16 августа 1907 года, 11:15. Санкт-Петербургская губерния, Гатчина, Большой дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

Получив экстренную телеграмму из полевой ставки своего брата, императрица тут же отправилась посоветоваться к канцлеру Одинцову. Уж больно неожиданной была поступившая информация. А вот канцлер, напротив, не удивился.

– Это обычно для Турции, – пожал он плечами, – редкий султан там оставляет трон по естественным, так сказать, причинам. То яду своему владыке в шербет сыпанут, то сумасшедшим объявят, то взденут его на копья взбунтовавшиеся янычары. И выходят тогда на белый свет престарелые наследники-затворники, ибо возглавлять державу должен не старший сын бывшего султана, а самый старый представитель рода Османов. Абдул-Гамид тоже расслабился. Гвардия и прикормленный столичный корпус отправились на войну, и взамен них в Стамбул ввели соединение из резервистов, для которых авторитетами оказались совсем другие люди. Переворот в таком случае не просто вероятен, он неизбежен, ибо такого высокого антирейтинга, как у свергнутого турецкого султана, давненько не было ни у одного владыки мира.

– Насколько я помню, этим мудреным словом вы называете количество подданных, желающих свергнуть своего монарха и отрубить ему голову? – сказала императрица.

– Необязательно свергнуть и отрубить, – ответил канцлер. – Такие эксцессы бывают раз в сто лет в особо избранных странах. Скорее, это пожелание подданных своему правителю: «да чтоб ты провалился». Большинство из этих людей будут вполне удовлетворены, если с его султанским величеством разделается гражданин Кондрат. Но хоть активных революционеров в общей массе недоброжелателей немного, риск переворота при высоком антирейтинге существенно увеличивается, потому что количество желающих вступиться за свергаемого монарха в таком случае становится минимальным.

– Я думаю, в конечном итоге это неважно, – небрежно отмахнувшись, сказала императрица. – Не вижу, чем смена одного султана на другого способна изменить наше отношение к турецкому государству.

– Замена Абдул-Гамида Второго на Мехмеда Пятого отношения к Османской империи изменить не может, – согласился канцлер, – однако этот переворот способен повлиять на нашу тактику. Вот смотрите. Абдул-Гамид при всех его отрицательных чертах и неумении править государством был фигурой доминантной, стягивающей на себя все нити власти, и великие визири при нем были техническими фигурами. А вот его преемник не таков. Править при нем будет великий визирь, а Мехмед Пятый будет только сидеть на троне. И первое, что попытается сделать Мехмед Камиль-паша – это заключить соглашение хотя бы о временном перемирии, в котором новое турецкое правительство нуждается, чтобы привести дела в порядок, а от прежнего султана дождаться такого было бы нереально.

– И это вся разница? – удивилась императрица. – Насколько я помню, мы с самого начала не собирались вести с турками никаких переговоров по этому поводу, ибо от нашей твердости в отношении вопроса Черноморских Проливов зависят все прочие европейские дела. Вы же сами учили меня этому.

– Тут дело вот еще в чем, – ответил канцлер, – либералы, даже назначив себе нового султана, тоже оказались не застрахованы от подобных политических выкрутасов, да только переворот, который их свергнет, произойдет, как и все последующие, образно говоря, этажом ниже. Свергать султана новым заговорщикам будет уже без надобности, при дальнейших неустройствах полетят головы визирей и военных министров.

– Так вы, Павел Павлович, считаете, что нынешняя власть – это ненадолго? – сказала императрица.

– Именно так, – согласился канцлер Одинцов, – люди, которые сейчас пришли к власти, исповедуют либеральные ценности, в лучшем смысле этого слова, а кроме того, они весьма осторожны и прекрасно знают, что плетью обуха не перешибешь. И к тому же часть из них ориентируется на Британию, часть – на Францию и никто – на Германию. Вообще-то я предполагал, что переворот совершат их конкуренты из числа сторонников еще не оформившейся младотурецкой партии «Единение и прогресс». Но, видимо, их лидеры оказались втянуты в сражения Балканской войны, а на некоторых известных нам младотурецких «вождей», действовавших во Фракии и Македонии, товарищ Баев еще до начала боевых действий навел армянских и болгарских ликвидаторов. Преступники, в нашей истории пролившие реки христианской крови, не должны получить возможность повторить свои злодеяния. Как говорится, нет человека – нет проблемы. Но это не отменяет того факта, что рядом с известными преступниками, попавшими во все справочники и энциклопедии, тихо существуют не столь заметные фигуры второго плана, исповедующие те же ценности, что и Энвер-паша, Талаат-паша и Джемаль-паша. Вряд ли этим людям, значительная часть которых выжила в ходе боевых действий, понравится либерально-капитулянтский курс новых властей, рассчитывающих откупиться от нас территориями и правом свободного и беспошлинного прохода наших военных кораблей и торговых судов через Босфор и Дарданеллы. Едва пройдет первый страх и демобилизованные после окончания войны резервисты разойдутся по домам, как станет неизбежен контрпереворот, который сменит правительство, оставляя в неприкосновенности султана. А потом еще более новое правительство начнет строить планы мести проклятым гяурам и углублять союз с Германией, что неизбежно приведет к тому, что мы упустим возможность разрешить европейские противоречия без большой войны.

– Так, значит, для нас нет никакого смысла вести переговоры с этими людьми? – прикусив губу, спросила императрица.

– Абсолютно, – подтвердил канцлер, – турки вообще любые соглашения соблюдают только из-под палки, а эти власти еще к тому же и временные, ибо Османская империя – это не Англия, и либералы в дикой природе там не выживают. Националисты в этом смысле – куда более приспособленные, и именно они появятся на сцене в следующем акте.

– В Сибири они у нас появятся, на каторжных работах, – отрезала императрица, – или на виселице с мешком на голове, ибо не может быть такого, чтобы турки с националистическими убеждениями не поучаствовали в резне инородцев и иноверцев. Мой брат приказывает вешать участников погромов в христианских селениях на древе после самого короткого разбирательства, и мы будем поступать так же на землях, которые отойдут под нашу руку.

– А с либералами что делать? – спросил канцлер. – Ваш брат ждет ответа – вести ему с ними переговоры о перемирии или выполнять наш первоначальный план?

– Никаких переговоров, Павел Павлович, – ответила императрица, – или ты у меня совсем состарился и размяк?! Пусть Мишель передаст этим, гм, деятелям, что мы примем у них только безоговорочную капитуляцию, и если они не захотят сдаться моему брату, пусть пеняют на себя, ибо в таком случае вести с ними «переговоры» прямо на стамбульских улицах будет уже мой Сашка. А вот если сдадутся, то возможны самые благоприятные для них варианты – например, вассальный нашему Величеству Ангорский эмират с высокой степенью самоуправления, в котором нынешние правители сохранят свои посты, ибо они нас более чем устраивают… Но земли, населенные христианами, я у них в любом случае отрежу, пусть и не надеются на иное. А если они не согласны, то мой супруг устроит им аудиенцию у Создателя Всего Сущего, ибо нет у нас времени возиться со всякими недоумками. В общем, ответ наш следует составить в стиле фельдмаршала Суворова. Капитуляция прямо сейчас – воля и наша милость, начало Константинопольской операции – неволя, штурм столицы – смерть всем, кого застанут с оружием в руках, и тем, кто будет руководить османской бандой. На размышление – двадцать четыре часа. И передайте от моего имени сигнал в Севастополь – готовность номер один. Начало операции – на рассвете восемнадцатого числа. Если турецкое правительство к тому времени капитулирует, то десантный корпус должен без боя занять вражескую столицу, не допуская насилия по отношению к мирному населению, а если не сдадутся, то все должно идти по плану. Ну как, Павел Павлович, устраивает вас такой ответ вашей ученицы?

– Более чем, Ольга Александровна, – склонил голову канцлер, – в такие минуты я не испытываю ничего, кроме гордости за то, что хорошо научил вас всему, что должен знать и уметь настоящий глава Государства Российского.

– Да, Павел Павлович, – сказала императрица, – с тех пор, как мы впервые встретились, прошло чуть более трех лет, а кажется, что это было вчера. Ну да ладно, отложим вечер воспоминаний до лучших времен, а сейчас вернемся к текущим делам. Я, например, до сих пор не уверена, стоит мне присоединять завалявшуюся под боком Румынию к территории своего государства или, обкорнав территории, вернуть ей хотя бы ограниченный суверенитет, отпустив на вольные хлеба. Поскольку я знаю будущее этой страны в вашем мире, то аргументы про и контра для меня почти уравновешивают друг друга…

– Вы знаете, что я не сторонник беспредельного расширения российских пределов, – сказал канцлер, – но не думаю, что в данном случае вольные хлеба – наилучший выход и для Румынии и для Российской империи. По моему мнению, наиболее правильным будет вариант применения того типа отношений, которые ваш дядя Вилли установил с разными вроде бы самовластными германскими монархами – например, с королем Баварии. Но есть одно исключение – этой цыганской стране не стоит позволять иметь собственную армию, а ее политический класс предварительно следует подвергнуть жесточайшей прополке и перевоспитанию.

– Дядя Кароль ни за что не согласится на такой афронт, – вздохнула русская императрица. – Он старенький, и перед смертью хочет немного отдохнуть на свободе. При этом его племянник – это нечто вроде облака в штанах, и разбирается он только в одном предмете – своей любезной ботанике.

– В таком случае пусть правящей вассальной королевой станет ваша двоюродная сестра Мария Эдинбургская, – сказал канцлер. – Находясь в родстве сразу и с российским и с британским королевским домом, это особа по знатности кроет всех Гогенцоллернов-Зигмариненов. И, кроме того, это очень умная и деятельная особа, которой просто тесна нынешняя роль жены наследника престола. А ее муж пусть перейдет в статус принца-консорта – это тоже весьма важная роль – чтобы румынской королеве не пришлось пробавляться любовниками.

– Ну хорошо, – сказала Ольга, – в настоящий момент румынское королевское семейство гостит у меня в Одессе под довольно таки нестрогим арестом. Во избежание, так сказать, негативных нюансов. Надо послать им приглашение через мою канцелярию, прибыть на аудиенцию в Гатчину – например, двадцатого числа. Думаю, к тому времени Сашка с Михаилом уже разрешат нам вопрос Проливов, и разговаривать по Румынии мы сможем, уже не оглядываясь по сторонам.

16 августа 1907 года, вечер, Стамбул. Дворец султана Долмабахче.

Ответ участников Балканского союза на предложение нового турецкого правительства о переговорах был обескураживающе грубым и бескомпромиссным. Послание русской царицы с личными дополнениями болгарского царя и сербской королевы больше всего было похоже на ультиматум, неисполнение которого влечет потерю всяческих возможностей для дальнейших переговоров. Сдавайтесь или умрите. Мол, война у нас не с бывшим султаном Абдул-Гамидом, пусть даже он злодей и мерзавец, а с турецким государством, допускающим избиения безоружных как способ разрешения внутри- и внешнеполитических конфликтов. На протяжении пятисот лет грабежи, насилия и убийства составляли главную суть существования Османской империи – и теперь русские и болгарские армии пришли к Стамбулу, чтобы навсегда положить этому конец. Единственная возможная уступка, при условии немедленной безоговорочной капитуляции – оставить частичную турецкую автономию в рамках существования вассального Российской империи Ангорского эмирата с сохранением в нем нынешней династии. В случае если турецкие власти отвергнут это предложение, то территории бывшей Османской империи, скорее всего, напрямую войдут в состав российской державы.

И тут же – приписка от имени болгарского монарха, что Болгарское Царство требует выдачи для суда и последующего наказания бывшего султана Абдул-Гамида, а также великого визиря Мехмеда Ферида-пашу и сераскира Мехмеда Реза-пашу, являющихся прямыми и непосредственными виновниками гибели множества невинных людей. При этом молодая сербская королева присоединилась к этому требованию, добавив, что к ответственности необходимо привлечь не только главарей, отдававших преступные приказы, но и тех, кто непосредственно принимал участие в бесчинствах, грабил, насиловал и убивал.

– Это невозможно… – тряся щеками от возмущения, в растерянности пробормотал султан Мехмед Пятый, когда ему зачитали телеграмму-ультиматум, – мы не можем выдать на расправу неверным своего единокровного брата, как бы мы к нему ни относились! И уж тем более для нас немыслимо отказаться от титулов турецкого султана и халифа, повелителя правоверных, превратившись в простого эмира, подвластного царице неверных урусов.

– Тогда, ваше султанское величество, мы все будем вынуждены умереть, – с мрачным видом произнес военный министр Хуссейн Назым-паша, – ибо перед нами стоит сила неодолимой мощи. Если еще утром в укреплениях Чаталжинской линии находились только подразделения русской кавалерии, и ими еще можно было овладеть решительной контратакой, то сейчас туда стали подходить большие массы вражеской пехоты. До решительного штурма Города остались считанные часы – возможно, те самые сутки, что даны нам на размышление. Подобное послание Топал-паша перед штурмом Измаила послал великому сераскиру Айдослу Мехмед-паше – и в результате урусы взяли Измаил штурмом, а из его гарнизона не выжил ни один турок.

– Царица Ольга еще страшнее правившей в те годы русской императрицы Екатерины, – скрипучим старческим голосом сказал великий визирь Мехмед Камиль-паша. – Молодая русская царица счастлива в браке, собрана, целеустремлена и не обуреваема страстями. Ей чужды обычные для особ такого рода женские слабости и капризы. Если она пишет в своем ультиматуме, что наше государство должно быть уничтожено, то так оно и будет. А еще у царицы урусов есть два тяжелых кулака: брат и муж. И если удар Великого князя Михаила, провозгласившего себя болгарским царем, разом отбросил нас к древним стенам Стамбула, то русский князь-консорт со своим десантным корпусом вобьет Османскую империю в прах. Именно для этого тот, кого в Британии зовут Воином Пришельцев, и появился в нашем мире.

