градом, так что от нее не останется ничего. Он видел русскую армию в деле (или почти в деле, так как попал к шапочному разбору). Но дымящийся после боев Константинополь впечатлял, а морские гренадеры подполковника Дроздовского, взявшие штурмом древнюю османскую твердыню, устрашали не своим молодцеватым внешним видом, а ужасающей эффективностью и продуманностью снаряжения. Да и линейные полки в невзрачной форме цвета хаки и стальных шлемах тоже наводили на мысли скорее не о красоте, а о мощи. В Европе еще никто ничего не успел понять, а скоротечная Балканская война уже закончилась.

А вот и милейший генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф: стоит, закрутив усы вверх – усталый, но довольный тем, что операция «Возвращение» прошла успешно. А то пока Франца-Иосифа на троне уже не было, а Франц Фердинанд в Вену еще не прибыл, он чувствовал себя латиноамериканским военным диктатором на птичьих правах. А тут еще новость: ночью старику Прогулкину стало хуже, чуть было не отправился к чертям в богадельню, но теперь, когда Франц Фердинанд здесь, можно выпускать в свет заранее подготовленный бюллетень о том, что простуда у императора перешла в двухстороннюю пневмонию – и пусть попы причастят и соборуют старого вампира, теперь можно. Лишним это уж точно не будет.

Торжественный ритуал встречи наследника престола подошел к концу, София и дети сели в открытое ландо, сопровождающим чету, слугам подали отдельный экипаж – и наследник престола остался на минуту наедине с исполняющим обязанности регента.

– Мой добрый Франц, – негромко сказал Франц Фердинанд, – надеюсь, с моим дядей все в порядке?

– Врачи говорят, что надолго это не затянется, – ответил Франц Конрад фон Хётцендорф, – никаких двадцати лет растительного состояния не предвидится. После того письма кайзера Вильгельма ваш дядя понял, что ему просто незачем жить. Еще день-два – и все, торжественные похороны, тело в склеп, а дело в архив, и можно расписывать личность покойного темными или светлыми красками, в зависимости от обстоятельств. Так что это очень хорошо, что вы смогли вырваться из Белграда быстро и без потерь.

– Да нет уж, мой добрый Франц, – хмыкнул Франц Фердинанд, – потери были, причем значительные. Но и приобрел я очень много. Например, друга, который не умеет врать или кривить душой, надежных партнеров, чье слово крепче письменного договора… а еще я узнал, кто хочет моей смерти…

– Вы имеете в виду то покушение в Белграде, когда вас чуть не убили? – встревоженно спросил генерал. – Говорил же я вашему дяде, что превентивная война против Сербии – наилучшее решение.

– На самом деле покушение было организовано как раз на Сербию, – тихо сказал Франц Фердинанд, – а я и Софи должны были стать промежуточными жертвами. Исполнители были сербами – теми самыми, что убили короля Александра Обреновича и королеву Драгу, а заказчиками – французы, которым позарез надо втравить Европу во всеобщую бойню. Без ценного указания из Парижа и прилагающегося к нему банковского чека на предъявителя в Белграде никто бы и не пошевелился.

– Какой ужас, ведь эти люди настоящие головорезы… – покачал головой Франц Конрад фон Хётцендорф. – И как только вы с госпожой Софией смогли спастись?

– Русской Загранразведке до всего есть дело, – сказал Франц Фердинанд, – а за благополучием людей, заключивших соглашение с их императрицей, они наблюдают с удвоенным и утроенным вниманием. Тем более у них не было доверия к перевербованным сербским заговорщикам. Вчера они свергли короля из рода Обреновичей, а завтра их жертвой станет королева из семейства Карагеоргиевичей, и наплевать, что ее муж – это болгарский царь и брат русской императрицы. Так что русские агенты внимательно наблюдали и за этими людьми, чтобы случайно не вышло какой-нибудь неприятности. Наивных среди пришельцев из будущего нет, такие там не выживают. Дальше достаточно было сложить два и два. Как я понимаю, покушение было раскрыто еще до того, как главари начали раздавать указания исполнителям, в результате чего нас с Софи взяли под надежную охрану, а нападавших обезвредили быстро и эффективно.

– Погодите… – сказал Франц Конрад фон Хётцендорф, – вы сказали, что заключили с русской императрицей какое-то соглашение?

– Да, – ответил наследник престола, почти император, – я, кайзер Вильгельм и ее величество Ольга при согласии британского короля, которого представляла его дочь Тори, договорились, что приложим все возможные усилия к тому, чтобы в Европе воцарился вечный мир. Итогом должно стать присоединение Германии и Австро-Венгрии к Брестским Соглашениям. Единственная Великая Держава, которая была лишней в этом соглашении – это Франция, потому что интересам ее верхушки как раз соответствует общеевропейская война.

– Ах вот оно что… – сказал Франц Конрад фон Хётцендорф, – теперь понятно, с чего это кайзер Вильгельм так взъелся на вашего дядю…

– Мой добрый Франц, – прервал своего собеседника Франц Фердинанд, – давай закончим сейчас это разговор, а то мы и так слишком долго стоим и болтаем у всех на виду. Лучше продолжить нашу беседу в более камерной обстановке. Скажи, куда ты планируешь доставить нас с Софи, в замок Артштеттен[115]?

– Да нет уж, – покачал тот головой, – теперь ваше место в Шёнбруннском дворце. Ведь вы, ваше императорское высочество, уже почти император.

5 сентября 1907 года, 14:15. Германская империя, Берлин, Королевский (городской) дворец.

Присутствуют:

Кайзер Вильгельм II Гогенцоллерн;

Рейхсканцлер – Бернгард фон Бюлов;

Министр иностранных дел – Генрих фон Чиршки.

– Свершилось, господа! – еще с порога воскликнул кайзер. – Только что мне передали донесение нашего посла в Вене. Императора Франца-Иосифа разбил апоплексический удар, и теперь он не более чем гадящий под себя живой труп. Наш добрый посол сообщил, что эта напасть приключилась со старым пердуном как раз в тот момент, когда тот читал наше послание с требованием отойти от дел и передать власть племяннику. Отошел, ха-ха-ха, почти что прямо к Богу в руки. Теперь, пока старый император болтается между небом и землей, а его наследник Франц Фердинанд еще не прибыл в Вену, всеми делами у нашего союзника заправляет регентский совет во главе с нашим добрым другом генерал-полковником Конрадом фон Хётцендорфом…

– Должен поправить вас, мой добрый кайзер, – сказал министр иностранных дел Генрих фон Чиршки, – эрцгерцог Франц Фердинанд несколько часов назад благополучно прибыл в Вену и уже принимает дела. Теперь у Австро-Венгерской империи есть законное руководство, чьи решения уже не могут быть оспорены никоим образом. И главное, как вы сами говорили, это руководство разделяет цели и задачи, стоящие перед Германией.

– Ну это вообще просто замечательно, мой добрый Генрих, – вскинул голову кайзер. – А то я грешным делом подумал, что выбраться с Балкан нашему другу Францу Фердинанду будет весьма затруднительно и займет продолжительное время. Гостеприимство у славянских народов может быть весьма навязчивым и включать в себя элементы членовредительства.

– А чего там выбираться? – пожал плечами рейхсканцлер Бернгард фон Бюлов. – Сел в Белграде на «Восточный экспресс», и за одну ночь прикатил в Вену. Это не в прошлые годы, когда на такую проездку на конном экипаже могло понадобиться до месяца, а если погода плохая, то и больше. А ныне двадцатый век на дворе, эпоха техники и прогресса. Правда, перед отъездом наследнику австро-венгерского престола пришлось поволноваться из-за случившегося на него покушения. В Белграде поговаривают, что после убийства эрцгерцогской четы заговорщики хотели объявить военное положение, а затем совершить государственный переворот, свергнув королеву Елену и провозгласив Республику. Многим из них не понравилось, что новая власть не стала воевать за Македонию, а просто передала эту провинцию Болгарии. Теперь, после неудавшегося покушения, в Белграде и в самом деле объявлено военное положение, только арестовывают самих заговорщиков. Есть сведения, что нити этого заговора тянутся прямо в Париж, к главному кукловоду нашего столетия господину Клемансо. Вот ведь до чего мелкий человек: ради Эльзаса и Лотарингии он согласен перессорить всю Европу и убить при этом несколько сотен тысяч солдат всех национальностей.

– С Клемансо мы еще разберемся, – проворчал кайзер. – Недавно я понял, что худшим наказанием для того человека будет даже не победное шествие наших гренадер по его Парижу, а всеобщий мир, который сведет к нулю всяческое значение радикальных политиков. Хватит размахивать флагами на баррикадах, ступайте лучше работать, господа. Да, именно так. Всеобщий мир будет выгоден именно для Германии, которая способна произвести товары для половины мира. Наши капиталы проникнут повсюду: в Россию, Китай, Южную Америку и другие места. Благосостоянию немцев уже сейчас завидуют во Франции и Великобритании, а русская императрица, перестраивая свою державу после предыдущих царствований, во многом берет пример со Второго Рейха. Война могла уничтожить все эти наши преимущества, ведь промышленность – ничто без источников сырья и рынков сбыта, а с началом войны против коалиции России, Англии и Франции мы неизбежно потеряли бы доступ и к тому, и к другому.