– Сказать честно, чтобы государство Осман погибло, хватило бы и той армии, что уже стоит под стенами Стамбула, – проворчал Хуссейн Назым-паша. – Всего один натиск, несколько дней боев – и все будет кончено. Очевидно, всю эту операцию с десантным корпусом русская императрица затеяла только для того, чтобы сделать победителем державы осман не своего брата, а супруга…

– Но Мы еще не хотим умирать! – воскликнул султан, – тем более через несколько дней… Мы, в конце концов, только что женились, и хотим еще не один раз всходить на ложе молодой жены…

– В таком случае, ваше султанское величество, – вкрадчиво произнес великий визирь Мехмед Камиль-паша, – вы должны согласиться принять ультиматум царицы урусов и тогда никто не тронет ни вас, ни ваших жен. Иначе русские не остановятся и пройдут этот путь до конца, а вам перед смертью еще придется пережить унижение, склонив свою голову перед урусом из будущего, человеком с железными глазами, который пришел в наш мир по велению Всевышнего, чтобы сделать его совсем другим.

Хуссейн Назым-паша немного невпопад сказал:

– Совсем недавно мы получили известие о том, что наша Западная армия в сражении при Ферзовике (Урошеваце) была разбита и почти полностью уничтожена объединенным сербо-болгарским войском. После этого прискорбного события против власти осман восстала Албания, а в южной части Западной Румелии, которую греки и болгары называют Македонией, фактическая власть перешла в руки вооруженных людей проболгарской и прогреческой ориентации. В этом бушующем море неповиновения пока держатся только гарнизоны Салоник, Битолы и Монастира. Но и это ненадолго, потому что туда уже вторглись части регулярной болгарской армии…

– Нет, нет и еще раз нет! – вскричал султан. – Мы не покоримся неверным и не останемся здесь на верную смерть! Это исключено. Здесь, в Стамбуле, за главного останется Хуссейн Назым-паша – ему мы отдаем высшую власть в Городе и его окрестностях, сами же мы, вместе с семьей и правительством, отправимся вглубь Анатолии – туда, куда не дойдут армии пришельцев из далеких северных лесов – и уже оттуда призовем турецкий народ к сопротивлению полчищам неверных.

– Не думаю, что у вас это получится, – покачал головой упомянутый Хуссейн Назым-паша. – Сейчас мой корпус – единственная опора вашей власти. Если вы потеряете его доверие или удалитесь от наших штыков на некоторое расстояние, то тут же перестанете быть султаном. И, более того, сами вы окажетесь убитым, богатства ваши будут разграблены, а молодая жена даже против своей воли возляжет с кем-нибудь из ваших убийц, а может даже, со всеми ими по очереди.

– После этого эмиром Ангоры русская царица назначит кого-нибудь по своему произволу, – добавил великий визирь Мехмед Камиль-паша, – но это уже не будет ни потомок султана Османа, ни повелитель правоверных. Единственное, чего не будет на территории Турции, так это республики, ибо молодая русская царица не переносит народоправства, считая его питательной почвой для политических жуликов и прохвостов…

Султан взвился как укушенный.

– Так вы что же, преклоняетесь перед этой уруской девкой, которую случай и штыки аскеров ее мужа подсадили на трон ее предков?! – воскликнул он.

Великий визирь ответил:

– Если бы у империи осман был султан, скромный в личных желаниях, строгий к своим приближенным, видящий в народе не стадо баранов, которых следует стричь и резать на мясо, а любимых детей, то я с радостью служил бы такому властителю до конца своих дней. Но Всевышний разгневался на турок, а потому посылает им владык один другого хуже, служить которым – не радость, а тяжкое наказание. Я готов делать все возможное для спасения державы осман, но ваш брат довел дела до такого состояния, что ныне перед нами стоит выбор между военным поражением и позором капитуляции.

– Аскеры моего корпуса не хотят идти на верную смерть, – глухим голосом произнес Хуссейн Назым-паша. – Если их оставят в покое, они разойдутся по домам, и никакой страх наказания не заставит их оборонять Стамбул. Ведь это на самом деле не война за веру, и вторгшиеся к нам урусы не взрывают мечети, не убивают мулл и не запрещают правоверным читать намаз. Более того, во владениях русской царицы с мусульман не взымают никакого дополнительного налога, а закон строго следит за соблюдением их права исповедовать религию предков.

После таких возмутительных речей у султана от обиды задрожали губы. Что ж поделать, если не он назначил этих двоих великим визирем и военным министром, а, наоборот, они вознесли его на султанский трон. Большая часть Турции пока даже не ведает о случившемся перевороте, и за пределами этого дворца он никто.

– Тогда я отрекаюсь от престола своих предков и объявляю себя частным лицом, – сказал он. – Теперь ищите себе нового султана где хотите, а меня оставьте в покое. И не благодарите. Я уже жалею о том, что вчера сгоряча согласился на ваше предложение. Надо мне было мне сперва хорошенько подумать и отказаться. Но теперь я прозрел. Вы, господа либералы, сделали меня султаном только для того, чтобы свалить на мою голову позор безоговорочной капитуляции и выдачи моего брата на судилище к неверным… но тому не бывать. Я ухожу от вас, и будьте вы прокляты!

Хуссейн Назым-паша и Мехмед Камиль-паша переглянулись, кивнули, после чего великий визирь хлопнул в ладоши и скрипучим голосом сказал:

– Эй, слуги, войдите сюда и помогите встать своему бывшему султану! Он больше не хочет быть Повелителем Правоверных и находиться в нашей компании. Отведите этого человека к его женам и не спускайте с него глаз.

И тут же вошли давешние солдаты – без особых церемоний и нежностей они вздернули его бывшее султанское величество (сам отрекся) на ноги, после чего вывели прочь. Следом собирался было выйти и Хуссейн Назым-паша, но Мехмед Камиль-паша остановил его решительным жестом руки.

– А нам с вами еще придется остаться, – сказал великий визирь, – и подумать над тем, что нам делать теперь, когда турецкое государство лишилось головы, оказавшись в нескольких часах от края гибели. Если Всевышнему так угодно, то нам придется пройти по этому пути до конца.

– Вы имеете в виду, что по причине отсутствия на троне султана мы должны установить республику, хотя бы временно? – спросил военный министр. – Ведь, как ни крути, при отсутствии на троне султана мы с вами не более чем частные лица, и наше согласие на условия капитуляции не будет значить ровным счетом ничего…

– Э нет, – сказал великий визирь, – никакой республики в Стамбуле быть не должно. Русская императрица ее не признает ни в коем случае, а мы с вами после такого станем для нее мятежниками хуже французских монтаньяров… С монтаньярами она вести дела может, а вот с нами просто не будет. Чтобы спасти ситуацию, надо возвести на трон такого представителя династии Османов, который априори будет согласен на все условия повелительницы урусов. И одновременно мы должны попросить у нее отсрочки, потому что у нас получилась неувязка с султанами.

Хуссейн Назым-паша веско произнес:

– Ни один кандидат, включая самых молодых и глупых, не согласится выдавать султана Абдул-Гамида на суд русской императрицы и болгарского царя. Это исключено. Я думаю, такой пункт был вставлен специально, чтобы при видимой возможности мирного решения полностью исключить возможность достижения договоренности. Русским генералам нужен кровавый штурм нашей столицы, чтобы в преддверии грядущих сражений в Европе до бритвенной остроты отточить возможности своей армии.

Мехмед Камиль-паша в ответ покачал головой и тихо сказал:

– Чтобы не допустить позорной выдачи на суд неверных бывшего султана Абдул-Гамида, необходимо сделать так, чтобы этот мерзкий шакал попросту не дожил до завтрашнего дня. Пусть он вскроет себе вены или повесится на ремешке от шаровар. Неужели в его карауле не найдутся люди, имеющие к этому бабуину кровный счет? Ну, вы меня понимаете… Нет преступника – и нет суда над ним.

18 августа 1907 года, Стамбул и его окрестности.

Константинопольская операция началась минута в минуту в назначенное время, несмотря на турецкие стенания пор поводу того, что у них и собаки не кормлены, то бишь султан еще не назначен. Бывший султан Абдул-Гамид как-то неожиданно вскрыл себе вены, его брат наотрез отказывался снова лезть на трон, а следующий по старшинству Османид Мехмед Вехеддин куда-то пропал; и вообще, желающих на эту собачью должность находилось маловато, поэтому обстановка в Стамбуле была несколько невнятной. Для полного соответствия происходящего национальному колориту не хватало только бузящих на улицах янычар. А все оттого, что после добровольной отставки Мехмеда Пятого, который султанствовал чуть больше суток, правительство либералов превратилось в обыкновенную хунту, власть которой держится исключительно на штыках.

И в то же время в городе начали поднимать голову их оппоненты из числа младотурков, гораздо более активные и многочисленные, только слегка ошарашенные внезапностью переворота. По причине отсутствия в шаговой доступности крупных воинских соединений, за исключением второго временно корпуса, контролируемого либералами, эпицентром младотурецкого влияния стал османский флот – точнее, его главная база, расположенная в бухте Золотой Рог. Нельзя сказать, что турецкие морские офицеры не поддержали свержение султана Абдул-Гамида – наоборот, они проводили его радостным улюлюканьем и злорадными криками, потому что прежняя власть считала флот откровенным баловством, отчего даже исправные корабли по большей части ржавели у причалов.

И потом у младотурок и либералов начались расхождения в методах. В первую очередь, потому, что либералы, как люди спокойные и разумные, были склонны принять ультиматум императрицы Ольги и встроиться в предложенную ею схему, означающую ликвидацию османского государства и поэтапное растворение турок в плавильном котле Российской империи; а вот младотурки, помешанные на национальном возрождении, такой идее сопротивлялись всеми четырьмя конечностями. Их цель – мононациональное и монорелигиозное турецкое государство в границах Османской империи периода ее расцвета. Их инструмент – завоевательные войны и геноцид иноверцев и инородцев (в чем они полностью сходились с Абдул-Гамидом, проделывавшим такое неоднократно). Не моргнув глазом, они повторят и даже превзойдут кровавые «подвиги» своих предшественников (вроде Хиосской резни), даже не подозревая, что именно перспектива такого развития событий и навлекла на любимую ими Османскую империю войну на полное политическое уничтожение.

Но пока в Сталбуле все бурлило и пахло, рано утром, на рассвете, восемнадцатого числа, русские войска, накопившиеся в фортах брошенной чаталжинской линии, без артподготовки и прочих спецэффектов атаковали редкую цепь турецких сторожевых постов. С легкостью прорвав эту тоненькую линию, русские солдаты устремились вперед, к горлу Босфора и Константинополю. При этом удар на Константинополь был отвлекающим, чтобы Хуссейну Назым-паше было веселее и интереснее жить и он не разбрасывал своих аскеров на второстепенные направления, а наоборот, стянул в кулак все, что возможно, для обороны столицы. Воевать его аскеры все равно не хотят, а в тесном и по-азиатски хаотично застроенном городе скрыться с глаз офицера и выйти из боя намного проще, чем на открытой местности.

Основной удар русское командование наносило на северном фланге – там к горлу Босфора в авангарде Таврической армии продвигался шестнадцатый армейский корпус под командование генерал-лейтенанта Топорнина. Это был еще один старый конь-артиллерист, не портящий борозды, храбрый, сообразительный, но не хватающий звезд с неба, а потому всю службу мотавшийся по дальним гарнизонам. Вот и сейчас он вел своих солдат по пыльной узкой дороге, чтобы ударом с суши захватить турецкие батареи перекрывающие вход в Босфор со стороны европейского берега. Эта задача была поставлена всем трем корпусам. Зоной ответственности шестнадцатого корпуса были турецкие батареи европейского берега Черного моря: Килия, Узуньяр, Фенераки, после зачистки которых от турецких гарнизонов следовало привести орудия в негодность и продвигаться на юг в район селения Сары-Таш, чтобы там соединиться с семнадцатым и тринадцатым корпусами, зачищающими европейский берег пролива Босфор от батарей Каридже до Румели Кавак, и ожидать последующих приказов.

Одновременно с началом наступления с чаталжинского рубежа, русский Черноморский флот, выставил в заслоне напротив Босфора устаревшие барбетные броненосцы «Синоп»[101] и «Двенадцать апостолов» (на турецких «старичков» этого было больше чем достаточно), а свои главные силы сосредоточил напротив батарей, прикрывавших Черноморское побережье с азиатской стороны пролива. Ударный отряд включал в себя старые барбетные броненосцы «Чесма» и «Георгий Победоносец», башенные броненосцы «Ростислав», «Три Святителя» и «Князь Потемкин-Таврический», имевшие в залпе шестнадцать двенадцатидюймовых и четыре десятидюймовых орудия.

Первым делом шквал огня и металла обрушился на самую дальнюю турецкую батарею на мысу Рива, прикрывавшую удобные для высадки десанта пляжи западнее устья речки Чаягазы. Так как погода была хорошей – ветер слабый, а видимость миллион на миллион – русские корабли подняли в небо аэростаты воздушного наблюдения и, не спеша, с корректировкой, приступили к бомбардировке фугасными снарядами вражеских укреплений, имея задачу «срыть до основания». Возразить туркам было нечего. Батарея включала в себя всего три шестидюймовых орудия с длиной ствола в двадцать шесть калибров и проигрывала русским корабельным пушкам и по дальности стрельбы, и по весу «аргументов». И как только от разбитой батареи перестали лететь каменные обломки, к песчаным пляжам у основания скалистого мыса на полной скорости подскочили четыре номерных миноносца, выбросивших на берег роту морской пехоты, которая всего через четверть часа подняла над развалинами турецкой батареи Андреевский флаг.