– Должен сказать, что еще ничего не решено, – с мрачным видом произнес Генрих фон Чиршки. – В Вене, и вообще в Австро-Венгрии, полно политических деятелей и представителей старой аристократии, желающих сохранить прежний самоубийственный курс императора Франца-Иосифа. И это не только бессильные болтуны, но и политики, облеченные властью и влиянием. На этапе перемены царствования вполне можно ждать мятежей и беспорядков в Венгрии, а также демонстраций простонародья, требующего расширения своих прав. Все там очень неустойчиво, и, быть может, только от нашей поддержки будет зависеть, усидит ли император Франц Фердинанд на своем троне.

– Не сгущайте краски, мой добрый Генрих, – проворчал кайзер, – хотя… передайте нашему послу, чтобы он при каждом удобном случае демонстрировал, насколько мы одобряем действия нового императора и поддерживаем его власть. Для демонстрации такой поддержки я и сам готов совершить официальный визит в Вену… Тем более что мне все равно придется туда поехать в ближайшее время, чтобы присутствовать на похоронах старого императора Франца-Иосифа. И не только мне. В Вене должны собраться правящие особы со всей Европы, за исключением республиканской Франции. – Кайзер в предвкушении потер руки. – Вот это будет замечательный повод для того, чтобы и себя показать, и людей посмотреть…

– Самое главное, что по этому поводу в Вену приедет весь русский бомонд, – сказал Генрих фон Чиршки, – то есть императрица Ольга, отставной император Николай, русский канцлер Одинцов, князь-консорт Новикофф, а также брат императрицы болгарский царь Михаил со своей супругой сербской королевой Еленой Прекрасной. Но однако же для некоторых заносчивых пердунов из старой австрийской аристократии это будет прекрасная возможность нанести смертельное оскорбление или русской императрице, или ее супругу, после чего мы опять будем иметь повод для начала большой общеевропейской войны.

– Ну, я бы так не сказал, – хмыкнул кайзер. – Любое оскорбление русской императорской четы закончится простонародным ударом в морду со стороны русского князя-консорта, на чем конфликт себя исчерпает. Побитый аристократ, конечно, может попытаться вызвать этого самодельного князя на дуэль, если еще сможет стоять на ногах, да только результат такого поединка вполне предсказуем. Герр Новикофф силен, свиреп, прекрасно владеет всеми видами оружия и не испытывает ни малейшей жалости по отношению к титулованным бездельникам. Я думаю, что не помешало бы понемногу такой дикой крови влить в жилы и всех остальных правящих домов Европы, а то там вместо яростно кипящей алой жидкости зачастую какая-то розовенькая тепленькая водица. И вообще, когда я гляжу на супруга русской императрицы, то сожалею о том, что он русский, а не немец. Я еще дополнительно отпишу Францу Фердинанду с просьбой сделать так, чтобы любое оскорбление русской делегации падало на голову самого оскорбителя, и ни в коем случае не закончилось бы войной с русскими или с кем-нибудь еще. В противном случае пусть пеняет на себя. Светская встреча в Вене мне нужна для того, чтобы закрепить достигнутый политический успех, а не затем, чтобы окончательно перессорить между собой всю Европу.

– Кстати, – сказал рейхсканцлер Бернгард фон Бюлов, – в британских газетах писали, что принцесса Виктория Великобританская, средняя незамужняя дочь короля Эдуарда Седьмого, подозрительно долго живет в России под крылышком русской царицы, купила себе дом, завела местную прислугу и совершенно не собирается возвращаться в Великобританию. И, кроме того, несмотря на разницу в возрасте в четырнадцать лет, она тесно сошлась со своей русской кузиной. Некий Саврола (журналистский псевдоним Уинстона Черчилля) высказал предположение, что таким образом британская принцесса проходит стажировку перед тем, как в обход своего брата унаследовать британский трон как королева Виктория за номером два. Примеры России и Сербии, где уже случились подобные рокировки, достаточно показательны. И прежде, говорят, она была умной женщиной с характером, а знакомство с русскими из будущего огранило этот алмаз, превратив его в бриллиант чистейшей воды… Наверняка и принцесса Виктория тоже приедет в Вену вместе с русской императрицей, вне зависимости от того, будет ли там присутствовать сам британский король.

– Вот, – вздохнул кайзер, – теперь и британцы уже точно знают, кого стоит сажать на трон, а кого лучше отодвинуть в сторону. Одни лишь мы бредем во тьме наощупь, набивая шишки о разные твердые предметы. Хорошо только то, что с недавних пор меня оставило то мерзкое чувство, будто я плохой актер в провинциальном театре. Думаю, что это как-то связано с апоплексическим ударом у императора Франца-Иосифа, который тянул нас по тому пути, которым уже прошел мир пришельцев и теперь, когда его уже нет, мы стали окончательно свободны в своем выборе. Я думаю, что после того как мы закончим все свои дела и окончательно изживем враждебность, мне нужно будет встретиться и переговорить с господином Одинцовым. Надеюсь, что он раскроет мне глаза на то будущее, которого мы избежали, а также на то, кто из моих детей наиболее достоин наследовать трон. Аминь.

8 сентября 1907 года, 18:45. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

Рапорт полковника Баева о «Белградском инциденте», доставленный специальным фельдкурьером в Зимний дворец, пах порохом и кровью большой войны. Французы, узревшие перспективу краха всех своих надежд, закусили удила и пошли ва-банк. Классика. Гипс снимают, клиент уезжает. Чтобы так нагло пойти на провокацию, нужно совершенно потерять голову. В нашей истории об истинных заказчиках Сараевского инцидента можно было скорее догадываться по косвенным данным, а ту все, считай, напоказ. Необходимые показания дал не только курьер (на самом деле кадрового офицера французской разведки), но и арестованные заговорщики из «Черной руки», которые отдавали себе отчет в том, с кем они работают и от кого берут деньги. И то, что лично господин Димитриевич оказался к этому заговору непричастен, не говорило ровным счетом ни о чем. В заговоре по уши оказалась замешана тайная организация, в которой он был на немалых ролях – а значит, веры этому человеку быть уже не может.

Но чтобы французы так засуетились, они были должны как-то узнать, что их план отвоевания русскими руками Эльзаса и Лотарингии в общеевропейской войне накрывается медным тазом. О том, что Германия резко меняет политический курс и тянет за собой в новую жизнь Австро-Венгрию, не писали в газетах, а тайные русско-германские переговоры на высшем уровне проходили в узком кругу доверенных лиц.

Когда Ольга пришла к своему канцлеру посоветоваться по этому поводу, тот задумчиво ответил:

– У вашего дядюшки Вилли где-то отчаянно течет…

– А почему именно у него, а не у нас? – удивилась императрица.

– А потому что наши замыслы после обсуждения в том же узком кругу при воплощении оказываются для всего мира неожиданностью, – ответил Одинцов. – Зато в этом случае реакция французов на германскую инициативу проявилась даже раньше, чем мы что-то начали воплощать. Если предполагать, что информатор Второго бюро – именно среди сотрудников германского посольства в России, то сигнал из Петербурга в Париж должен был пройти мгновенно, и если на основании этой информации сразу последовали определенные действия, то источник этой информации можно считать заслуживающим доверия. Впрочем, это проблема уже германской стороны. У них течет – им и латать свое корыто. Я сейчас хочу поговорить о другом. Что мы будем делать с таким партнером, как Франция, который свято чтит только свои интересы?

– Британия тоже чтит только свои интересы, – парировала императрица, – и пока мы им, прошу прощения за каламбур, интересны, они будут с нами сотрудничать. А как только этот интерес пропадет, мы снова станем врагами. Так было в вашем прошлом во время мировых войн, так будет и сейчас.

– Там, в нашем прошлом, даже развязывая войны в Европе, британские элиты наивно думали, что могут остаться в них сторонними наблюдателями и главными выгодополучателями, – ответил Одинцов, – но сейчас, когда мы раскрыли глаза вашему дядюшке Берти, от этих надежд не осталось и следа. Теперь в Лондоне знают, что мы либо вместе выигрываем эту партию, либо вместе идем на дно. В Париже, напротив, свято уверены в своей демократической исключительности, и раскрывать глаза там некому. Опираясь на опыт нашего мира, могу сказать, что их цель – не только вернуть себе Эльзас и Лотарингию, но и переделать остальную Европу по своему республиканскому образцу. Там, в нашем прошлом, к такому итогу привела Первая мировая война, когда в результате унылой четырехлетней бойни обанкротились и пали четыре крупнейшие на тот момент короны, а территория Австро-Венгрии к тому же распалась на множество мелких республик. Считалось, что это путь к сохранению вечного мира, ведь демократии друг с другом не воюют. Но оказалось, что республиканско-демократическое устройство государств – не панацея от войны. Поскольку никакие идеологические мантры не способны отменить истину о том, что единоначалие и вертикально интегрированные структуры являются наилучшими формами организации общества, то через некоторое время после установления новой формы правления из-под спуда разного рода демократических и республиканских институтов полезли диктаторы-временщики, буквально заполонив Европу: Гитлер – в Германии, Муссолини – в Италии, Пилсудский – в Польше, Хорти – в Венгрии, Антонеску – в Румынии…

– А у нас, в России, таким диктатором-временщиком был так любезный вам господин Джугашвили? – закусила губу императрица.