А корабли тем временем, даже не меняя позиции, перенесли огонь на следующие батареи: «Юм-Буруну» (2 орудия калибра 240/35) и «Эльмас» (4 противоминных 75-мм пушки), расположенную чуть дальше. Но это, собственно, уже отвлекающий маневр, поскольку для Юм-Буруну, развернутой основным направлением огня к горлу пролива, пляж, предназначенный для десантирования, находится на тыловой директрисе за пределами сектора ведения огня, а с батареи Эльмас он и вовсе не просматривается, ибо тому мешает мыс, где расположена батарея Юм-Буруну.

А вот и десант – спешит, коптя небо черным дымом четырех десятков паровых шхун так называемого «азовского типа». Больше суток они шли к своей цели – и вот дошли. Именно из-за них, вышедших в море на рассвете семнадцатого числа, операцию нельзя было ни отменить, ни застопорить. Перед войной эти лайбы строились как торговые суда, с возможностью их мобилизации в десантные транспорты. Водоизмещение – от тысячи до тысячи пятисот тонн, скорость – десять узлов, однако имеется возможность выйти носом на берег, быстро выбросить десант или произвести разгрузочно-погрузочные операции, а потом, включив реверс, упятиться обратно в море. Очень востребованное свойство в прибрежной торговле, когда плавучий коробейник может пристать к каждой прибрежной деревне – не зависимо того, есть в ней оборудованный причал или нет. Но главным достоинством таких шхун была государственная дотация, выплачиваемая судовладельцу за то, что тот содержал пригодный к мобилизации корабль. Всего к началу войны было построено шестьдесят таких шхун, и в первой волне десанта из них участвовали сорок две.

Но первыми к пляжу опять же подошли миноносцы – они стремительно выбросили авангард и тут же отошли от берега. Сопротивление высадившимся бойцам никто не оказал – да это и неудивительно, ведь населяли прибрежную полосу преимущественно греки, рыбаки и контрабандисты, не питавшие особых симпатий к османским властям, а регулярных турецких частей тут быть не могло, поскольку прежде в эту сторону русские и не глядели. А ведь, казалось бы, условия для высадки десанта почти идеальные – удобные пляжи, слабая оборона и лояльное местное население, которое будет только радо, если русские единоверцы освободят их от бессмысленно жестокой власти турецких поработителей. Впрочем, высадкой десанта на этом участке операция не заканчивалась, а только начиналась. После того как завершится первый этап, под ударом с тыла окажутся батареи, расположенные на азиатском берегу пролива, и произойдет это примерно тогда же, когда части семнадцатого и тринадцатого армейских корпусов проделают то же самое с европейской стороны Босфора.

На Константинопольском направлении в авангарде наступающих войск продвигался восьмой армейский корпус. Русские солдаты, потуже затянув ремешки новомодных касок, по утреннему холодку бодрым шагом продвигались по старой, еще римско-византийской дороге, в те далекие времена соединявшей Андрианополь с одноименными воротами Константинополя. Командовал корпусом ветеран еще прошлой русско-турецкой войны генерал-лейтенант Аркадий Платонович Скугаревский. Этот боевой дед был нелюбим при прошлом царствовании за то, что он прямо говорил в глаза зажравшимся высокопоставленным павлинам, что система отрицательного отбора в русской армии – когда повышают удобных да послушных, не обращая внимания на отсутствие у них тактических и стратегических талантов – способна довести ее до погибели. Сказать такое Куропаткину, который сам был отличным хозяйственником, но никаким боевым генералом – это нажить себе врага на всю жизнь.

Но вот сменился цвет времени; царь Николай пост сдал, царица Ольга пост приняла – и вдруг удобных да послушных стали задвигать в дальние тыловые гарнизоны, да на интендантские должности. А на их место откуда-то из недр офицерского корпуса из батальонных и даже ротных командиров стала подниматься новая железная поросль, молодая и злая, пригодная, скорее, для условий, схожих со второй половиной восемнадцатого века, когда Россия не успевала выйти из одной победоносной войны, как уже ввязывалась в следующую. И в первых рядах этой новой когорты широко шагают князь-консорт господин Новиков и его лучший друг Великий князь Михаил. Ни с тем, ни с другим генерал Скугаревский знаком не был, но уважал обоих за сокрушительную победу под Тюренченом. И теперь, стоя на пригорке и глядя, как мимо ровными рядами проходят батальонные колонны солдат в новой форме оливково-песочного цвета, генерал думал, что прошло всего три года, а нынешняя война уже совсем не та, что была против японца.

Свое назначение в наступление на Константинополь этот генерал воспринимал как законную награду за долгие годы беспорочной службы, за то, что корпус у него в порядке, солдаты исправны, обмундированы, накормлены и напоены и обучены чему следует, исходя из устава. А еще тридцать лет назад во время прошлой турецкой войны, будучи подполковником, он в этих краях командовал батальоном в 33-м Елецком полку и прошел ту кампанию от начала до конца. И отныне – вперед и только вперед. В ту войну подполковник Скугаревский Константинополь не взял, а в эту обязательно возьмет. Не может не взять.

19 августа 1907 года, вечер, азиатский пригород Константинополя Ускюдар-Скутари, дворец Бейлербейи. КП и расположение штаба лейб-гвардии корпуса морской пехоты.

Командир корпуса, князь-консорт и генерал-лейтенант Александр Владимирович Новиков.

Раскаленное солнце катится за горизонт, второй день сражения за Стамбул-Константинополь подходит к концу. Столица османских султанов стиснута тугим кольцом окружения. Под властью турок остался только Старый Город еще византийских времен, представлявший собой полуостров треугольной формы, с двух сторон ограниченный Мраморным морем и заливом Золотой Рог, а со стороны суши огороженный крепостной стеной. А вот европейский Новый Город, пригороды Пера и Галата и все остальное на другом берегу Золотого Рога наша армия уже заняла – где с боями, а где и просто так, отжимая деморализованные турецкие подразделения одной угрозой окружения.

Второй резервный корпус, который султан Абдул-Гамид незадолго до своей смерти ввел в столицу для ее обороны, отчаянно не хотел воевать. Его аскеры стали сдаваться нашим войскам пачками, как только стало известно, что их не расстреляют и не отправят в Сибирь, а как будущих подданных русской императрицы сразу отпустят на все четыре стороны. А все потому, что этот корпус был набран в вилайете Смирна (он же Айдын), который вместе с другими землями, окружающими Мраморное море и имеющими преимущественно христианское население, составит Босфорско-Константинопольское генерал-губернаторство. К своим будущим подданным моя супруга императрица проявила милость, заявив, что те из них, кто добровольно сложит оружие, не будут считаться военнопленными и сразу будут отпущены к себе домой.

Поначалу это нежелание класть головы за заранее проигранное дело носило характер своеобразной итальянской забастовки, но потом, когда младотурки все же совершили свой переворот, расстреляв членов предыдущей хунты за государственную измену, бегство из армейских рядов стало повальным, а кое-где в Городе даже вспыхивали перестрелки между солдатами редифа и сторонниками младотурок. Мехмед Камиль-паша был любим аскерами корпуса, набранного из жителей подведомственного ему вилайета, а Хуссейна Назыма-пашу они уважали как грамотного и, можно сказать, человечного командира. По крайней мере, он выглядел таким на фоне других турецких генералов. Теперь вместо дезертировавших ополченцев редифа против нас воюют сошедшие на берег турецкие моряки и башибузуки из местного городского отребья. А какой еще выбор оставался у их флотского командования после того, как оборона Босфора на обоих берегах затрещала по швам?

Ключевым моментом наше й наступательной операции стал захват небольшого порта на азиатском берегу в горле Босфора у поселка Поразкей[102] вечером вчерашнего дня. Насыпной мол трехсотметровой длины отгораживает уютную каменную чашу бухты от ярости штормящего Черного моря, а с его внутренней стороны оборудован причал для пароходов. Также имеется небольшая крепость на холме над портом, сейчас почти заброшенная. Артиллерийская батарея, прикрывавшая это место, располагалась чуть мористее, но ее, даже не особо напрягаясь, помножили на ноль артиллеристы с броненосцев, после чего моим головорезам осталось только занять развалины и переключиться на атаку порта. В мирное время тут еще с древнейших времен функционировал таможенный пост, где мытари две с лишним тысячи лет исправно взымали десятину с кораблей, идущих Босфором из Черного моря к Константинополю и дальше. Точно такой же таможенный порт с укреплениями имеется и на европейском берегу пролива, да только он нам сейчас без особой надобности.

Гарнизоны батарей, прикрывающих горло Босфора с обеих сторон, оказались перебиты в отчаянных штыковых схватках, и над обоими берегами пролива победно взвились российские флаги. И вслед за этим ко входу в пролив стали подходить переоборудованные в десантные транспорты пароходы Доброфлота, имея в качестве пункта разгрузки как раз бухту Поразкей. Это пехоту и штурмовые подразделения с пулеметами и восьмидесятимиллиметровыми ротными минометами можно высадить в первой волне десанта с деревянных парусно-паровых лайб, а серьезные средства усиления – трехдюймовки и тяжелые минометы, которые тут упорно называют мортирами – необходимо выгружать кранами с борта парохода на оборудованные причалы.

Захват более-менее оборудованного порта – предмет первой необходимости для любого десанта. Его причалы необходимы, чтобы снабжать сражающиеся войска патронами и снарядами, которые те потребляют просто в огромных количествах, а также вывозить раненых. На открытых всем ветрам пляжах такое тоже возможно, но в гораздо меньших объемах. В нашем прошлом японцы возились с десантированием своей армии в бухте Бицзыво целых восемь дней, и если бы не предательство в самой верхушке русского генералитета, то части Порт-Артурского гарнизона сбросили бы этот десант в море без особого труда. Да и потом, после успешной высадки десанта, но до захвата Дальнего, для японского командования и речи не могло быть о штурме Порт-Артура, ведь при малейшем усилении интенсивности боев войска микадо начинали испытывать дефицит во всем.

Но тут у нас не Порт-Артур, задачи и сопротивления противника намного скромнее – поэтому даже такой порт «об одном причале» прекрасно выполнил свою функцию. Дело было еще в том, что поддерживающие десант броненосцы дальше в горло Босфора не полезли, ибо пролив по сути своей место узкое, маневрировать там негде, а течения способны свести с ума любого штурмана. Поэтому даже самые ближние батареи, расположенные в районе Анатоли-Кавак, корабельная артиллерия доставала на пределе дальности, а установленная на устаревших кораблях и вовсе не доставала, а это было совсем не гут. Однако, получив пункт снабжения и качественное подкрепление в виде артиллерийской бригады полковника Ломиковского, десант перегруппировался, мобилизовал в окрестных греческих селениях все подводы, арбы и прочий транспорт вместе с движущей силой, и после этого был готов к дальнейшим свершениям и победам.

Именно этот момент, когда мы поставили турецкой обороне на азиатском берегу шах, переходящий в мат, и уловили вожди назревающего младотурецкого переворота. А может быть, они ничего не улавливали, просто ими руководили логика событий и отчаяние, ибо на европейском берегу русские войска за те же сутки вплотную подошли к городской черте. Как рассказали перебежчики, именно тогда турецкие моряки затопили свои корабли, укрывшиеся в бухте Золотой Рог, чтобы после войны нам было тяжелее доставать их и резать на металл, а сами сошли на берег, чтобы составить костяк обороны Стамбула. И именно спешенные моряки сыграли основную роль в перевороте, арестовав и сразу расстреляв «правительство» либералов, пытавшееся в полном составе переправиться на азиатский берег Босфора. Затем одна хунта сменила другую, а второй временный корпус прекратил существование как организованное формирование и стал расползаться по углам.

Кстати, по данным тех же перебежчиков, султан у младотурок так еще и не назначен. Абдул-Гамид сразу после отставки и ареста помер при сомнительных обстоятельствах, при этом никто другой из потомков Османа (хотя их тут пруд пруди) не желает занять вакантное место. И это неудивительно, ведь должность турецкого султана в эти кровавые дни напрямую связана с необходимостью героически погибнуть в бою с неверными, тем самым вписав себя в историю подобно последнему императору Византии Константину Одиннадцатому из династии Палеологов, который пал смертью храбрых от руки турецких захватчиков, сражаясь на стенах Константинополя. Другого исхода быть не может, потому что наш ответ либералам уже известен всем, и он будет действовать и при любом другом режиме – младотурецком или каком-либо еще. Только хардкор и безоговорочная капитуляция спасут державу османов от полной дезинтеграции. И в связи со всем этим безобразием в головах младотурок медленно созревает идея республики. В нашей истории до подобного после проигранной Первой Мировой додумался Мустафа Кемаль-паша, позже прозванный Ататюрком, а тут до этой идеи своим умом доходят вожди второй хунты из числа флотских офицеров. Проблема только в том, что на легитимацию этого решения у младотурок совершенно не остается времени[103], поэтому их «республика» так и не выйдет из стадии самодельного псевдогосударственного образования.

В связи с этим всех Османидов, кого уже удалось поймать младотуркам, вместе с их гаремами согнали в одну из башен Семибашенного замка[104] (больше было некуда) и заминировали под ними подвал всей той взрывчатой дрянью, что нашлась в турецких арсеналах. Их там держат вроде как в заложниках, обещая выпустить после того, как у Турции вновь появится султан, – но тут все решаем только мы с Михаилом, а и мне и ему глубоко параллельна судьба османских последышей. Артиллерией Семибашенный замок пока не обстреливают, и ладно. Но если младотурки его взорвут, то плакать мы не будем, в смысле совсем. Потомки Османа с возу – нам же легче.