– Да нет, – покачал головой канцлер Одинцов, – временщиком у нас, скорее, был господин Ульянов, а милейший Сосо являлся подтверждением той истины, что настоящий император может родиться в семье крестьянина на соломе хлева. Примером же обратного случая является ваш брат Николай, оказавшийся всего лишь честным обывателем, которого затянуло в политические жернова. И вас тоже будут оценивать по тем же параметрам, что и вашего брата вкупе с господином Джугашвили: по тому, что было в начале вашего правления и по тому, в каком состоянии вы передали страну своему преемнику. А остальное от лукавого.

– Но судят Нас прямо сейчас, – вздохнула императрица, – и это ранит наше сердце. Наша образованная публика вопит, что так плохо, как в мое правление, в России не было еще никогда – мол, повсюду царит тирания и произвол СИБ, хватающей людей по малейшему подозрению и волокущей их по этапу в Сибирь…

– Не обращайте внимания, – махнул рукой канцлер, – главное, что вами довольны четыре пятых населения, а большинству из оставшихся безразличен господствующий на данный момент политический режим. Вопит только ничтожное меньшинство, которое к тому же будет недовольно любым правлением – хоть Николая Второго, хоть Иосифа Виссарионовича. Когда выдирают гнилой зуб, боль бывает страшная, но зато потом наступает облегчение и человек благодарит врача за оказанную помощь. Так и со страной: очистка ее от плесени и нечистот – дело болезненное, и многие интеллигенты орут благим матом, что Россия стонет в кровавых лапах реакции; но тут главным является не процесс, а результат. В ситуации если болезни общества в стране так запущенны, как это было три года назад, не до церемоний. Впрочем, мы с вами только начали, и какие-никакие результаты уже налицо…

Тут в дверь кабинета громко постучали, и на пороге возник лакей.

– Ваше Императорское Величество и Ваше Высокопревосходительство господин канцлер! – торжественно произнес он, протягивая Ольге большой белый конверт. – Срочная правительственная телеграмма из Вены… – И, не удержавшись добавил: – Сегодня ночью, не приходя в сознание, от двухстороннего воспаления легких умер император Австро-Венгрии Франц-Иосиф Первый. Разрешите идти, Ваше Императорское Величество.

– Ступайте, голубчик, – ответила Ольга, и, когда лакей вышел и закрыл за собой дверь, добавила: – Ну вот и все, Павел Павлович, отпрыгался Петрушка. Теперь все зависит от того, насколько порядочным человеком окажется новый император Франц Фердинанд…

Канцлер ответил:

– Мы с вами выстроили такую внешнеполитическую конструкцию, что непорядочность не принесет новому правителю Австро-Венгрии никаких дивидендов, разве что проблемы. Пожалуй, для подстраховки пора давать команду переместить на рубежи развертывания в Сербском королевстве корпус морской пехоты вашего супруга, кавкорпус генерала Келлера и армию господина Плеве. В Проливах им точно уже делать нечего. Там и территориальной армии господина Куропаткина хватит для всех дел с большим избытком.

– Вы считаете, что это необходимо? – сомнением спросила императрица. – А вдруг кто-нибудь попытается оспорить у нас Константинополь?

– А у кого на это хватит желания и, главное, возможностей? – спросил канцлер. – Ваш дядя Берти в это дело не полезет, ибо прекрасно знает, с какой стороны бутерброд намазан маслом, а с какой – горчицей. Греки – это даже не смешно: против всей греческой армии хватит пары болгарских дивизий или одного нашего армейского корпуса, после чего Греция перестанет существовать. И в Афинах это знают. А уж о том, что Проливы у нас может попытаться оспорить Италия, говорить и вовсе не стоит. Не по Сеньке шапка. Что, конечно же, не отменяет необходимости укрепить Дарданеллы и держать там достаточное, но не избыточное, количество войск.

– И вы, Павел Павлович, считаете, что войска, отводимые из зоны Проливов, необходимо перебросить в Сербию, а не вернуть на территорию Российской империи? – сказала императрица.

– Именно так, – подтвердил канцлер. – Главные события сейчас будут развертываться на территории Австро-Венгрии, и наш ударный кулак лучше перевести поближе к Белграду, чтобы одним своим видом он вразумлял разных умников, желающих устроить на Балканах очередную смуту. Ретивое при передаче власти может сыграть не только в венграх, но и в хорватах, которым не понравятся передача Сербии Боснии и Герцеговины и последующий размен территориями. Там тоже может случиться мятеж – наподобие того, что только что пресек в Белграде товарищ Баев. Хорватские националисты способны поднять бучу по Боснийскому вопросу точно так же, как сербские радикалы собирались взбунтоваться из-за того, что королева Елена отдала Болгарии Македонию. И опять будут убийства, резня, сербская кровь потечет рекой – ибо никаким другим способом на Балканах свое возмущение не выражают. И если сербы еще хоть как-то стыдятся этой дикости, то хорваты и венгры выставляют ее напоказ как предмет гордости.

– Ну что же, – сказала императрица, вздохнув, – значит, быть посему. И даже если все обойдется без войны, мы продемонстрируем сербам и всем прочим, что никогда не бросаем своих друзей при первых признаках наступления беды, а встаем с ними плечом к плечу. А сейчас я хотела бы обсудить с вами еще один вопрос. Так как император Франц-Иосиф умер, всем нам, монархам Старого Света, наверняка поступит предложение присутствовать на его похоронах. По сути, это может превратиться в еще один Венский конгресс – сборище коронованных особ со всей Европы, встречи, переговоры, интриги и составление тайных комплотов. Будут там и представители свергнутых французских династий… и если нынешние республиканские правительства Франции ставят целью повсеместное устройство революций и свержение монархий, то почему бы нам с вами не поработать в прямо противоположном направлении, реставрировав во Франции монархию? Подумайте, пожалуйста, как это можно устроить. А бабуинов, приказавших убить душку Франца Фердинанда, я хотела бы отдать под международный трибунал с последующим повешеньем за шею до смерти. Ничего другого все эти деятели и не заслуживают.

10 сентября 1907 года. 17:03. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти);

Первый лорд адмиралтейства – адмирал Джон Арбенотт Фишер (он же Джеки);

премьер-министр Его Величества сэр Генри Кемпбелл-Баннерман;

министр иностранных дел Великобритании Эдуард Грей.

Известие о смерти Австро-Венгерского императора Франца-Иосифа потрясло Европу как предвестник грядущих перемен. В Берлине и Санкт-Петербурге восприняли это событие как знак правильности своего курса, в Париже – как крушение всех надежд, в Лондоне – как повод провести ревизию своих интересов.

– Мир меняется буквально на наших глазах, – сказал король Эдуард своим министрам, – еще недавно мы жили вполне привычной жизнью, все страны находились на своих местах, а балансы между ними менялись крайне медленно, так что корректировку нашей британской политики можно было делать раз в десятилетие или даже реже. Теперь, когда у нас действуют пришельцы из иного мира, события забурлили как кастрюля с супом, забытая хозяйкой на плите. Революция в Болгарии, стремительная Балканская война, закончившаяся полным разгромом Османской империи, аннексия русскими и болгарами большей части турецких территорий, разгром тайной организации армейских офицеров в Сербии, и вот теперь – смерть императора Франца-Иосифа, такого же политического старожила, каким была и моя мать.

– Ваше Королевское Величество, – проскрипел из своего угла премьер-министр Генри Кемпбелл-Баннерман, – точкой опоры для всех этих быстрых изменений были подписанные нами Брестские соглашения. Если бы вы не пошли тогда на поводу у вашей племянницы Ольги, то сейчас у нас не было бы такой суеты и «веселья».

– Тогда мы имели бы кое-что другое, значительно более страшное, – сказал адмирал Фишер. – На самом деле для того, чтобы вынести за скобки Османскую империю и провести Балканы в их нынешнее состояние, Российской империи императрицы Ольги не требовались никакие Брестские соглашения. Операция в Черноморских Проливах в любом случае была осуществлена с предельной быстротой, исключающей своевременное вмешательство любой из европейских держав. И вот потом, когда Британия и Франция стали бы политически давить на Россию с целью возврата к довоенному статус-кво, в союз с императрицей Ольгой, чтобы совместно противостоять угрозам с нашей стороны мог пожелать вступить кайзер Вильгельм Второй. И вот тогда положение Великобритании стало бы хуже некуда, ибо Франция – это союзник, тоже понимающий только свои интересы. Но и это лишь часть неприятной правды. Вся правда заключается в том, что, по имеющимся у нас сведениям, боекомплект одного из подводных кораблей из будущего состоит из сверхдальнобойных снарядов ужасной разрушительной силы. В случае создания направленной против Российской империи общеевропейской коалиции и развязывания конфликта, ставящего под вопрос существование русского государства, императрица Ольга может приказать полностью уничтожить одну страну на выбор или нанести серьезный ущерб всей Европе. Итогом такого развития событий мог бы стать полный крах европейской цивилизации в том виде, как мы ее знаем, а не как сейчас – косметический ремонт общего европейского дома и обновление в нем мебельного гарнитура.