Вместо того чтобы беспокоиться о судьбе султанских последышей, весь сегодняшний день мы с Михаилом продолжали сжимать вокруг османской столицы клещи окружения. Уже к полудню последнюю батарею в глубине Босфора заняли наши войска, и к прочесыванию пролива приступили тральщики Черноморского флота, а уже к четырем часам дня храбрецы-гренадеры заняли азиатский пригород Стамбула Ускюдар – так что бежать младотуркам из осажденного Старого Города стало некуда. И одновременно через пролив прошли броненосцы Черноморского флота – завтра утром огнем своих орудий они поддержат штурм последней твердыни гибнущего османизма. Вот он, броненосец «князь Потемкин-Таврический» – темной громадой на фоне багрового заката застыл прямо напротив дворца, и стволы его двенадцатидюймовых орудий уже мрачно смотрят на древний город. Если младотурки не образумятся и продолжат трепыхаться, то, по разрешению моей добрейшей супруги, адмирал Эбергард снесет Старый город до основания, вдребезги и пополам (все равно мы потом все восстановим). Исключение следует сделать только для Айя-Софии и других культовых объектов – по ним категорически запрещено вести огонь даже мелким калибром. И руководство младотурецкой хунты получило предупреждение, что в случае штурма мы не будем брать в плен никого из тех, кто окажет нам сопротивление, и их, любимых, это касается в первую очередь.

Сразу после того как Черноморский флот (включая пароходы снабжения десанта) проследовал к Стамбулу, в средней части Босфора в районе селения Сары-Таш (ныне Сарыер) началось наведение наплавного понтонного моста. Именно по нему завтра утром на азиатский берег переправятся тринадцатый, шестнадцатый и семнадцатый армейские корпуса, а также сводный кавалерийский корпус генерала Келлера – их задачей будет занять территорию с преимущественно христианским населением на азиатской стороне Мраморного моря и Черноморских проливов – впоследствии она отойдет вновь создаваемому Босфорско-Константинопольскому генерал-губернаторству.

Есть у меня сильные подозрения, что у матушки-императрицы во время еды разыгрался аппетит, и теперь она жаждет объединить под своим скипетром все православные народы, включая греческий. По крайней мере, в новосозданном генерал-губернаторстве, да на тех землях, что отойдут к Болгарии, этнических греков будет проживать даже больше, чем в Греческом королевстве. А вот тут следует хорошенько подумать, не доведет ли сие до беды – ведь попытка поглощения Греции после Турции вызовет судорогу сопротивления по всей Европе, да и сами греки не особо рвутся в состав России, поскольку их обуревают собственные великие идеи (для воплощения которых, правда, у них нет никаких возможностей). Несчастные же люди – хотят купить коня, а денег нет даже на жабу. Но об этом я с Ольгой поговорю потом, когда вернусь вместе с корпусом в Гатчину, а сейчас главное – похоронить еще дергающийся труп турецкого государства и снова поднять над храмом Святой Софии православный крест.

20 августа 1907 года, 13:15. Санкт-Петербургская губерния, Гатчина, Большой дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

Румынское королевское семейство прибыло на аудиенцию к русской царице в полном составе и с низко опущенными в предчувствии предстоящей выволочки головами. Они уже чувствовали себя арестованными и почти осужденными. В кабинет к канцлеру Одинцову не потащили только детей: пятнадцатилетнего Кароля-младшего, четырнадцатилетнюю Елизавету, восьмилетнюю Марию и пятилетнего Николая. Но императрица Ольга встретила своих недобровольных «гостей» на удивление мило и приветливо, пригласила сесть, и только потом завела разговор.

– Дорогие родственники, – сказала она, – я знаю, что вы по большей мере не были причастны к безобразиям, которые творились в вашей Румынии. Что все это злые бояре или что-то вроде того. Не так ли, дорогой дядюшка?

– Все так, дорогая племянница, – ответил приободрившийся румынский король, – но я вообще не понимаю, с чего тебе вообще вздумалось требовать права свободного прохода своих войск через румынскую территорию? Я понимаю, что государство твоего брата было в опасности, но разве нельзя было перевезти твоих солдат по морю, в обход моего королевства?

– Нет, – отрезала та, – по морю моих солдат перевезти было нельзя. Чтобы своевременно сосредоточить во Фракии ударную группировку из двух армий, одну из них мы перевозили по морю, а другая прошла по суше. Если бы твои обормоты-бояре не стали оказывать сопротивления, то мои солдаты прошли бы через твою территорию свернутыми колоннами, не трогая ни яблок в садах, ни колоса в полях, отложив все остальные дела на следующий раз. Понятно?

– Понятно… – вздохнул румынский король. – Говорил я этим придуркам, что тебе лучше не противиться, но они твердили, что ты с самого начала вынашиваешь в отношении нашей страны агрессивные замыслы. А еще моих бояр встревожила отмена решений Берлинского конгресса, ведь это означало аннулирование наших прав на Северную Добруджу…

– Северная Добруджа должна отойти к Болгарии, и это не обсуждается, – подтвердила императрица. – Тридцать лет назад вы, дядюшка, выпросили эти земли на Берлинском конгрессе у Бисмарка, но теперь они снова должны вернуться к законным хозяевам. Но это лишь часть правды. Твои бояре за последние годы настолько зажрались и обнаглели, что начали строить планы новых территориальных претензий. У той же Болгарии им понравилась Южная Добруджа, у Австро-Венгрии – Трансильвания, а у Российской Империи – Бессарабия. О планах создания Великой Румынии с границей по Днестру, Южному Бугу или даже Днепру в Бухаресте не болтал только ленивый, и ты, дядюшка эти разговоры не пресекал. А тот, кто разевает рот на МОИ территории, потом до конца жизни носит свои зубы в кармане. Дантисты у меня хорошие: высадят всю пасть с одного удара прикладом и даже не моргнут.

– Но не слишком ли это было жестоко, дорогая племянница – из-за таких мелочей вторгаться в независимое государство и свергать его власти? – проблеял Кароль. – Ведь, как ни крути, мы твои пленники, пусть даже и почетные…

– Да не сошли ли вы с ума, дядя Кароль? – с удивлением спросила императрица. – Территориальные претензии, которые ваше боярство вынашивало по отношению к моей стране, вы называете мелочами? И если бы это была только пустая болтовня… Вот сидит мой канцлер, который подтвердит, что в его истории будущего ради воплощения мечтаний об этой вашей Романия Маре ваши власти при раза присоединяли свою страну к антироссийским альянсам, пошедшим походом на восток. Допускать повторения такого я не собираюсь, и проросшую у меня под боком сорную траву выполю с корнем.

– Это так, – подтвердил канцлер, молчавший с самого начала разговора, – и при этом, как бы ни менялось ваше государство, оно всегда оставалось среди своих соседей образчиком нищеты и мелковороватости. По случаю вас слепили из двух турецких провинций, и так же по случаю, из-за жадности и преувеличенного мнения о своей важности, вы свою независимость потеряли.

– Так это значит, племянница, что ты решила присоединить Валахию и Молдавию к своей державе, а нас оставить сирыми и бездомными? – спросил румынский король, обращаясь к императрице.

– Не совсем так, – покачала головой русская царица. – Статус королевства у Румынии, пожалуй, останется, но его глава должен будет принести вассальную присягу дому Романовых отныне и на вечные времена.

– Наверняка ты пристроишь на вакантное место вассального румынского князя, кого-нибудь из своих родственников-бездельников… – проворчал король. – А то, говорят, в Петербурге теперь нельзя пройтись по улице, чтобы не наткнуться на кого-то из Романовых…

– Ты, как всегда, прав, дядя Кароль, – усмехнулась русская царица, – и этот родственник, точнее, родственница, сидит прямо здесь, рядом с нами. Маша, солнышко, встань-ка и покажись народу.

– Я?! – удивленно воскликнула супруга наследника румынского престола Мария Эдинбургская таким тоном, будто ей предложили в голом виде подняться на эшафот.

– Да, ты, – подтвердила императрица, – а кто ж еще. Дядюшка Кароль стар, и наверняка перед смертью хочет отдохнуть от королевских хлопот и насладиться свободой, а твой супруг, если в чем и разбирается, так только в пестиках и тычинках. Единственный мужчина в вашей семье – это ты. И к тому же ты моя двоюродная сестра, а как я могу не порадеть родному человечку? Ты будешь правящей королевой, а твой месье Фердинанд – принцем-консортом. А чтобы его талант не пропадал даром, сделай его директором ботанического сада или института, ибо каждый должен по возможности приносить пользу своей стране.

– Да-да, – сказал означенный Фердинанд, – соглашайся, Мари. А я, так уж и быть, займусь любимой наукой.

– А что скажете вы, дядюшка? – будущая румынская королева повернулась к королю нынешнему. – Ведь это именно на ваше место меня собирается подсадить сестрица Ольга…

– А я этому рад, – сказал румынский король, – честное слово. Теперь, просыпаясь по утрам, мне не надо будет думать о том, что еще натворили мои бояре. Я сорок лет отдал этой стране, пытаясь превратить цыганский табор в нормальное европейское государство, но, видимо, мои труды не пошли впрок. Теперь пусть непослушные «детки», считавшие, что разбираются в политике лучше своего короля, сами отвечают за свои грехи перед твоей двоюродной сестрицей. Когда я пообещал им на прощание, что теперь они до конца жизни будут заняты, катая тачку на русской каторге, то, кажется, не ошибся. Теперь твоя очередь иметь дело с детишками этих недоумков, а я, пожалуй, отдохну. И приготовься к тому, что наследовать тебе будет не Кароль Второй, а королева Елизавета Первая. С подачи наших добрых друзей из будущего на планете Земля, кажется, снова наступил матриархат…

– Вы, дядя Кароль, одновременно и правы, и ошибаетесь, – сказала императрица Ольга. – Наследовать королеве Марии, действительно, скорее всего, будет не Кароль, но это не из-за того, что снова наступил матриархат. Если бы вы знали, что ваш внук творил в прошлой истории, то сами, своей рукой, закрыли бы ему путь на престол. Впрочем, наследование румынского престола – вопрос пока не предрешенный. Супруга твоего племянника находится в расцвете лет и еще способна родить ему еще наследников и наследниц, а когда они подрастут, то мы сможем выбрать, кому из них эта работа будет по душе и по силам.

– Понятно, – вздохнула Мария, – вижу, сестрица, что у меня нет другого выбора, кроме как согласиться на твое предложение. Спасибо хоть за то, что не забыла о нас и оставила при власти.

– Пустое это, сестрица, – махнула рукой Ольга, – не стоит благодарностей, я сделала для вас все что могла. Вот если бы ваши бояре не были такими пустоголовыми самовлюбленными болванами, то все могло сложиться совершенно по-другому. А сейчас давайте закончим этот разговор. Пока не завершится война с Турцией – вы мои гости, а потом милости просим обратно в свои Палестины. К тому времени мои люди окончательно наведут там порядок, отправив виновников случившегося недоразумения по тому адресу, который им уже называл дядюшка Кароль.

20 августа 1907 года. 17:06. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти);

Первый лорд адмиралтейства – адмирал Джон Арбенотт Фишер (он же Джеки).

Когда первый морской лорд шел в Букингемский дворец на еженедельный вторничный файв-о-клок, он даже не подозревал, о чем с ним первым делом заговорит король. Все мысли британцев в те дни привлекал к себе грохот сражения на Босфоре, где русский медведь заживо доедал «больного человека Европы». Умы лондонских обывателей страшно смущали доносящиеся из Стамбула яростные вопли и боевые кличи сражающихся, канонада морских орудий, в упор бьющих по древнему городу, превращая его в развалины. Их приводили в ужас зверства турецких фанатиков, убивающих даже своих женщин и детей, лишь бы те не попали в руки неверных, а также трехцветные флаги, взмывающие над развалинами как подтверждение победы русских. Британцев посерьезнее, вроде прославленного Конан-Дойлем Майкрофта Холмса[105], озадачивало, что вместо ведения затяжной войны, истощающей обе стороны, русская армия осуществила молниеносную операцию, в считанные дни поставившую Османскую империю на грань разгрома.

А у некоторых должностных лиц в Лондоне, воспитанных при прошлом царствовании и впитавших нелюбовь к России с молоком матери, происходящее с Османской империей вызывало жуткое желание разорвать Брестские соглашения и всей военно-морской мощью выступить на спасение убиваемого на Босфоре престарелого хищника. Королева Виктория так бы и поступила, но эта злобная стерва уже несколько лет покоится в могиле. Однако король Эдуард придерживается совсем иного мнения, и, хоть его королевские прерогативы не позволяют обзавестись репрессивно-карательными органами для подавления инакомыслия, таких слишком активных чиновников берут на заметку и потихоньку оттесняют на обочину политической жизни, с тем, чтобы те не поломали новую британскую политику.

А чтобы британским подданным не было скучно, в проправительственной прессе вовсю гремят тяжелые барабаны антигерманской пропаганды. Второй рейх кайзера Вильгельма – это так плохо, что хуже некуда. Благодаря своей огромной промышленной мощи она имеет возможность печь на стапелях броненосцы будто пирожки. К тысяча девятьсот шестнадцатому, восемнадцатому или двадцатому году (в зависимости от «оптимизма» автора статьи) германский флот открытого моря сравняется по возможностям с британским королевским военно-морским флотом. К туркам же авторы таких статей относятся как к покойникам: поскольку что-то хорошее про них сказать сложно, то их в газетах стараются не упоминать совсем или упоминать косвенно, исключительно в разрезе грядущей войны с Германией. Мол, русские доказали свою способность противостоять на суше ужасному германскому монстру, благодаря чему и во всех остальных местах кайзер Вильгельм будет вести себе гораздо спокойнее. Как же иначе – ведь отныне и на него имеется управа в виде русской армии постоянной готовности, которая только и ждет приказа растерзать Второй Рейх на мельчайшие куски, как уже была растерзана Османская империя.