– Спасибо за справку, Джон, – поблагодарил король своего верного клеврета. – Затевая свою игру, мы не должны забывать, что пришельцы из будущего смотрят в него, это самое будущее, двумя зоркими глазами, а у нас глаз только один, да и тот полуслепой. Состязаться с русскими в предвидении событий – это все равно что надеяться выиграть в карты у опытного шулера. Не стоит даже и пытаться. Исходя из этого, мы и должны выстроить свою новую политику, главным лозунгом которой необходимо сделать желание не навредить нашей несчастной стране.

– Ваше Королевское Величество, – сказал премьер-министр Генри Кемпбелл-Баннерман, – в определенных кругах поговаривают, что одним из пунктов вашей новой политики будет отрешение от наследования принца Уэльского Георга и передача трона еще при вашей жизни принцессе Виктории Великобританской. Скажите, это действительно так, и нас ждет королева Виктория за номером два?

– Есть у меня такой план, – кивнул король, – и я думаю, что его пора приводить в исполнение. Георг – достойный внук моей матери и насквозь пропитан ее идеями, возвращение к которым будет для Великобритании началом гибельного конца, зато Тори моя и только моя дочь.

– Но будет ли ваша дочь хорошей королевой, вот в чем вопрос, – прервал свое молчание министр иностранных дел Эдуард Грей. – Насколько нам известно, она подпала под влияния своей русской кузины и, заняв трон, будет потакать всем ее желаниям.

– Мелочные действия везде и всюду во вред русским национальным интересам, даже если они никак не пересекаются с интересами Великобритании – это как раз тот путь, что вымощен благими намерениями и ведет нас прямо в ад, – парировал король. – Там, в другом мире, действуя подобным образом, Великобритания сама создавала себе врагов, противостоя которым она потеряла все свои колонии и скатилась до состояния полного ничтожества. Будьте уверены, что если речь пойдет о чем-то критически важном для нашей страны, моя Тори будет неуступчива как скала. И в тоже время у сильного и умного противника совсем не стыдно учиться. И если этого не делать, то можно отстать безвозвратно.

– Не думаю, что депутаты нашего Парламента будут в восторге от такой замены, – вздохнул премьер-министр Генри Кемпбелл-Баннерман. – Они еще и от первой королевы Виктории не успели отойти, а тут ее копия за номером два. Но не могу не признать, что женщины на троне всегда оставляли свое имя в истории, в отличие от большинства королей-мужчин, которых так сразу и не вспомнишь.

– Вот именно, сэр Генри, – сказал король, – сейчас мы стоим на пороге великого и ужасного двадцатого века, когда от монарха требуются совершенно особенные свойства, а с таким наследником, как Георг, мне просто страшно умирать. Он, конечно, неплохой парень и добрый сын, но не наделен той толикой государственной мудрости, которая могла бы превратить его в великого кормчего, способного, используя свои королевские прерогативы, провести государственный корабль Великобритании между рифами Сциллы и Харибды, а потом ввести его в тихую гавань. А вот у Тори это свойство имеется в полном объеме, и было бы грех не воспользоваться этим обстоятельством. Почему русские или сербы способны подбирать себе наилучшего монарха из всех возможных вариантов, а мы должны передавать трон преемнику, слепо придерживаясь принципа старшинства?

– Ваше Королевское Величество, нашему послу в Белграде сэру Джеймсу Уайтхеду была передана нота сербского правительства, обвиняющая французскую военную разведку в подготовке покушения на наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда, – сказал министр иностранных дел Эдуард Грей таким тоном, будто сообщал о малозначащем факте. – Целью планируемого убийства, по словам сербского премьер-министра Влада Джорджевича, одновременно занимающего должность министра иностранных дел, должна была стать такая ситуация, при которой Сербия оказывалась в состоянии войны с Австро-Венгрией, потом к боевым действиям последовательно подключались бы Россия, Германия, Франция и Великобритания…

Адмирал Фишер хмыкнул и отрубил с солдатской прямотой:

– После того как наш король и его племянница разговаривали с президентом и премьером Франции будто хозяева с провинившейся прислугой, лягушатники совсем потеряли голову. Но фокус не удался. Франц Фердинанд жив и здоров, и сейчас принимает наследство у своего дяди, и думаю, что тут не обошлось без русских из будущего. Это как раз в их стиле: выскочить в последний момент и переиграть все в свою пользу. Теперь власть сербской королевы Елены крепка как никогда, потому что раньше с этим было плоховато, а новый австро-венгерский император – их должник на всю оставшуюся жизнь.

– Так вы считаете, что это правда? – немного растерянно спросил министр иностранных дел Эдуард Грей. – А то мне казалось, что, говоря о французском участии в этом грязном деле, сербские власти отчаянно лгут, или хотя бы сильно преувеличивают, чтобы скрыть нелицеприятную роль своего офицерства в организации этого покушения.

– Правда-правда, – подтвердил король, – до этого покушения власть королевы Елены и вообще всей династии Карагеоргиевичей была несколько, гм, мнимой. Сегодня они есть, а завтра их свергнут с той же детской жестокостью, как уже свергли короля Александра Обреновича и его королеву Драгу. У нас в Британии был только один Джек-Потрошитель, а по Сербии такие моральные уроды ходят толпами. Зато теперь вся эта банда изолирована, будет без всякого снисхождения судима военным судом и расстреляна у первой подходящей выгребной ямы. И не о них сегодня должна идти речь, раз уж сэр Эдуард Грей поднял этот вопрос. Я думаю, что нам, цивилизованным европейским монархам, делать с Францией, раз уж она допускает для себя такие политические приемы. И тут как раз будет кстати наша поездка в Вену на похороны императора Франца-Иосифа. Хорошенький повод встретиться, как в старые добрые времена, всем монархам Европы и порешать все вопросы ко всеобщему удовольствию. И французы, кстати, там будут представлены не президентом Фальером и не премьером Клемансо, а отставными принцами орлеанистской и бонапартистской династий.

– Так что же, вы намерены превратить похороны несчастного Франца-Иосифа в некое подобие Венского конгресса? – спросил министр иностранных дел Эдуард Грей.

– Да, намерен, – кивнул король, – и думаю, что эта мысль настолько самоочевидна, что она должна прийти в голову не только мне. Вы, мистер Грей, отправляетесь со мной, в то время как адмирал Фишер и сэр Генри останутся здесь стеречь нашу корзину с хрупкими яйцами. И все окончательные решения мы примем только после того, как вернемся из этой поездки. По-другому было бы невместно. А сейчас я должен переговорить со своим сыном, так сказать, морально его подготовить к грядущим переменам и воодушевить. Мне, разумеется, его жаль, но интересы Великобритании превыше всего.

10 сентября 1907 года. 20:35. Великобритания, Лондон, курительная комната Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти);

Наследник престола принц Уэльский Георг.

Чтобы замаскировать важный разговор с сыном, король пригласил его и его супругу Марию Текскую на семейный ужин. Разговор за столом был ничего не значащей светской болтовней без малейшего политического подтекста, вредно влияющего на пищеварение, и поэтому никто из королевского семейства ничего не заподозрил, и даже сердце ни у кого не екнуло. И вот после десерта отец и сын оставили дам перемывать косточки общим знакомым, а сами удалились в курительную комнату подышать свежим никотином. И только тут, за закрытыми дверями, король преобразился, превратившись из вальяжного лентяя и сибарита в старого, но все еще смертельно опасного льва.

– У меня к тебе очень важный разговор, сын мой, – сказал он, усевшись в кресло, немного растерявшемуся принцу Уэльскому, – садись напротив и слушай меня внимательно.

– Да, отец, – ответил сбитый с толку Георг, присаживаясь на указанное место, – я тебя слушаю.

– Обстоятельства сложились так, что ты и твоя жена не сможете быть нашей Великобритании хорошими королем и королевой…

– Но почему, отец?! – вскричал принц Георг. – Что я такого сделал, что ты говоришь мне такие слова?

– Не сделал, а сделаешь, – поправил сына король. – Ты неплохой парень и добрый сын, но в тебе есть все задатки для того, чтобы во время твоего правления политика Великобритании снова свернула на тропу твоей бабушки. Зная историю будущего, тебе не будут доверять ни в Санкт-Петербурге, ни в Берлине, ни в Вене, а в Санкт-Петербурге в особенности, потому что и историю другого мира там знают лучше, и нагадил ты там гораздо гуще…

– Но, отец! – воскликнул отставляемый наследник, – политику Великобритании определяют премьер-министры, а король должен только сидеть на троне и лишь иногда выступать перед Парламентом с тронной речью.

– Ой ли? – иронически прищурившись спросил сына король Эдуард. – А королевские прерогативы британским монархам на что даны? Когда премьер-министр начинает ошибаться с определением политики, то его пинком следует вернуть на правильную колею или вообще поменять скакуна прямо на дистанции. Но ты так не сможешь. Напротив, ты будешь таким королем, который во всем пойдет на поводу у своих премьер-министров, и это может закончиться печально и для тебя, и для Великобритании. И не смотри, пожалуйста, на сэра Генри: он стар, болен, и проживет еще максимум полгода. Все остальные премьеры на этом посту будут гораздо хуже, и, самое главное, они некритически впитали в себя идеи моей матери, что может очень нехорошо закончиться для нашей Империи. Да ты и сам такой, поэтому даже если захочешь использовать свои королевские прерогативы, то не поймешь, где надо применить узду, а где кнут. Тори – она совсем другая. На поверхности тишь да гладь, а в глубине кремень. Если дела будут касаться каких-либо мелочей, то она будет сидеть на троне и улыбаться, но если речь зайдет о чем-то важном, она, не колеблясь, пустит в ход всю свою власть и влияние.