Оппозиционная британская пресса, напротив, никак не могла забыть былых славных денечков, когда окопавшиеся на Босфоре турки помогали Британии ограничивать непомерно растущее могущество России. Ведь эта дикая страна, вещали газеты, в силу своей огромности и непредсказуемости представляет собой экзистенциальную угрозу существованию империи, над которой никогда не заходит солнце. Сейчас, когда русские своей вооруженной силой выбили из Черноморских проливов османскую пробку и встали на пороге Средиземноморья, под угрозой оказываются возможности Великобритании силой проецировать свои интересы на Грецию, Левант и Северную Африку. И ведь еще никому не известно, где остановятся русские на Кавказе. Там их войска без особой спешки, но и без промедлений, двигаются все дальше вглубь турецкой территории, очевидно, имея целью полное восстановление территории былой Византийской империи – а это угрожает коренным британским интересам.

Но оказалось, что короля волнует совсем не османский вопрос.

– Это все глупости, мой дорогой Джон, которые людям в голову вбила моя мать, – сказал Эдуард Седьмой своему верному клеврету, отхлебнув крепчайшего чая с ромом. – Черноморские проливы нужны русским не для того, чтобы атаковать владения Великобритании, как будто у них нет других дел, а чтобы никто не атаковал их самих. Что касается Леванта, то я боюсь, что если мы вдобавок к тому, что уже имеется, попытаемся захапать еще Сирию с Палестиной, то от перенапряжения наша Империя лопнет и вообще растеряет все. Нам надо искать способ спустить ситуацию на тормозах, избегая чрезмерных потерь, а не откалывать воинственные эскапады в стиле прошлого правления. Нет, вопрос, который я хотел с тобой сегодня обсудить, лежит на другом краю континента.

– Как я понимаю, Берти, – сказал адмирал Фишер, – если речь идет о другом краю континента, то дело в Германии и ее кайзере Уильяме, которого кто-то из русских удачно назвал полубесноватым. Иногда он кажется нормальным человеком, а как скажет одну из своих знаменитых речей, так сразу хочется отправить его в Бедлам под присмотр строгих санитаров и внимательных докторов.

– Ну, разумеется, Джон, дело в Германии и в моем дорогом племяннике Уильяме, будь он неладен, – хихикнул король. – Когда он просчитал все расклады, возникшие после Брестской конференции, то понял, что война, которую мы придумали для Германии вместе с русской императрицей, непременно приведет к ее полному разгрому – быстрому или медленному, как повезет – и потому надумал мириться…

– Как так мириться? – воскликнул пораженный адмирал Фишер, – и, самое главное, с кем?

– В первую очередь с русскими, ну и еще немного с нами, – ответил Эдуард Седьмой, – а что еще ему еще оставалось делать, ведь вступать в войну на обозначенных нами условиях – это все равно что прыгать в хорошо отлаженную американскую промышленную мясорубку. На входе Германия, на выходе через год-полтора, если не раньше – мелкий фарш.

– Но, Берти, я не верю, что у германского кайзера это всерьез, – возразил адмирал Фишер, – промышленная мощь Германии настолько велика, что всего за каких-то десять-пятнадцать лет мы вполне можем проиграть ей военно-морскую гонку, и тогда ваш племянник сразу позабудет о своем былом миролюбии.

– Не позабудет, Джон, – покачал головой король. – Что толку с военно-морской мощи, если русская армия на суше одержит все необходимые победы и сумеет взять Берлин. И чем сильнее будет желания кайзера поскорее разделаться со своими противниками на Западе, тем сокрушительнее будут действия русских генералов. Нет, в таких условиях кузен Уильям не собирается воевать ни сейчас, ни через десять, ни через двадцать, или даже тридцать лет. Но в то же время он знает, что Германия буквально беременна войной. Если немцам в ближайшее время не найти какого-либо врага по силам, то они разнесут его империю в клочья, как пар разносит котел, на котором заклепаны клапана. Вы знаете, как это бывает…

Адмирал Фишер скептически хмыкнул и спросил:

– Ну и как же ваш племянник вышел из положения, когда ему и воевать нежелательно, и не воевать тоже нельзя?

– Обычно в таких случаях стараются разделить противников и разбить их поодиночке, – академическим тоном сказал король. – Но в данном случае это правило не работает. Нам известно, что германский генеральный штаб пришел к выводу, что русские будут способны выстоять в войне даже в том случае, если, как и мечтала моя мать, вместе с Германией войной на них пойдет вся Европа. Но только потом Европа в политическом смысле исчезнет, а Россия останется – Россия от Лиссабона до Владивостока. Империя племянника Ника с такой задачей не справилась бы, а вот Ольга переделала русское государство на такой лад, будто уже завтра она ждет нашествия орд технезированных варваров, уничтожающих на своем пути все живое. И отпор им планируется соответствующий; при этом все понимают, что турки – это лишь оселок, на котором русская императрица доводит свою армию постоянной готовности до бритвенной остроты.

– Помимо жизненного упражнения для своих войск, захватом Черноморских Проливов русские прорвали свою блокаду Центральными державами, – сказал адмирал Фишер, – и в то же время надежно запечатали вероятного противника с южного направления своим Балканским союзом. После провернутой вашей племянницей комбинации Германия и Австро-Венгрия после открытия боевых действий оказываются в полной блокаде и лишаются всей внешне торговли.

– Вот именно, – подтвердил король, – положение Центральных держав с началом войны становится безнадежным, а в такие игры Уильям играть не хочет. Поэтому он высказал императрице Ольге пожелание присоединиться к Брестским соглашениям, чтобы сохранить в Европе вечный мир. При этом завоевательные амбиции своего народа кайзер решил удовлетворять подальше от Старого Света, причем так, чтобы не задеть ни наших, ни французских, ни русских интересов. Улавливаете, Джон?

– Пока не очень, Берти, – ответил первый морской лорд. – Ведь только так называемый Новый Свет – единственная часть земного шара, где у европейских держав нет никаких интересов, ибо там все монополизировано Североамериканскими Соединенными Штатами… Неужели ваш племянник Уильям замахнулся на наших заокеанских кузенов?

– Не так брутально, Джон, – засмеялся король, – таранить в лоб кузенов так же бессмысленно, как и русских. Мексика с Бразилией Уильяму тоже не нужны. Ну не желают немцы ехать в страны с жарким климатом, предпочитая уезжать в Россию на сибирские черноземы. Русская императрица при условии полной лояльности предоставляет немцам такие возможности в своей быстро развивающейся державе, каких у них никогда не было бы дома. Если так пойдет и дальше, то лет за двадцать Германия будет опустошена – все деловитые и пробивные уедут осваивать российские просторы, а в Фатерлянде останутся только тупые увальни, с которыми каши не сваришь, или что-то вроде того. Поэтому, чтобы перебить такую неприятную тенденцию, мой племянник решил делать завоевания в той части Южной Америки, где климат максимально похож на европейский. Я имею в виду Аргентину, Парагвай, Уругвай и отчасти Чили. Власть там слаба, армии еще слабее, а народ достаточно цивилизованный, чего не скажешь от других колониальных уголках. Если не считать пути в шесть с половиной тысяч морских миль между Гамбургом и Буэнос-Айресом, можно сказать, что на первый взгляд это почти идеальный объект для завоеваний…

– Вот именно, что на первый взгляд, – хмыкнул адмирал Фишер. – Даже такие никчемные страны, как Аргентина с Уругваем, все равно остаются частью североамериканского заднего двора, и попытка вашего племянника влезть на их территорию чревата в дальнейшем серьезным конфликтом с самой сильной, можно сказать, единственной настоящей державой Нового Света.

– Так и есть, Джон! – воскликнул король. – Конфликт с североамериканскими кузенами у германцев при таком развитии ситуации будет неизбежен, и весь вопрос в том, на чьей стороне в нем будет Великобритания. Учитывая угрозу, которую нам и нашим колониям в будущем несут беспрестанно увеличивающиеся североамериканские амбиции, я думаю, что мы должны одобрительно отнестись к желанию моего племянника присоединиться к Брестским соглашениям, дополнив их пунктом о взаимном обеспечении безопасности колоний. Как пишет моя дочь, русская императрица восприняла эту идею Уильяма положительно, и теперь дело за нами.

– Еще вчера мы строили планы по разгрому Германии, и вот теперь такой резкий разворот «все вдруг», – сказал адмирал Фишер. – Поймет ли нас британская публика, если мы заложим такую крутую циркуляцию?

– Британии большая война в Европе противопоказана категорически, – сказал король, – и мы шли на нее только из безысходности, ведь если ничего не делать, будет еще хуже. Эта война противопоказана даже России, хотя ее положение гораздо лучше. Как это объяснить почтеннейшей публике – уже вопрос другой, но мы должны проработать тот вариант, о котором я вам только что говорил…

– А что по этому поводу скажут Франция и Австро-Венгрия? – спросил адмирал Фишер. – Ведь французы жаждут большой войны, чтобы вернуть себе Эльзас и Лотарингию, а австрийский император ненавидит русских и вообще славян, являясь при этом ключевым союзником Германии.

– Согласно Брестским соглашениям, мы с русскими взялись обеспечить целостность и безопасность Французской Республики в случае возможного германского нападения, – ответил король. – Пока такого нападения нет, никакие хотения Франции нас не касаются. А если она вздумает артачиться, то пусть пеняет на себя. И те же самые чувства кузен Уильям испытывает по отношению к Австро-Венгрии. Пока Россия не произведет на державу Габсбургов непосредственного нападения, немецкие солдаты останутся сидеть в своих казармах. И вообще, следующий император Франц-Фердинанд будет последним звеном в своей династической цепочке, и Австро-Венгрия, по замыслу русских и немцев, просуществует ровно до его смерти. А потом Австрия будет существовать отдельно, Богемия – отдельно, Венгрия – отдельно, и Хорватия – отдельно. Это лоскутное одеяло уже несет в себе грядущий распад, и Ольга с Уильямом решили превратить базарный скандал, на который так горазды горячие южные народы, в цивилизованный развод. И, как вы правильно заметили, захват русскими Черноморских Проливов играет немаловажную роль в деле принуждения Центральных держав к приличному поведению…

– Я вас понял, Берти, – кивнул адмирал Фишер, – и подумаю, что мы сможем сделать для противодействия североамериканским кузенам, не ввязываясь при этом в прямой конфликт. Ведь вы сами сказали, что война хоть с кем-либо нам сейчас противопоказана, а потому и действовать нам нужно немного втихаря.

– Вы все правильно поняли, Джон, – сказал король, – и я надеюсь, что вы как следует выполните мою монаршью волю.

22 августа 1907 года, вечер, Константинополь, окрестности храма святой Софии.

Командир лейб-гвардейского корпуса морской пехоты, князь-консорт и генерал-лейтенант Александр Владимирович Новиков.

Однако мы повоевали. Насколько Новый город за заливом Золотой Рог выглядит чистеньким и аккуратным, почти не пострадавшим от войны, настолько же старый византийский город – там, где шли самые ожесточенные бои – представляет собой груды развалин и битого кирпича, над которыми до сих пор кое-где поднимается дым. Всеобщего разрушения избежали только мечети, ибо вести по ним артиллерийский огонь было категорически запрещено. Каждую из них (а турки отчаянно цеплялись за любой пункт пригодный для обороны) пришлось брать штурмом, что стоило нам немалых потерь. Облегчало дело только отсутствие у противника пулеметов, а еще дефицит патронов, который испытывал враг, сражаясь за свою столицу.

И хоть турецкие моряки, уходя с кораблей, забрали с собой все, что имелось в наличии, эти запасы быстро подошли к концу. Взять новых патронов взамен израсходованных тут, в наглухо блокированном Старом Городе, им было неоткуда, а у нас под боком на рейде стояли пароходы снабжения, обеспечивавшие постоянный подвоз всего необходимого, и госпитальные суда, на которые эвакуировали раненых. К концу боев выстрелы звучали преимущественно с нашей стороны, а отчаянно огрызающийся враг старался действовать исключительно холодным оружием. Последним очагом самого яростного сопротивления оказались здания Османской высшей политехнической школы в самом центре Константинополя, расположенные на так называемом «третьем холме», благодаря чему корабельная артиллерия получила возможность как следует перепахать этот кусок земли шести-, десяти- и двенадцатидюймовыми фугасами. В результате, когда встал вопрос о штурме этого места, часовая бомбардировка фугасными «чемоданами» поставила точку в существовании младотурецкой хунты.

А еще, после того как турецкое командование отвергло последний ультиматум о сдаче, в боях за Константинополь нашим солдатам было приказано щадить только заведомых некомбатантов – женщин и детей. И будто назло – а может быть, и в самом деле от ярости и отчаяния – их убивали сами же турки, чтобы их жены и потомство не попали в руки неверных. Бывали случаи, когда обезумевшие фанатики резали своих родных, начиная с престарелых родителей и кончая грудными младенцами, а потом с окровавленным ножом в руке кидались на штыки русских солдат. Да и как же им быть иначе, ведь мулла, даже еще больший фанатик, чем его прихожане, объяснил этим людям, что мир вокруг рушится, и пора спасать себя и родных, укрыв их в райских чертогах от опасности осквернения неверными.

Но самые страшные зверства совершались в христианских кварталах, которые также имелись в Старом Городе (в основном в его прибрежной части), и там наших солдат встречали как спасителей, но чаще всего это спасение безнадежно запаздывало. Со стороны Мраморного моря прибрежные кварталы Стамбула штурмом брали десантные роты с броненосцев и крейсеров, высадившиеся на берег на новомодных бензиновых катерах и оттеснившие вглубь города насильников и убийц. Башибузуков, застигнутых на месте преступления, приканчивали тут же ударом граненого штыка.

Потом морская пехота на десантных лайбах пересекла Босфор и высадилась на оконечности полуострова Византий в полосе от железнодорожного вокзала до мечети Султан-Ахмад, где наш десант своим флангом сомкнулся с моряками. И на острие этого удара была морская гренадерская бригада подполковника Дроздовского, которая брала штурмом и заброшенный дворец Топкапы (оставлен султанами в 1854 году, после переноса резиденции в европеизированный дворец Долмабахче) и Святую Софию, пока числящуюся мечетью. Андреевские флаги, развевающиеся сейчас в этой части города над развалинами дворца, железнодорожным вокзалом и над минаретами мечетей, говорят о том, что ее брала штурмом наша доблестная морская пехота.

Но еще раньше, в самом начале штурма Старого Города, взлетел на воздух Семибашенный замок вместе со всеми потомками султана Османа. Династия, больше полувека заливавшая кровью значительную часть Евразии, нашла свой быстрый и страшный конец. Теперь мы даже не узнаем, что это было – шальной снаряд, упавший с недолетом, или не выдержали нервы у кого-то из младотурецких офицеров… Конечно, если поднапрячься, можно будет найти кого-то из отдаленных родственников, но в любом случае, как мне кажется, идея Ангорского эмирата накрылась медным тазом. Теперь либо остаток Турции с чисто мусульманским населением станет провинцией Анатолия, либо Ольге придется проводить кастинг среди сторонних претендентов исламского вероисповедания. На всех остальных территориях планируется реанимация и реставрация христианства – в первую очередь, опираясь на армян, греков и прочие реликты канувшей в Лету Византийской империи.

И вообще, еще при планировании этой операции у моей супруги возникла идея: насколько возможно не впадая в варварство, стереть на территории бывшей Византии следы пятисотлетнего турецкого владычества. Поэтому по очагам сопротивления в бывшем султанском дворце Топкапы корабельная артиллерия вела огонь без всякого стеснения и изрядно расковыряла этот образчик османской архитектуры. Но, к сожалению (а может и к счастью), не впадая в варварство, полная очистка Старого Города от османских реликтов невозможна. Ведь никто не собирается уничтожать мечети, построенные в период турецкого владычества и ставшие неотъемлемой частью городской архитектуры. Единственное, что не обсуждается – все здания, построенные еще в византийские времена как христианские церкви, исламскому духовенству придется вернуть законным владельцам.

И вот сейчас мы с Великим князем Михаилом, все-таки ставшим болгарским царем, подполковником Дроздовским, осуществившим вековую мечту российского офицерства, генералом Плеве, чья неуемная энергия позволила провести эту операцию на повышенных скоростях, вице-адмиралом Эбергардом, чьи корабли мрачными громадами застыли в море, а также некоторыми другими лицами рангом пониже (а потому мне неизвестными) стоим на площади перед Святой Софией и смотрим на подсвеченные заходящим солнцем дымы, поднимающиеся над тлеющими развалинами поверженной вражеской столицы. Сладок, сладок дым победы, хотя господа генералы, адмиралы и офицеры еще не осознали всего того что они сотворили. Больной Человек Европы мертв, похоронен в безымянной братской могиле, и теперь пришло время говорить по этому поводу разные крепкие слова, поминая покойнику все причиненное им зло. Наверняка телеграф, расположенный в Новом Городе, а потому неповрежденный, уже отстучал эту новость по миру – и теперь в Петербурге, Белграде, Цетинье и Софии царит безудержное ликование вперемешку с народными гуляньями, а вся остальная Европа напрягла булки в ожидании дальнейших событий.

И тут же, чуть в сторонке от нашей победоносной когорты – непонятно откуда взявшийся наследник австро-венгерского престола, печальной памяти эрцгерцог Франц Фердинанд взирает округлившимися глазами на момент нашего триумфа. А что, все вполне благопристойно: из отрезанных голов пирамиды никто не складывает и над трупами погибших не глумится. Просто люди культурно радуются своей эпической победе, поставившей точку в многовековой кровавой истории разбойничьего государства. Весь плач и вой творится чуть дальше, в христианских кварталах, где уцелевшие жители горюют по своей безвинно убитой родне и проклинают весь турецкий род до седьмого колена. С одной стороны – и зачем он тут нужен в такой момент? А с другой – пусть смотрит. Если австрийцы или кто-либо еще будут плохо себя вести, то к этим деятелям прилетят злые «дрозды» в полной боевой экипировке и заклюют насмерть, как уже заклевали Оттоманскую Порту…

– Господа, – сказал Михаил, когда присутствующие дошли до того состояния, что готовы ему внимать, – враг разгромлен, мы победили, и теперь твердо встали обеими ногами в Черноморских Проливах на страх врагам. Константинополь – это не просто крупный город и стратегически важный пункт, но и древняя цитадель православия, пятьсот лет находившаяся под властью жестоких агарян. Да здравствует государыня-императрица Ольга Александровна, Российское государство, русская императорская армия и триединый православный российский народ! Троекратное ура, господа!

– А как же болгары? – раздался из задних рядов голос какого-то штатского, – почему вы, Ваше Величество, в своей здравице не упомянули о великом болгарском народе?

– А что не так с болгарским народом, господин Малинов? – резко спросил Михаил, стремительно развернувший в сторону прорезавшегося говоруна. – Разве же вы, болгары, не получили всего, что вам было обещано: полную независимость от Турции, отмену решений Берлинского трактата и свои исконные территории в соответствии с Сан-Стефанским мирным договором?

– Все это так, – смутился возмутитель спокойствия и благолепия, – но нам бы хотелось, чтобы, говоря свою речь, вы упомянули и о болгарских солдатах, которые тоже героически сражались в этой войне…

Михаил хмыкнул и внимательно посмотрел на этого господина Малинова.

– В настоящий момент, – уже спокойнее ответил он, – мы чествуем именно русскую армию, добившую хищника в его логове и гарантировавшую, что больше никто и никогда не сможет нести смерть христианским народам… О болгарских солдатах я упомяну, когда после войны буду принимать парад победы в Софии. Но сейчас, пока не закончены дела в Македонии, говорить об этом преждевременно.

– Ваше Величество, я Александр Страмболийский, газета «Земледельческое знамя», – раздался еще один голос с сильным болгарским акцентом, – скажите, а Солун тоже отойдет к Болгарии вместе с остальной Македонией или на него наложит свою лапу Греция, провозгласившая политику возвращения своих исконных территорий?

– А при чем тут Греция? – пожал плечами Михаил. – Претензий этой страны на якобы исконные территории мы не утверждаем. А если они рискнут оспорить эти земли силой оружия, то пусть рискнут, наш ответ будет вполне адекватным.

– А я думаю, – сказал я, – что если Греция рискнет вступить в вооруженный конфликт с любым из наших союзников, то это поставит под вопрос существование ее государственности. Вы мою супругу знаете. Сначала оторвет ослушнику голову, а потом будет задавать этой голове разные интересные вопросы. Девять лет назад грекам по первое число наваляли турки – так вот, господа, мы не турки, мы гораздо страшнее. И в связи с этим скажу вам вот что. Несмотря на то, что сейчас мы добились определенного успеха, ничего еще не предрешено. И русским, и болгарам, и сербам сейчас необходимо готовиться к новым боям и сражениям. Некоторые думают, что у нас не осталось врагов, но это не так. Многим и многим наш успех – это как ножом поперек чресел. Поэтому нам следует засучить рукава и начать разгребать оставшиеся от турок завалы. Прежде чем грянет следующая гроза, тут все необходимо привести в порядок, и при этом суметь отделить агнцев от козлищ. Добрые обыватели, вне зависимости от их нации и вероисповедания, при условии соблюдения российских законов должны спокойно жить и чувствовать себя в безопасности, а фанатиков и изуверов нужно изгнать, чтобы не было их нигде и никак. А еще мы должны обиходить вдов и сирот, пусть даже при жизни их мужья и отцы были нашими врагами, собрать и похоронить тела погибших и сделать множество других дел, чтобы наладить в этом городе нормальную жизнь. Османская империя пала в прах без остатка, но жизнь в Константинополе продолжается.

– Да, именно так, – сказал Михаил. – Александр Владимирович прав: начинать наводить порядок нужно немедленно. Поэтому как Главнокомандующий Объединенными Силами я назначаю военным комендантом Константинополя и временным генерал-губернатором генерал-лейтенанта Скугаревского. Ваш корпус, Аркадий Платонович, этот город брал, поэтому вам и карты в руки. Впрочем, вы только начните делать то, что было сказано Александром Владимировичем, а в самом ближайшем времени государыня-императрица подберет кого-нибудь для постоянного исполнения генерал-губернаторских обязанностей. Засим прошу всех отправляться в свои части и соединения, ибо дел у нас и вправду много, а времени мало.

И когда все начали расходиться, Михаил подходит ко мне и тихонько говорит:

– Александр Владимирович, мне нужно с тобой посоветоваться…

– Это из-за него? – чуть заметно киваю на Франца Фердинанда.

– Да, из-за него, – отвечает он, – ты даже не поверишь, какая вокруг этого дела закручивается интересная коллизия…

Час спустя, Константинополь, дворец Топкапы, временный КП лейб-гвардейского корпуса морской пехоты.

Присутствуют:

Командир корпуса, князь-консорт Российской империи генерал-лейтенант Александр Владимирович Новиков;

Болгарский царь Михаил Четвертый, он же Великий князь Михаил Александрович Романов;

Наследник Австро-Венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд Габсбург.

Поездка к новому болгарскому царю премного озадачила эрцгерцога Франца Фердинанда. Сначала он рассчитывал застать брата русской царицы в Софии, руководящим военными действиями из собственного дворца, но с этим вышла незадача. В Софии царь Михаил отсутствовал, находясь на фронтовом командном пункте. Немного помаявшись, эрцгерцог оставил супругу в отеле «Болгария», где ее сразу взяли под незаметную, но плотную опеку агенты СИБ (как бы чего не вышло), а сам начал испрашивать разрешение на поездку в зону боевых действий. Для иностранного принца, да еще представляющего недружественную державу, такая поездка в военное время без дозволения болгарских властей выглядела предельно непозволительно.

В итоге Францу Фердинанду помогло рекомендательное письмо императрицы Ольги: пропуск ему выписали, и с попутным обозом снабжения наследник австро-венгерского престола отправился к воюющей армии. И успел к самому финалу, когда ожесточенные уличные бои шли уже на территории Старого города Стамбула. Невероятная быстрота развития событий поражала Франца Фердинанда и ставила его в тупик. Восьмого августа, когда он еще был в Петербурге, русская и болгарская армии начали активные действия против турок, а через две недели на существовании Османской империи была поставлена жирная точка.

Но зато на руинах поверженной Оттоманской Порты эрцгерцог Франц Фердинанд нашел не только болгарского царя, но и русского князя-консорта – а о такой возможности он даже не мечтал. Если канцлер Одинцов был мозгом русской императрицы, то ее супруг исполнял роль тяжелых кулаков, и при этом был по-своему умен. Наследнику австро-венгерского престола было известно, что популярность господина Новикова среди русского простонародья превышала таковую у канцлера Одинцова и брата царицы, уступая только народной любви к самой Матушке Отечества. Мало продумать умную и сложную политику, ставящую в тупик всех соседних государей – надо иметь кого-то, способного воодушевить народ на сверхусилие, а иначе умная политика может не успеть дать плоды.

– Итак, друг мой, – сказал Михаил Францу Фердинанду, когда собеседники остались наедине, – рассказывайте, какая нужда заставила вас искать нашего общества. А то сестрица Ольга в своем письме ничего об этом не пишет.

– Понимаете, Михель, – немного смущаясь, сказал тот, – мы с кайзером Вильгельмом заключили с вашей сестрой своего рода соглашение о прекращении враждебности. Но так как на Балканах действующих лиц больше, чем два, то, добившись успеха в Петербурге, я должен был самостоятельно провести переговоры с вами и с вашей очаровательной супругой, с недавних пор ставшей сербской королевой.

Болгарский царь и российский князь-консорт ошарашенно переглянулись. Вечер явно переставал быть томным.

– А теперь, любезный, – несколько раздраженно сказал князь-консорт, – пожалуйста, объяснитесь, что за соглашение с вами и германским кайзером заключила моя супруга, ведь мы с Михаилом об этом ничего не знаем. И кстати, почему именно с вами, а не с императором Францем-Иосифом – через австрийского посла или какого-либо еще законного представителя. Ведь, пока жив этот злобный старик, вы в австрийской политической телеге что-то вроде пятого колеса. Запаска, которая, быть может, понадобится, а быть может, и нет…

Франц Фердинанд от этой вспышки даже немного опешил, подумав, что не зря русская аристократия прозвала этого человека Викингом. Так же откровенно, невзирая на лица, он говорит и с русской высшей аристократией, включая Великих князей – и те это терпят, потому что всех, кому не нравятся манеры ее супруга, российская императрица сразу же рассовала по глухим дырам своей империи. А вот бывшему Великому князю, а ныне болгарскому царю, его зять откровенно нравится. Стоит, лыбится во все свои тридцать шесть зубов, потому что и сам такой.