– Ты хочешь сделать королевой сестрицу Тори? – с удивлением спросил Георг. – А не Луизу и ее заносчивого муженька, провалившего в своей жизни все, что было возможно?

– О, Луиза с ее супругом были бы для Великобритании даже худшим вариантом, чем ты, – хмыкнул король, – как, собственно, и Мод, тем более что она уже замужем за суверенным королем. Зато Тори сделана из совсем другого теста. Мне даже немного жаль, что она так и не смогла выйти замуж и продлить себя в потомстве. Но, с другой стороны, так даже лучше, ибо наследовать ей будет кто-то из твоих детей: Эдуард или Георг…

– А почему кто-то, отец? – спросил принц Уэльский. – Ведь Эдуард – старший из моих детей, а значит, ему и быть королем Эдуардом Восьмым…

– Все дело в том, что в двадцатом веке мы не имеем больше права жить по прежним законам – ответил король. – Наследовать действующему монарху должен не самый старший принц или принцесса из всех существующих, а тот, кто наилучшим образом сможет использовать свои королевские прерогативы. И принимать решение о том, кто соответствует этому правилу, а кто нет, должен действующий монарх, выбирающий своего преемника из всех возможных кандидатур. Демократии, прости меня, сынок, в этом вопросе не место. В настоящий момент твои дети слишком юны для того, чтобы понять, кто из них будет лучшим монархом, а кто не совсем. Закладывая в нашу политическую конструкцию этот прецедент, я хочу добиться для Великобритании счастья и процветания. Я хочу, чтобы ты понял это и последовал примеру русского принца Михаила и своего сербского тезки Георга, которые уступили свое право наследовать престол сестрам, и при этом стали их самыми верными подданными и активными помощниками.

– Если речь идет о сестрице Тори, – не торопясь сказал принц Уэльский, – то я соглашусь на твое предложение, и, пожалуй, даже с радостью. По моему мнению, это умнейшая женщина Великобритании нашего времени, интересный и остроумный собеседник, а еще просто хороший и добрый человек. Мы с ней были друзьями прежде, и, думаю, останемся друзьями и после, до самой смерти. Она – единственная, кроме тебя, чье господство я могу принять даже с радостью. Одно лишь тревожит меня в этом деле – неизбежный тяжелый разговор с Марией[116], но, думаю, я его выдержу.[117]

– Я рад, что ты меня понял, сын, – сказал король. – У меня тоже будет тяжелый разговор с твоей матерью, которая воспринимает Тори кем-то вроде добровольной служанки. Но случится это не сейчас, а после того, как я вернусь из Вены с похорон старого придурка Франца-Иосифа, а до тех пор храни все в тайне и не говори никому и ничего. А теперь давай закончим наш разговор и вернемся в гостиную. Не стоит раньше времени волновать наших дам…

11 сентября 1907 года, утро, Австро-Венгерская империя, Вена, замок Шёнбрунн.

Бывший регентский совет собрался на совещание с новым императором ровно через трое суток после того, как предыдущий владыка Австро-Венгрии наконец-то отдал Богу душу.

И снова в этом кабинете сидят начальник генерального штаба генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф, министр-президент Макс Владимир фон Бек и католический епископ Готфрид Маршал, замещающий больного, слепого и глухого примаса Австрии кардинала Грушу. Эти люди представляют тут три ветви власти, на которых держится императорский трон: военную, гражданскую и духовную.

– Господа, – сказал Франц Фердинанд, оглядывая присутствующих, – должен сказать, что к моменту смены правления наша Империя подошла в весьма неблагополучном состоянии. Но мы не будем винить в этом моего дядю, ибо обвинениями и сожалениями дело поправить невозможно. Его вообще невозможно поправить, потому что империя Габсбургов была слеплена из различных национальных лоскутов без объединяющего их стержня, кроме правящей в ней династии. И вот теперь немцы Австрии – а это в какой-то мере главная, государствообразующая часть нашей Империи – тяготеют к Германии. Богемцы, несмотря на то, что они перемешаны с немцами, жаждут независимого существования в своем маленьком чешском королевстве. Мадьяры считают себя господствующей нацией в своей части Империи, так же как немцы в своей, и требуют себе все больше прав и привилегий, а словаки, румыны и хорваты люто ненавидят мадьяр и, подобно богемцам, хотят независимого существования. Когда я имел беседу с господином Одинцовым, то этот умнейший человек сказал, что аналогия с лоскутным одеялом у нас не полная, ибо лоскуты никогда не пытаются разорвать соединяющие их нитки, чтобы удрать куда глаза глядят …

– Вы лично встречались с этим исчадием ада? – полным ужаса голосом спросил епископ Маршал, непроизвольно перебив Франца Фердинанда. – Берегитесь, Ваше Величество, ваша душа в опасности…

– По вашему мнению, первый раз моя душа была в опасности, когда я решил жениться на Софи, – зло парировал Франц Фердинанд. – Но я знаю, откуда тогда дул ветер[118], и догадываюсь, откуда он дует сейчас. Должен сказать, что я приложу все усилия для того, чтобы вы никогда не стали архиепископом Венским и примасом Австрии, влияния на это у меня хватит.

Взгляд новоиспеченного императора, направленный на епископа, будто говорил: «не забуду, не прощу», в результате чего несчастный священнослужитель вскочил и опрометью кинулся вон.

– Самое главное, что этот человек уже возложил на меня австрийскую корону[119], - сказал Франц Фердинанд, – а за остальное я не переживаю. Все пройдет, и этот человек тоже.

– Так все же, Ваше Императорское Величество, господин Одинцов слуга Нечистого, или нет? – спросил Франц Конрад фон Хётцендорф. – А то про этого человека ходит довольно много леденящих душу рассказов, а вы встречались с ним лично…

– Ну как вам сказать… – задумчиво произнес тот, – думаю что суметь отличить посланца Господа Нашего от слуги князя Тьмы несложно. Посланцы Бога щедрой рукой дают больше, чем берут, и там, где они вмешиваются в дела людей, количество несчастий и убийств уменьшается в разы. Слуги Сатаны, напротив, крайне скупы и привыкли ступать по трупам, и кровь за ними течет рекой. Если бы господин Одинцов и иже с ним были слугами Нечистого, то после подписания Брестских соглашений они тем или иным путем развязали бы в Европе жестокую войну, в которой Центральные Державы противостояли бы России, Франции, Великобритании, Сербии, Болгарии, Черногории и Италии. В этой борьбе наши враги обладали бы столь значительным перевесом в силах, что наше сопротивление не могло продлиться более года или двух. Новое русское величие в таком случае воздвиглось бы в громе пушек, ненависти и крови, Европа была бы разделена новой границей напополам, после чего вчерашние союзники принялись бы готовиться к новой схватке. Мой добрый Франц, скажи, возможно ли все это с военной точки зрения?

– Да, Ваше Императорское Величество, – ответил начальник имперского генерального штаба, – такое вполне возможно, и даже, более того, в свете того, с какой быстротой была разделана на части Турция, это было неизбежно. Поэтому удивительное миролюбие русских, несмотря на то, сколько плохого сделал им ваш дядя, заставляет задуматься. Так что я принимаю ваш тезис о том, что никакими посланцами Сатаны русские из будущего быть не могут.

– Русскими перечень наших соседей не заканчивается, а только начинается, – сказал император Франц Фердинанд. – Со всех сторон Двуединую монархию окружают государства, с которыми император Франц-Иосиф активно конфликтовал. Прежде они воспринимали нашу Империю как угрозу, а теперь видят в ней добычу. И даже Германия, раньше рассматривавшая нас как союзника, теперь относится к Австро-Венгрии как к гире на ноге. Мало договориться с главным противником о мире и уверить союзника, что мы не будем втягивать его ни в какие ненужные авантюры, нам еще необходимо мирным путем разрешить проблемы со всеми нашими соседями. В первую очередь я имею в виду сербов, которые у русских на особом счету как их младшие братья.

– Вы намерены передать Сербии все земли, на которых живет этот народ? – полувопросительно-полуутвердительно произнес фон Хётцендорф.

– Да, намерен, – твердо ответил Франц Фердинанд, – это наша плата за то, что нашей Империи дадут спокойно скончаться в собственной постели, а не зарежут ее на бойне подобно овце. Если мы взбрыкнем, то русский князь-консорт всегда будет готов оказать эту услугу. Я видел его головорезов в Константинополе, застав их в тот момент, когда трупы убитых не успели остыть, а развалины еще дымились…

– У нас есть сведения, – сказал Франц Конрад фон Хётцендорф, – что русские перебрасывают из Черноморских Проливов в Сербию четыре армейских корпуса, кавалерийский корпус и морскую пехоту, личное детище князя-консорта. Что вы скажете по этому поводу?

– Это на тот случай, если при передаче сербских земель в состав Сербии взбунтуются венгры или даже хорваты, – сказал Франц Фердинанд. – В таком случае я разрешу русским и сербам войти на передаваемые территории и взять их самостоятельно. Нам самим тоже требуется как можно скорее избавиться от православного сербского меньшинства, потому что его присутствие радикализует наши славянские окраины. Ведь сербы и хорваты только кажутся одним народом, а на самом деле между ними лютая ненависть – такая же, как между немцами кайзера Вильгельма и французами. А еще это переброска войск нужна императрице Ольге на тот случай, если наши аристократические болваны устроят заговор и свергнут мое Императорское Величество, посадив на трон малыша Карла. Он еще совсем юный, и кукловодить им они могут всласть. И вот тогда Германская империя снимает свою защиту с нашей страны, ибо она ничем не обязана государству, в котором произошел переворот, а русские, сербы и болгары с трех сторон начинают наступление на Будапешт и Вену… Они разберут нашу Империю на запчасти в ускоренном темпе, невзирая на дополнительные издержки; и те, кто не хотел отдавать часть, потеряют все, причем вместе с головами.

– Да, – сказал фон Хётцендорф, – такая постановка вопроса – лучшая гарантия вашей безопасности. После побоища в Проливах русские части постоянной готовности котируются очень высоко, да и сербы с болгарами при Урошеваце показали, на что они способны.

– Но я все же надеюсь, что эта предосторожность императрицы Ольги нам не понадобится, – сказал Франц Фердинанд, – поскольку что я в таком случае буду с гарантией мертв. Но даже если все пройдет удачно по чисто внутренним причинам, скорее всего, как ни печально это признавать, перед вами сидит последний из династии Габсбургов: император Австрии, а также король Богемии, Хорватии и Венгрии. И династия уже почти иссякла: после меня только малыш Карл, и более никого…

– А чем, Ваше Императорское Величество, вам не нравится эрцгерцог Карл? – спросил Макс Владимир фон Бек.

– Вы, мой добрый Макс, просто не знакомы с историей иного мира, из которого к нам пришли господин Одинцов, князь-консорт Новиков и другие, – ответил тот. – Там покушение на меня и Софию (все с той же целью – спровоцировать общеевропейскую войну) произошло несколькими годами позже и оказалось успешным, после чего наследником престола стал малыш Карл. Дядя умер в самый разгар ожесточенной кровавой бойни, и, что самое интересное, по официальной версии, тоже из-за простуды, перешедшей в пневмонию. Все кончилось тем, что войну мы проиграли, и как только это случилось, Империя буквально рассыпалась на части прямо в руках у молодого императора. Не было никаких революций, просто уже существующие парламенты, будто сговорившись, низвергли общего для всех монарха и принялись решать судьбы своих уже независимых стран. Австрийский рейхстаг объявил республику, которая попыталась присоединиться к Германии. Республиканский путь правления выбрал также парламент Богемии, в Венгрии по причине вакантности престола объявили регентство, а хорваты с радостным криком кинулись в объятия сербского королевства, о чем, впрочем, потом жестоко пожалели. Мой дядя, несмотря на все свои недостатки, мог служить той скрепой, которая соединяла разные народы нашей Империи – и такие же свойства, как сказал господин Одинцов, есть у меня самого. Но вот малыш Карл лишен этих качеств напрочь, и если наследование дойдет до него, то все рухнет почти сразу. Растущее самосознание входящих в Империю народов разрывает ее на части, и мы можем только отсрочить и смягчить этот процесс, но никак не отменить.

– Раньше вы говорили совсем по-другому, – хмыкнул Франц Конрад фон Хётцендорф.

– Раньше, мой добрый Франц, я не знал, что перестройку нашей империи нужно было начинать двадцать, а то и сорок лет назад, а сейчас понимаю, что на это не хватит всей моей жизни, и вообще не имеет смысла при отсутствии качественного наследника. Так что будем исходить из того, что я последний австро-венгерский император, но жизнь на этом не заканчивается. Первое, что я должен сделать – это отменить деление на Цислейтанию и Транслейтанию. Теперь в составе Империи Австрия, Богемия, Хорватия и Венгрия – по числу корон на моей голове. Каждая из этих стран – равноправная часть нашей империи. И поэтому после похорон дяди мне предстоит отправиться в вояж по их столицам, чтобы, кроме австрийской, надеть на себя богемскою, хорватскую и венгерскую короны.

– Если вы, Ваше Императорской Величество, демонстративно коронуетесь в Аграме, – осторожно сказал Макс Владимир фон Бек, – то Венгрия тут же взбунтуется, как и шестьдесят лет назад. Вы помните, что на выборах в прошлом году там победили сторонники Кошута и каких усилий вашему дяде стоило привести к власти компромиссное правительство Шандора Векерле?

– Я буду даже рад, если они взбунтуются, – сказал Франц Фердинанд. – Чтобы Империя просуществовала еще двадцать или тридцать лет, мадьяр уже сейчас необходимо натыкать носом в их жидкое дерьмо. Тоже мне нашлись господа! В Транслейтании это жадное и хамски заносчивое быдло ненавидят все другие народы, не исключая немцев. Бунт мадьярских гонведов будет подавлен совместными усилиями имперской регулярной армии, австрийского и богемского ландвера, хорватского ополчения, а также сербско-русских войск, которые освободят передаваемые в состав Сербии земли от присутствия мадьяр. Если дело зайдет слишком далеко, то я попрошу кайзера Вильгельма прислать для этого дела своих шютце, и он мне, разумеется, не откажет. Как сказал русский канцлер Одинцов: «когда порядок наводят германские солдаты, бунтовщикам лучше сразу повеситься на шнурках своих ботинок». И когда мятеж гонведов будет подавлен, в качестве наказания я сразу радикально урежу венгерскую территорию. Словакию присоединю к Богемии, Трансильванию выделю в отдельное вассальное герцогство, а Воеводину и Банат в качестве благодарности за подавление мятежа отдам Сербии. Но главное не в этом. Едва закончится реорганизация Империи, я объявлю своих детей наследниками: Софию – богемского престола, Максимилиана – венгерского, а Эрнста – хорватского. У меня уже есть договоренность с русской императрицей, германским кайзером и британским королем о том, что они признают мое потомство полноправными монархами, рожденными в законном браке, а австрийская корона, от которой я и отрекся за своих детей, будет завещана мной кайзеру Вильгельму или его наследнику. Вот такие у меня планы, и я намерен непременно привести их в исполнение, а иначе нашей империи конец.

12 сентября 1907 года, 13:05. Париж, Елисейский дворец, заседание правительства.

Какое-то время после провала неудавшегося покушения на Франца Фердинанда парижским деятелям казалось, что все останется шито-крыто, и главными козлами отпущения в этом деле станут сербские офицеры, состоявшие в тайной организации «Черная рука». Какое-то время и в самом деле было тихо; белградские резиденты Второго Бюро докладывали, что кое-кого из мелкой сошки, непричастной к самому покушению, даже выпустили на свободу под честное слово не принимать участия в политике… Казалось, расследование зашло в тупик. Или, быть может, на стороне заговорщиков в дело вступили некие могущественные силы, которые вынудят спустить дело на тормозах, ибо антиавстрийские настроения в Сербии очень сильны…

Но все эти надежды на благополучный исход были мороком и фата-морганой. Настал момент, когда истончившиеся и проржавевшие трубы лопнули, и густые потоки зловонных фекалий потекли по миру. Французская пресса стыдливо молчала, а русские, немецкие и австрийские газеты, будто наперегонки, стали печатать сенсационные шокирующие материалы о причастности французских спецслужб к покушению на бывшего наследника австро-венгерского престола, который после смерти своего дяди уже успел превратиться в императора Франца Фердинанда Первого. А может, тот, кто спустил с цепи этих бумажных псов, как раз и ждал момента, когда наследник престола превратится сначала в регента, а потом и в императора. Все произошло так быстро, что опять никто ничего не понял. И в той же Сербии все громче и громче звучат голоса, что одно дело, если это преступление из любви к Сербии совершили неразборчивые и наивные патриоты и совсем другое – когда руку убийц направляли из-за границы – неважно, из Берлина, Парижа, Вены или Рима.

– Месье, – сказал Клемансо министрам, собравшимся в премьерском кабинете, – тираны требуют нашей крови, ведь нас поймали на неудавшемся покушении на одного из них. Месье Пикар, скажите, почему работа по устранению Франца Фердинанда была проделана так грубо, что ваших людей смогли раскрыть даже олухи из белградской жандармерии?

– Наших агентов раскрыла не белградская жандармерия, – глухим голосом ответил генерал Пикар, – ее начальник, полковник Радивоевич, как раз и возглавлял ту самую тайную организацию, которая должна была исполнить наш заказ, и он сам пал одной из первых жертв начавшихся чисток. Против нас играли серьезные люди из Загранразведки русской имперской безопасности и штурмовики их войск специального назначения. В частности, при штурме белградской жандармерии отметился некий человек, которого все звали оберст Элефант. Его отряд был экипирован в стальные противопульные кирасы и вооружен компактными девяти миллиметровыми пистолетами-пулеметами и ручными пулеметами Мадсена под германский маузеровский патрон. Насколько нам известно, подобное вооружение имеется только у штурмовых подразделений имперской безопасности, военной разведки и корпуса морской пехоты, которым командует лично князь-консорт.