– Понимаете, господин Новиков, – немного неуверенно произнес Франц Фердинанд, – после того как ваша супруга вместе с британским королем и французским президентом подписали Брестские соглашения, для Германии сложилась определенная ситуация безысходности. Неважно, по какой причине начнется большая общеевропейская война и кто сделает в ней первый выстрел – в итоге проигравшей неизбежно окажется Германия. А тут еще вы, готовящиеся к будущим сражениям даже не как к обычной войне, а как какому-то ужасному стихийному бедствию, вроде падения на землю огромной кометы. Никто не отрицает, что вы, пришельцы из будущего, знаете значительно больше простых смертных, и если для минимизации своих потерь вы предпринимаете столь титанические усилия, то грядущая война должна оказаться очень продолжительной и воистину ужасной. Наличие у вас, господин Новиков, организационных талантов никто не отрицает, как и того, что все они сейчас направлены только на подготовку войны с Германской империей. При этом кайзера Вильгельма крайне встревожило, что он может оказаться втянут в войну даже против своей воли – только потому, что на моего престарелого дядю, австро-венгерского императора нападет антирусский или антисербский каприз… Поэтому он решил потребовать от моего дяди добровольно оставить свой трон, прямо сейчас передав его наследнику и доживать остаток жизни, сколько ни отведет ему Господь, безвредным старым чудаком. В противном случае Германия не станет продлевать договор о Двойственном союзе, и вы, участники Балканского альянса, сможете сделать с моим дядей и его империей все что захотите…

Болгарский царь и русский князь-консорт снова переглянулись.

– А теперь, друг мой, – уже намного спокойнее сказал Михаил, – поведайте нам подробности того, что будет, если ваш дядя не поддастся на шантаж кайзера Вильгельма и не передаст трон в ваши руки, а вместо того бросит свою империю в войну против Сербии и России без всякого повода и причины. Ему-то все равно в ближайшем времени умирать, зато тогда в дураках останется и кайзер Вильгельм, и вы, мой дорогой друг, и все те, кто рассчитывал осуществить европейское переустройство без большого пролития крови.

Франц Фердинанд пожал плечами и сказал:

– Действительно, существует опасность, что мой дядя, оказавшись перед неприемлемым выбором, объявит Сербии и Черногории превентивную войну. Но тогда в нынешней военно-политической ситуации против него будет весь австрийский имперский генералитет. Венгры в душе до сих пор остаются дикарями, и способны по приказу своего короля пойти на ненужную самоубийственную войну, а вот мы, австрийцы, для этого мыслим слишком рационально. Мне бы очень этого не хотелось, но если мой дядя отдаст приказ напасть на Сербию и Черногорию, невзирая на то, что между нашими странами сейчас нет конфликта, то с ним может случиться апоплексический удар, как говорят у вас, у русских, табакеркой. Начальник имперского генштаба Франц Конрад фон Хётцендорф – это не только мой протеже, но еще и весьма разумный человек. Воевать с союзом Сербии, Черногории и даже Болгарии он будет, но бросит карты, если к балканским славянским государствам присоединится Россия. Ничего личного для него в этом нет, только государственные интересы.

– Ну хорошо, мой друг, – согласился Михаил, – должен признать, что на месте дяди Вилли после решений Брестской конференции я тоже чувствовал бы себя крайне неуютно. И в прежней конфигурации шансов на победу Центральных держав не было совершенно, но конструкция выстроенная Павлом Павловичем проявила эту безнадежность, как изображение на дагерротипе. А теперь поведайте нам, что вы собираетесь делать, став австро-венгерским императором – неважно, как это произойдет: через добровольную отставку вашего дяди или через «апоплексический» удар.

– Во-первых, – сказал Франц Фердинанд, – я понимаю, что я последний император Австро-Венгрии, и других уже не будет. У меня был план реформ нашей империи, но господин Одинцов на пальцах доказал мне, что выполнить его попросту невозможно – по причине непреодолимого запаздывания лет на двадцать. Но даже если бы мы начали предпринимать эти меры в начале восьмидесятых годов, успех был бы неочевиден. Поэтому за время своего правления я должен подготовить Австро-Венгерскую империю к цивилизованному разводу, чтобы Богемия, Венгрия и Хорватия стали независимыми государствами, в которых будут править мои дети, а Австрия добровольно, на правах отдельной короны, присоединилась к Германской империи. Но перед этим русская императрица поставила передо мной условие, чтобы земли, на которых сербы составляют большую часть населения, были присоединены к территории Сербии. Случится это должно за счет Боснии и Герцеговины, права на которые оказываются утраченными после аннулирования решений Берлинского конгресса. Возвращая эту территорию в состав Сербии, я планирую разменять хорватские земли с сербским населением на те районы Боснии, где проживают преимущественно хорваты. В общем, это получается даже приращение, и хорватское общество должно принять такой размен спокойно.

– Весьма разумный план, – согласился Михаил, – узнаю свою любимую сестрицу и ее канцлера. Главное – не смешивать хорватов и сербов в одном государстве, потому что, несмотря на сходство этих народов между собой, ничего хорошего из такой комбинации не получится.

– Тут есть еще одна проблема, – со вздохом произнес Франц Фердинанд, – венгерская правящая камарилья, которая в последнее время возомнила о себе черт знает что и с большим пренебрежением относится даже к моему дяде, считает Хорватию и заселенные сербами земли Воеводины своей неотъемлемой собственностью. Поэтому в случае претворения в жизнь описанной выше программы венгерская верхушка способна учинить еще один мятеж, подобный мятежу тысяча восемьсот сорок восьмого года. И, более того, этот мятеж, скорее всего, случится сразу после того, как я лично коронуюсь в Аграме и приму из рук Сабора и тамошнего архиепископа титул хорватского короля, никак не связанный с титулом короля венгерского.

– Вы хотите, чтобы мы, так же, как и шестьдесят лет назад, помогли вам подавить мятеж венгерских гонведов? – иронически усмехнувшись, произнес русский князь-консорт. – Не слишком ли это большая плата за ваши, так сказать, благие пожелания?

– То же самое мне сказала и ваша государыня, – вздохнул Франц Фердинанд. – Мол, русская императорская армия ни при каких условиях не будет принимать участия в подавлении венгерского мятежа, поскольку это наше внутреннее дело. Мы капризных деток в Будапеште разбаловали, нам их и усмирять. В крайнем случае рекомендовано позвать на помощь германского кайзера – мол, усмирительные акции в исполнении его армии настолько страшны, что бунтовщикам лучше будет самостоятельно повеситься на шнурках своих ботинок. Но в случае такого мятежа мы бы хотели иметь благожелательный дружественный нейтралитет со стороны всех окрестных государств, а не только со стороны Германской и Российской империй… Ведь очень важно, чтобы никто не кинулся завоевывать наши земли, в то время как мы заняты успокоением внутренних неустройств. Единственная территория, где я бы приветствовал иностранное вмешательство – это Банат и Воеводина, имеющие преимущественно не венгерское, а сербское население. Пусть сербская армия возьмет эти земли, подавляя мятеж гонведов, а я потом, по итогам подписания мирного соглашения между Сербией и Венгрией, как король последней, уступлю их вашей супруге в вечное владение.

– Болгарии ваши земли не нужны, – сказал царь Михаил Четвертый, – нам Австро-Венгрия ничего не задолжала. Что касается государства моей супруги, то оно совершенно самостоятельно и независимо от Болгарского царства, и договариваться с королевой Еленой Карагеоргиевич и ее премьер-министром Владаном Джорджевичем вам придется самостоятельно. Я могу только написать вам рекомендательное письмо. Удара в спину в такой ситуации вы могли опасаться только от румын, больших любителей тащить чужие куски с праздничного стола, но эту буйную вольницу сейчас придавил сапог русского солдата.

– Кстати, – сказал русский князь-консорт, – раскройте, пожалуйста, секрет, что заставляет вас с таким рвением и даже азартом демонтировать территорию собственной империи?

– Ну как вам сказать, господин Новиков… – пожал плечами Франц Фердинанд, – во-первых – потому что между этими землями и в самом деле нет никакой высшей связи, заставляющей их оставаться вместе, за исключением правящей династии Габсбургов, которая находится на грани вымирания, ведь мои дети уже носят фамилию Гогенберги. И чем дальше развивается история, тем сильнее становятся силы, раздирающие на части Двуединую монархию, а внутренние связи, напротив, ослабевают. Чтобы обветшавший дом не обрушился на головы жильцов, его лучше заблаговременно разобрать, заранее расселив обитателей по новым квартирам. Во-вторых – горячим сторонником этого плана является кайзер Вильгельм, жаждущий, чтобы из-под его зада поскорее убрали начиненную тротилом бомбу. Если бы я не согласился на хитрый план господина Одинцова, то потерял бы поддержку со стороны Германии, после чего ваша супруга приказала бы вам, господин Новиков, в ускоренном порядке разобрать Австро-Венгрию на запчасти, невзирая на дополнительные издержки. Константинополь и все прочее – наглядный пример того, как это бывает. При этом богемский, венгерский и хорватский троны уплыли бы на сторону, и мои дети остались бы обыкновенными обывателями.

– Ну что же, – сухо кивнул русский князь-консорт, – позиция вполне понятная и достойная уважения. А ты что скажешь, Михаил?

– То же, что и раньше, Александр Владимирович, – пожал плечами болгарский царь, – очень хочется надеяться, что нам, болгарам, не придется влезать во внутренний австро-венгро-хорватский конфликт. Я считаю, что этим делом по большей части должно заниматься королевство моей супруги. А у нас и здесь дел достаточно. Но если случится что-нибудь неприятное, то болгарская армия встанет в одном строю рядом с сербской – и тогда кто не спрятался, я не виноват.

25 августа 1907 года, полдень, Афины, королевский дворец, рабочий кабинет короля Георга Первого.

Присутствуют:

король эллинов – Георг Первый Глюксбург;

наследный принц Константин;

премьер-министр и военный министр Георгиос Феотокис;

министр иностранных дел Александрос Скоузес;

главнокомандующий греческой армией на случай войны генерал-лейтенант Константинос Смоленскис.

В последнее время власть имущие в Афинах начали чувствовать себя все более неуютно. Все началось, пожалуй, в тот момент, когда стало известно о сватовстве Великого князя Михаила к сербской принцессе Елене, и вслед за этим в Болгарии случилась абдикция князя Фердинанда. Это был ясный знак того, что Россия вышла из внутренней изоляции и стала вмешиваться в события на Балканах, в силу чего поблизости от Греции стал завязываться новый политический узел, усиливающий ее возможных конкурентов. И в то же время русская императрица, люди которой явно стояли за всеми этими событиями, не проявила никакого интереса к Афинам и не пригласила греческое государство к участию в создаваемом ею Балканском союзе.

Последним штрихом в складывающейся политической картине было избрание на болгарский трон русского принца Михаила Романова. Ради этого события великому Народному Собранию даже пришлось немного подправить Тырновскую конституцию (прежде разрешалось избирать на трон только принцев из европейских династий), но запах вкусного был настолько соблазнителен (независимость и отмена решений Берлинского конгресса) что болгарские депутаты оказались готовы почти на все. Они даже закрыли глаза на то, что победивший кандидат уже был женат на сербской принцессе (а ведь с этой страной у болгар отношения были весьма натянуты из-за спора по поводу принадлежности Пирота и окрестностей).

Дальше события буквально понеслись вскачь. На своей коронации русский принц, опираясь на то, что решения Берлинского конгресса уже были признаны ничтожными, объявил Болгарию независимым царством и предъявил Османской империи территориальные претензии, в том числе и на земли Македонии, которую в Афинах уже считали будущей греческой провинцией. А как же иначе – ведь это древняя родина знаменитого греческого героя Александра Македонского. Турецкий султан пошел на дерзкого войной, но и болгарская армия оказалась на две головы выше греческой, да и русская императрица прислала на помощь брату войско, которого хватило бы, чтобы прихлопнуть две Турции. В результате стремительной и крайне ожесточенной кампании, которой руководили болгарский царь Михаил и русский князь-консорт, османская армия оказалась разгромлена, Константинополь взят штурмом, династия Османидов погибла в полном составе, а Оттоманская Порта прекратила свое существование.

И тут же стало известно, что все бывшие земли Византии с преимущественно христианским населением, которые удалось отвоевать русской армии, императрица Ольга повелела включить в свое государство, назвав эти территории Константинопольско-Босфорским генерал-губернаторством. А вот это уже был плевок в душу греческим Глюксбургам. Какие же они теперь король и королева эллинов, если греков (то есть эллинов) на подвластных русской царице территориях живет даже больше, чем в самой Греции? А в Македонии продолжается наступление болгарской армии: под шум, доносящийся со стороны Проливов, она взяла Битолу, Гевгелию, Драму, Кавалу – и с двух сторон, с севера и востока, неумолимо приближается к Салоникам, которые пока занимают дезориентированные и деморализованные остатки турецкой армии. При этом регулярные болгарские части по пути не только пленяют и уничтожают растрепанные и почти неуправляемые банды башибузуков, в которые после краха их государства превратился турецкий редиф, но и охотятся за отрядами греческих «борцов за Македонию» – македономахов – задолго до Гитлера и украинских фашистов взявших на вооружение метод этнических чисток.