– Так, значит, русские обо всем знали заранее и подготовили вашим людям ловушку? – загораясь гневом, произнес Клемансо.

– Возможно, даже и так, – пожал плечами полковник Пикар. – Судя по отчетам наблюдавших за этим делом агентов, покушение провалилось, даже не успев начаться. Площадка, избранная нашими друзьями для нападения на австрийского эрцгерцога и его супругу, была буквально набита делающими праздношатающийся вид русскими агентами, которые частью перебили, частью скрутили исполнителей акции. А потом по всему Белграду и кое-где в провинции почти одновременно начались аресты членов тайной организации. И, как я уже говорил, сербы в этом деле были на вторых ролях. По нашим данным, руководил операцией небезызвестный в узких кругах начальник русской Загранразведки, пришелец из будущих времен полковник Баев, накануне специально прибывший для этой цели в Белград.

– Проклятье! – воскликнул Клемансо, в сердцах стукнув кулаком по столу. – И что же нам теперь со всем этим делать?

– Не могу знать, – пожал плечами генерал Пикар. – Мы с полковником Дюпоном всего лишь выполнили ваше указание, и не наша вина в том, что покушение провалилось. Могу только сказать, что эта история пахнет гораздо хуже, чем пресловутое дело Дрейфуса… На пятнадцатое число в Вене назначены похороны их покойного императора Франца-Иосифа, и к этому времени туда съедется весь королевский бомонд. Будут даже те представители правящих семейств, которые при его жизни весьма недолюбливали покойного. И когда они соберутся по столь замечательному поводу, то предметом их разговоров наверняка станет французский вопрос. Выработав общую политику – а они не могут ее не выработать – эти коронованные тираны выдвинут Франции ультиматум. И тогда, Жорж, я вам не завидую. В моем положении, конечно, тоже будет мало приятного, но вот вас эти люди постараются съесть живьем. Ведь вы же предпочли не информировать о своих планах президента Фальера, а решили проделать все самостоятельно, а мы с полковником Дюпоном, являясь лицами подчиненными, только выполняли ваш прямой приказ.

– Проклятье, проклятье, тридцать три раза проклятье! – воскликнул Клемансо. – Неужели, дорогой Мари-Жорж, вы успели запамятовать, что сами проявили в этом деле инициативу, предложив убить кого-нибудь из коронованных тиранов, а я на свою голову согласился?

– Ну и что, Жорж? – пожал плечами генерал Пикар. – Ваше согласие как раз и имело силу приказа. Пока вы его не дали, покушение не могло состояться. Это вы вбили себе в голову, что для того, чтобы вернуть на Эльзас и Лотарингию, непременно нужно спровоцировать войну между Сербией и Австро-Венгрией, от которой как от спички начнется общеевропейский пожар. Это вам казалось, что из-за вынужденного миролюбия кайзера Вильгельма наше время необратимо уходит, и пока не стало совсем поздно, нужно немедленно что-то делать…

– Нет! – заорал Клемансо. – Это вы мечтали о будущей войне, о том, как победоносно на белом коне въедете в поверженный Берлин. Маршал Пикар, победитель диких тевтонов… Тьфу!

И в этот момент взгляд раскрасневшегося, пышущего жаром премьер-министра упал на скромно улыбающегося министра общественных работ, почт и телеграфов. Некоторое время Клемансо только тяжело дышал, приходя в себя, а потом заорал во весь голос:

– И кстати, месье Барту, чего это вы там лыбитесь, расскажите! Быть может, мы тоже посмеемся вместе с вами?

– Как я вам уже говорил, месье Клемансо, – совершенно спокойно ответил Луи Барту, – вы с месье Пикаром похожи на преступников, которых ажаны схватили с поличным при подготовке ограбления. И хоть еще нет никакого суда, и напротив вас не сидят судьи в черных мантиях, вы уже топите друг друга, снимая вину с себя и возлагая ее на подельника. Мне только сейчас пришло в голову, что ваша комбинация была раскрыта русскими еще до того, как вы ее придумали. Неужели вы оба думали, что Брестские соглашения были задуманы русской императрицей с целью развязать войну и отдать нам Эльзас и Лотарингию? Нет! Все это было затеяно исключительно ради того, чтобы организовать в Европе мир лет на двадцать или на тридцать. Российская империя – это быстро развивающаяся держава, и чтобы она достигла пика своего могущества, нужен как раз такой срок. Но просто так заговаривать о мире с кайзером Вильгельмом было бессмысленно, и тогда его припугнули коалицией, победить которую Германия была не в состоянии. Великобритания, Франция, Россия и страны Балканского Альянса почти в два раза перекрывали Центральные Державы по возможности вести войну. При этом в Санкт-Петербурге заранее знали, что вы не согласитесь на сохранение нынешних европейских границ, и, чтобы уберечь свой замысел от опасности разрушения, готовили вам ловушку… Не знаю, как русские из будущего поняли, что вы решите спровоцировать войну, устранив эрцгерцога Франца Фердинанда (пути пришельцев из будущего, как и Господни, для меня неисповедимы), но они очень четко поняли, где и кого мы будем убивать. А дальше уже дело было за техникой и умением – а их у людей, провернувших переворот в собственной стране, было хоть отбавляй…

– Проклятье, месье Барту! – выругался Клемансо. – Только после того как вы мне это рассказали, я воистину понял, каким был дураком. Но сейчас эти стенания бесполезны, необходимо решить, что мы будем делать, когда на нас обрушится объединенная мощь всех монархий Европы. Бедная, бедная Франция…

– Я не думаю, что нам объявят войну, – пожал плечами Луи Барту, – от этого нас берегут подписанные прежним кабинетом Брестские соглашения. Насколько я знаю русскую императрицу, она и сама не станет нарушать подписанных документов и не позволит сделать это другим. Вместо того, как пишут некоторые газеты, нас будут душить экономически – сначала понемногу, а потом все сильнее и сильнее, ограничивая торговлю и транспортное сообщение. Франция и без всякого завоевания будет вычеркнута из общеевропейской жизни – до тех пор, пока вас, месье Клемансо, месье Пикара и месье Дюпона не выдадут на так называемый международный суд. Убытки у наших буржуа будут страшные, но хуже всего придется простонародью, которое в отсутствие работы и дешевого русского хлеба начнет голодать. А там недалеко и до революции с ее виселицами и гильотинами. Хотите второе издание Парижской коммуны? Вот в Берлине и Санкт-Петербурге посмеются. Не забывайте, что вся верхушка русских прибыла из мира более чем на сто лет опережающего наше время, а там были в ходу и не такие штучки. Если речь пойдет не о сопротивлении вторгшемуся врагу и интересах Франции, а о выдаче уголовных преступников, то есть вас, на международный суд, то Национальное Собрание долго трепыхаться не будет. Те, кто еще совсем недавно голосовал за ваше правительство, первыми заорут: «Распни его, распни!». Дело кончится тем, что после какого-то периода дебатов и проклятий вас отстранят от власти и передадут австрийцам спеленатыми по рукам и ногам, да еще перевязанными розовыми ленточками.

– Проклятье, месье Барту, вы правы на все сто процентов! – эмоционально воскликнул Клемансо. – Во всех остальных европейских странах, кроме Франции, даже в Великобритании и Бельгии, у власти находятся торжествующие тираны, и только одно государство по другую океана имеет чисто демократическое устройство…

– Если вы имеете в виду Североамериканские Соединенные Штаты, – сказал Луи Барту, – то не надейтесь на их помощь, ибо этим фермерам и ковбоям не интересен никто, кроме них самих. Не имея перед глазами жирного куша, который можно было бы попытаться урвать, они и пальцем не пошевелят ради вашего спасения. И вообще пора прекратить этот бесполезный разговор. Вас, месье Клемансо, поймали на организации преступления, и теперь ваш конец предопределен. Рано или поздно вас повесят за шею, а я не желаю иметь с вами ничего общего и подаю в отставку. Прощайте.

– И я тоже подаю в отставку, – вставая, сказал министр торговли и промышленности Гастон Думерг. – Вы, Жорж, принесли нам всем большое несчастье.

Тут министры принялись вскакивать со своих мест один за другим, кричать, что они подают в отставку и выбегать из премьерского кабинета, будто из палаты лепрозория. Всего несколько минут – и Жорж Клемансо по прозвищу Тигр остался в своем кабинете на пару с генералом Пикаром. А ведь еще даже не громыхнул гром и не сверкнули молнии, а всего лишь на горизонте начали собираться темные тучи… Так проходит слава мира.

12 сентября 1907 года, вечер. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

В самый канун отъезда в Вену на аудиенцию к канцлеру Империи попросился директор Пулковской обсерватории тайный советник Оскар Андреевич Баклунд. Еще в апреле, когда адмирал Карпенко напомнил императрице Ольге, канцлеру Одинцову, князю-консорту Новикову и всем прочим о предстоящем Тунгусском диве, в Кавказских горах начались подготовительные работы по организации Абастуманской высокогорной обсерватории имени Великого князя Георгия Александровича Романова. Ее первым директором стал молодой (40 лет) астроном, доктор наук (с 1899 года) Александр Александрович Иванов, порекомендованный Дмитрием Ивановичем Менделеевым. Прямо от сердца оторвал ценного сотрудника своей «Палаты мер и весов». Этот человек пока не был посвящен в глубинную подоплеку своего задания, и думал, что императрица всего лишь хочет достойным способом увековечить память о своем безвременно усопшем брате.

Одновременно с работами по перестройке наблюдательной башни, в Германии, на фирме Карла Цейса, для новой обсерватории был заказан телескоп-рефлектор с диаметром посеребренного стеклянного зеркала в двадцать восемь дюймов – лучший, какой только можно изготовить в начале двадцатого века. Его установка планировалась на апрель следующего года, а пока работа велась, что называется, на «кончике пера». И возглавлял эту работу как раз тайный советник Баклунд, несмотря на то, то по его поводу в СИБ были большие сомнения. А как иначе, ведь этот человек не только швед по национальности, каковых в России хоть пруд пруди даже среди вышесреднего чиновничества, он еще и рожден в Швеции, а кроме того, видная фигура, ученый с мировым именем и так далее, и тому подобное. Агенты СИБ, ничего не трогая руками, буквально обнюхали господи Баклунда со всех сторон и сделали вывод, что он чист как вода горного ручья. Фанатик науки, который не нашел времени даже на то, чтобы жениться и продлить себя в потомстве.

Вызывать такого человека повесткой в Петропавловскую крепость для ознакомления с секретными материалами было бы неправильно, поэтому Оскара Андреевича пригласили в здание, расположенное прямо напротив Петропавловки, на другом берегу Невы – то есть непосредственно в Зимний Дворец. И беседовали там с ним со всем уважением не мелкие сошки, а сама императрица и господин канцлер, несмотря на то, что в те дни все их мысли были заняты развертывающимся политическим кризисом в Болгарии. По-другому было невместно, ведь их гость был лучшим специалистом по небесной механике, какого только можно найти в начале двадцатого века. Тогда императрица сразу взяла быка за рога и прямо, без экивоков, которых не понимают северные люди, объяснила знаменитому астроному всю остроту ситуации. Мол, требуется упредить это явление, заранее обнаружив летящую к земле скалу, а главное, понять, детерминированное это явление или достаточно случайное. Ведь если взрыв пятидесяти миллионов тонн тротила над глухой сибирской тайгой – это одно, то случись подобное над Стокгольмом или Санкт-Петербургом – так это совсем другое. Попади под удар этого чудовища крупный город – и жертвы будут считать на тысячи или на миллионы…

– Единственный способ минимизировать потери от такого явления природы – это в случае обнаружения угрозы астероидной атаки объявить всеобщую эвакуацию и очистить место буйства стихии от возможных жертв, – сказал тогда канцлер. – И ваша роль и ответственность, Оскар Андреевич, в этом деле будет первостепенная.

Вот так: крупного ученого снабдили информацией, воодушевили и отправили размышлять над ситуацией, в то самое время пока господин Иванов закладывал в Кавказских горах фундамент нового храма астрономической науки. Ведь даже самый мощный телескоп вкупе с отличной ясной погодой не помогут наблюдателю обнаружить искомое небесное тело, если он банально не знает, куда и когда ему требуется смотреть. И вот спустя почти ровно четыре месяца господин Баклунд подал канцлеру короткую докладную записку и испросил личной аудиенции. Содержание этой записки было насколько сенсационным, что канцлер тут же доложил о ней императрице, и та, несмотря на то, что паровоз на Варшавском вокзале уже фактически стоял под парами, распорядилась принять ученого и выслушать его доклад. И заодно подготовить в императорском поезде резервное купе для сего достойного мужа, ведь не исключено, что то же самое ему придется повторить и перед собранием всех европейских монархов, съехавшихся на похороны императора Франца-Иосифа.

А вот достойный астроном даже не ожидал, что с ним будет беседовать сама государыня, предполагая, что визит в Зимний дворец ограничится короткой беседой с канцлером, после чего все уснет до весны, когда надо будет готовиться ловить незваного гостя. Но вот она – Ее скуластое Императорское Величество Ольга Вторая, туго затянутая в черное дорожное платье, сидит в кабинете канцлера в специально установленном для нее кресле и с интересом смотрит на господина Баклунда.

– Добрый день, Оскар Андреевич, – сказала она, – я прочла вашу докладную записку и теперь хочу выслушать ваш доклад в немного более подробной и более научно-популярной форме. В первую очередь меня интересует, каким образом вы пришли к столь сногсшибательным выводам?

В ответ ученый склонил перед императрицей свою поседевшую голову.

– Там, в мире господина канцлера, как следует из предоставленных вами книг господствующей было теория о столкновении на встречно-пересекающихся курсах, – сказал он, – однако ее мы отвергли почти сразу. Такие метеоры входят в атмосферу на скорости от пятидесяти до семидесяти верст в секунду и сгорают прямо в ее верхних слоях, даже не приближаясь к возможности пробить атмосферный щит. С учетом массивности условного тунгусского тела, при столкновении на встречном курсе оно находилось бы в поле зрения наблюдателей десять-пятнадцать секунд, пролетело бы в разы дальше и разрушилось бы на высоте более сорока верст. Наш незваный гость должен вести себя по-другому. Скорость у него, конечно, с нашей точки зрения, была чудовищная, но в космическом масштабе она ничто. Вторая версия заключалась в том, что наша планета «догоняла» астероид, с понижением летящий к Солнцу, по пересекающейся орбите на несколько меньшей скорости. Но и тут расчеты показали, что, по законам небесной механики, к моменту столкновения с землей тунгусское тело должно было как минимум набрать скорость равную второй космической, что все равно примерно в два раза больше исходных данных. И вот тогда у нас возникла третья гипотеза, на возможность которой указывали некоторые явления-предшественники, наблюдавшиеся за трое суток перед падением на землю основного тела.

Сказав это, астроном тяжело вздохнул, перевел дух и продолжил:

– Если первые две гипотезы строго детерминированы и, следуя им, по причинам неумолимой суровости небесной механики, наше тело должно упасть там же, где и в прошлый раз, безвредное и представляющее только научный интерес. Расхождения с миром господина канцлера в таком случае могут быть только статистическими. Зато третья гипотеза целиком и полностью являет собой неопределенность. Исходя из нее, небесное тело при первой при встрече с Землей за трое суток до основного события не упало на земную поверхность, а только чиркнуло по ее верхним слоям, где-то над арктическими районами Канады и северной Гренландией. При этом небесное тело должно было за счет аэродинамического торможения потерять значительную часть своей скорости и перейти на вытянутую эллиптическую орбиту, перигей которой располагался в точке первого соприкосновения с атмосферой. Если речь идет о пассивном бездвигательном полете, то у такой орбиты не может быть больше одного витка, а еще невозможно заранее предсказать, какую часть своей скорости тунгусское тело потеряет при пролете через атмосферу и какова будет его конечна орбита. Просчитать торможение в атмосфере беспорядочно вращающегося тела неправильной формы сможет только сам Господь Бог, и более никто…

– Это нам понятно, милейший Оскар Андреевич, – величественно кивнула императрица, – а теперь своими словами скажите: чем нам грозит такая неопределенность?

– Как чем? – удивился вопросу астроном. – Буквально всем. От конечной скорости зависит как период обращения небесного тела по этой одноразовой орбите, так и высота будущего перигея. Укорочение периода обращения уведет точку окончательного события на восток, а удлинение – на запад. Ведь Земля под пролетающим телом вращается, и единственное, что можно сказать по этому вопросу более-менее точно – это то, что где бы ни упало это тунгусское тело, случится это между семью и восемью часами утра по местному времени. От конечной скорости зависит и высота перигея на втором витке – а следовательно, чем меньше скорость, тем южнее состоится падение. На это же может повлиять и эффект аэродинамического отскока небесного тела от атмосферы. Одни словом, лишь одно мы сейчас можем сказать точно: это явление состоится в период с двадцать девятого июня по первое июля будущего года в северном полушарии, между сороковым и шестидесятым градусом северной широты. Более точно это можно будет сказать, исходя наблюдений, сделанных после прохождения этого небесного тела через атмосферу…

Канцлер с императрицей невольно переглянулись.

Неожиданно охрипшим голосом Ольга произнесла:

– Так, значит, получается, что если метеорит предположительно в более-менее населенной местности, на принятие мер по спасению людей у нас будет только три дня?

– Да, именно так, – выпрямившись и вскинув голову, произнес астроном, – как я уже говорил, законы небесной механики чрезвычайно точны и поддаются математической обработке, в то время как аэродинамические явления предсказать невозможно. Что-то более определенное вы сможете услышать от меня после того, как тело, грозящее столкновением с Землей, будет обнаружено в телескоп, а параметры его орбиты измерены со всей возможной точностью. Но не думаю, что тогда я смогу сообщить вам что-то иное: законы Ньютона и Кеплера неумолимы, и действуют они на все тела во Вселенной.

– Очень хорошо, Оскар Андреевич, – сказала императрица Ольга, – то есть, конечно, плохо, но тут мы ничего поделать не сможем. А сейчас собирайтесь во внеплановую командировку. Поедете с нами в славный город Вену, где в ближайшее время на похороны императора Франца-Иосифа соберутся монархи со всей Европы. Вы выступите перед ними со своим научно-популярным докладом, и мы по их реакции посмотрим, кто чего стоит, ведь эта угроза касается всех.