Следующее, вполне вероятное решение русской царицы после захвата Проливов – полное поглощение Российской империей всего наследства древней Византии, включая территорию нынешней Греции. Государство императрицы Ольги сейчас на пике своего могущества, а двуглавый орел является символом обоих государств, прошлого и нынешнего. До этого момента всего несколько шагов – признание правопреемства по отношению к Византии, послание из Петербурга греческому королевскому семейству в стиле «Иду на вы» и появление в виду Пирея русского Черноморского флота при армаде десантных пароходов, на которые будет погружен лейб-гвардейский корпус морской пехоты. И ведь в Греции найдется немало людей, которые будут этому даже рады, ибо при новой царице Россия превратилась в кипящее энергией быстро развивающееся государство – никакого сравнения с нищей и слабосильной Грецией.

И в то же время греческие Глюксбурги связаны с династией Романовых множеством семейный нитей. Король эллинов, родной брат вдовствующей императрицы Марии Федоровны, приходится русской императрице и новому болгарскому царю дядей по матери; королева эллинов для них является двоюродной тетей, покойная дочь греческой королевской семьи при жизни была замужем за Великим князем Павлом Александровичем, а ее сын Николай женился на Великой княжне Елене Владимировне, а еще одна дочь Мария вышла замуж за Великого князя Георгия Михайловича. И в то же время известно, что для русской императрицы вся эта семейная паутина не значит ровным счетом ничего. Если потребуют интересы невероятно разросшегося российского государства, греческие родственники будут вбиты в пыль точно так же, как и уже исчезнувшая в небытие династия потомков султана Османа. Ну разве что их не будут убивать физически, а всего лишь отстранят от престола – однако королевской фамилией эта ветвь Глюксбургов быть перестанет.

И вот из Софии только что пришла еще одна новость. Болгарский царь Михаил заявил о желании включить в состав своего государства Салоники (по Сан-Стефанскому договору этот город в состав Болгарии не входил), а русский князь-консорт его претензии поддержал, заявив, что в случае, если кто-то попытается оспорить новые границы Болгарии, русская армия встанет плечом к плечу с болгарской. И никакой надежды на поддержку Греции великими державами. Когда греки попытались попросить заступничества у Великобритании, своего старого друга и покровителя, британский министр иностранных дел сэр Эдуард Грей, озабоченный исключительно германским вопросом, приподняв одну бровь, задал греческому послу только один вопрос: «А где, черт возьми, находится эта ваша Греция?».

И сейчас министр иностранных дел Александрос Скоузес докладывает собравшимся в рабочем кабинете короля:

– По этому вопросу мы не могли найти взаимопонимания ни в Париже, ни в Лондоне, ни даже в Берлине, а в остальных европейских столицах после краха Оттоманской Порты нам могут только сочувствовать. Все европейские государства первой величины озабочены исключительно своими взаимоотношениями, укладывающимися в рамки экзистенциального конфликта между Россией, Великобританией и Францией, подписавшими Брестские соглашения, и Центральными державами. Греции нет места в этой грядущей схватке гигантов, разве что она выберет сторону, на которой будет сражаться, и заключит соответствующие соглашения.

– Наша греческая армия в Европе не равна никому, – сказал генерал-лейтенант Константинос Смоленскис, тряся пышным красным плюмажем на генеральской каске, – Десять лет назад мы потерпели разгромное поражение от турок, и только давление Великих Держав на Стамбул спасло тогда нашу страну от ужасного унижения лицезреть свою сожженную и разграбленную столицу. Я знаю, что некоторые сейчас храбрятся и размахивают саблями, хотя они же показали свою полную непригодность на полях сражений. Но – нет, нет и еще раз нет. В войну с Россией или с кем-нибудь еще мы можем вступить, только радикально усилив нашу армию, и только в составе большой коалиции, где будем далеко не самым главным партнером. И только тогда, может быть, с барского стола нам упадет какой-нибудь кусок. А пока такой коалиции нет, нам следует привлекать к себе как можно меньше внимания, и, может быть, тогда судьба будет к нам милостива.

Наследный принц Константин – воинственный как бабуин и такой же глупый – понял, в чей огород полетел смачный плевок генерала Смоленскиса. Это он десять лет назад командовал греческой армией в сражениях злосчастной греко-турецкой войны, проиграл все битвы и показал свою полную непригодность для армейского командования. Но раньше наследного принца заговорил премьер-министр Георгиос Феотокис, совмещавший этот пост с обязанностями военного министра – весьма осторожный господин, всю свою карьеру опасавшийся идти на обострение и предпочитавший действовать тихой сапой. Он, так же, как и другие разумные люди, обремененные хоть каким-нибудь количеством серого вещества, понимал, что в силу особенности своего происхождения «из того, что было» Греция не равна никому из своих соседей, и исчезнуть с европейской карты может также легко, как и возникла.

– Я согласен с генералом Смоленскисом, – сказал господин Феотокис, – вступать в прямой конфликт с Российской империей из-за Македонии, Салоник, Смирны или даже Константинополя для нас сейчас смертельно опасно. Русская императрица не испытывает по отношению к Греческому королевству ни малейшего уважения и пиетета, считая нас, несмотря на почти восемьдесят лет существования, несостоявшимся государством, до сих пор находящимся на внешнем управлении – а потому без малейшего колебания отдаст приказ уничтожить нас точно так же, как уже была уничтожена Османская империя. И вы даже знаете, кто будет выполнять этот приказ… Поэтому во избежание бессмысленных потерь отряды борцов за Македонию необходимо отозвать на греческую территорию, а иначе все они там будут перебиты без всякой пользы.

Наследный принц Константин уже раскрыл было рот, чтобы вставить свои пять копеек возмущения, но отец посмотрел на него тяжелым взглядом, заставившим наследника в буквальном смысле сесть на попу.

С мрачным видом король эллинов произнес:

– Недавно я получил от русской императрицы конфиденциальное письмо, содержащее весьма неприятные для меня, но вполне достоверные сведения. Пришельцы из будущего сообщили моей племяннице, что мой старший сын оказался болваном, бездельником и неудачником, проиграл все что мог и был дважды изгоняем с престола. Если дать ему волю, то он разрушит и пустит в распыл все, что я тут создавал на протяжении более чем сорока лет. Да и история с моим убийством фанатиком-анархистом в тех самых Салониках, завоевать которые рвется мой наследник, по мнению русской имперской безопасности, тоже пахнет весьма плохо. Но об этом мы поговорим отдельно. А сейчас я должен сказать, что полностью согласен с генералом Смоленскисом и господином Феотокисом. Греция не будет вступать в конфликт с русскими и болгарами из-за Македонии и Малой Азии, и с благодарностью примет в качестве утешительного приза из рук русской императрицы Эпир, а также право провести на Крите плебисцит по присоединению этого острова к территории Греции. Да будет так. Аминь.

Тишина явилась ответом греческому монарху: никто не посмел ему возразить, даже пока еще наследный принц Константин. Ибо авторитет у этого монарха был непререкаемый – не то что у последующих королей, да и большинство присутствующих были с ним согласны. Конфликтовать с державой, разломавшей Османскую империю будто ветхую халупу, было смертельно опасно, а эти люди еще хотели жить, причем жить хорошо.

26 августа 1907 года, 12:45. Санкт-Петербургская губерния, Гатчина, Большой дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

Когда стало ясно, что замысел с Ангорским эмиратом претерпел неудачу, императрица Ольга вызвала к себе… генерал-адъютанта Куропаткина, занимавшегося в военном ведомстве вопросами тылового снабжения и материального обеспечения. Там, где не надо было решать тактических и стратегических задач, этот человек был успешен и любим. Вот только на фронт его не стоило допускать, как бы он туда ни рвался. Дров наломает – до конца века печь топить хватит.

И вот о нем снова вспомнили – но не как о командующем на фронтах практически отгремевшей войны, а как о возможном наместнике Анатолии, Великой Армении и Леванта. У генерала Куропаткина уже имелся опыт управления Закаспийской областью (нынешняя Туркмения). И результаты были выше всяких похвал. За восемь лет с 1890 по 1898 годы Закаспийская область из пустынной страны, не имевшей ни дорог, ни городов, со слабыми зачатками торговли и промышленности, с разбойничающим кочевым населением, превратилась в быстро развивающуюся территорию. При непосредственном участии Куропаткина возникли русские школы, была проведена реформа судебной части, привлечены многочисленные поселенцы из Центральной России. А в нашей истории Куропаткину еще довелось поработать Туркестанским генерал-губернатором…

Но тут Туркестан пока обошелся без него, потому что там прекрасно справлялся генерал-лейтенант Субботич. А все потому, что донос, обвиняющий этого достойного администратора в неуместном либерализме, императрица переправила в СИБ с распоряжением «разобраться, кто это там такой умный, что доносы на хорошего человека пишет» (в нашей истории Николай II дал делу ход и отставил Субботича от должности). Но на этот раз эсбисты, выполняя поручение императрицы, во всем разобрались: работа у них такая – разбираться. И в результате выяснилось, что это даже не чья-то злая частная инициатива, а работа турецкой разведки, которой было желательно, чтобы на посту туркестанского генерал-губернатора сидел персонаж, раздражающий аборигенов непониманием местного менталитета и связанными с этим непониманием идиотскими распоряжениями и запретами. А иначе как потом турецкой агентуре поднимать в Туркестане «национально-освободительное» восстание против русской власти?

В итоге, перебрав еще несколько кандидатур (тот же Субботич был необходим на своем месте в Ташкенте), канцлер и императрица решили побеседовать с Куропаткиным. И тот воспринял вызов в Гатчину с трепетом, ибо откровенно трусил в присутствии как пришельцев из будущего, так и самой императрицы и ее брата, потому что все они не укладывались в привычные для него шаблоны. Вот и сейчас этот человек – такой непробиваемо важный, когда имеет дело с людьми, меньшими по чину, или подчиненными – потеет и испуганно косит глазом то на канцлера Одинцова, то на императрицу Ольгу, то на стоящую за спиной государыни первую статс-даму Дарью Михайловну. А ведь те и не собирались его пугать. Но как не выкинуть слов из песни, так генералу Куропаткину не забыть того момента, когда в его начальственный кабинет в Мукдене в сопровождении своих миньонов ворвался Великий князь Михаил и, объятый благородным гневом, разве что не надавал командующему Манчжурской армией по заспанной морде. А тот и не понимал, за что. И до сих пор до конца не понимает.

А императрица посмотрела на то жалкое зрелище, которое представлял в тот момент Куропаткин, и со вздохом сказала:

– Расслабьтесь Алексей Николаевич, честное слово, я не кусаюсь. И мой канцлер тоже, ну разве что иногда. А Сашка, хоть его сейчас тут нет, так и вообще ангел во плоти. В любом случае, вас звали сюда не потому, что в чем-то провинились, а потому, что у нас для вас есть новое назначение. Правда, оно не такое спокойное, как прежнее, но мой канцлер, например, уверен, что вы с ним справитесь…

– Ваше Императорское Величество, – поднял голову Куропаткин, порозовев лицом, – а позвольте узнать, какое именно дело вы намерены мне поручить?

– Мы, – с величественным видом произнесла императрица Ольга, – намерены назначить Вас нашим Наместником Анатолии, Великой Армении и Леванта…

– Анатолии и Леванта? – недоумевающе переспросил Куропаткин.

– Первоначально у нас был план организовать в центральной Анатолии ангорский эмират, назначив эмиром кого-нибудь из наиболее вменяемых потомков султана Османа, – сказал канцлер Одинцов, – но эта идея рассеялась в воздухе вместе с вонючим мелинитовым дымом после взрыва Семибашенного замка. Погибших там женщин и детей, конечно, жалко, но это не мы придумали взять их в заложники и посадить на минный фугас, чтобы в случае неудачи разом лишить нас всех возможных контрагентов при подписании мирного договора. Зато теперь у нас развязаны руки для того, чтобы поступить с бывшими турецкими землями как должно, а не как обычно…

– Да, вот именно, Алексей Николаевич – как должно, – с нажимом произнесла императрица, пододвигая Куропаткину какую-то бумагу. – Вот, читайте…

Тот сунул руку во внутренний карман мундира, достал оттуда черепаховый футляр, извлек из него очки и, водрузив их на нос, начал читать:

«Высочайший манифест Великой императрицы Ольги Второй о принятии Константинополя, Анатолии, Великой Армении, Леванта и Святой земли Палестины под Державу Российскую, 1907 год, 27 число августа месяца.

Божиею проспешествующею Милостию

Мы, Ольга Вторая, Императрица и Самодержица Всероссийская, Московская, Киевская, Владимирская, Новгородская, царица Казанская, царица Астраханская, царица Сибирская, царица Херсонеса Таврического, государыня Псковская и великая княгиня Смоленская, княгиня Эстляндская, Лифляндская, Корельская, Тверская, Югорская, Пермская, Вятская, Булгарская и иных; государыня и великая княгиня нова-города Низовския земли, Черниговская, Рязанская, Полоцкая, Ростовская, Ярославская, Белоозерская, Удорская, Обдорская, Кондийская, Витебская, Мстиславская и всея северных стран повелительница, и Иверския земли, Карталинских и Грузинских царей и Кабардинския земли, черкасских и горских князей и иных наследная государыня и обладательница:

В прошедшую с Портой Оттоманской войну, силы и победы оружия НАШЕГО дали НАМ полное право объявить Российскую империю полноправным наследником и продолжателем погибшей Византийской империи, и, приняв на себя титул царицы Константинопольской, передать его преемникам престола НАШЕГО, а побежденную Оттоманскую Порту по праву победителя объявить низвергнутой и павшей в прах.

И для того, по долгу предлежащего НАМ попечения о благе и величии Отечества, стараясь пользу и безопасность его утвердить, как равно полагая средством, навсегда отдаляющим неприятные причины, возмущающие вечный мир между Всероссийской империей и соседними народами, который МЫ навсегда сохранить искренно желаем, а также в удовлетворение убытков наших, решились мы взять под державу нашу град Константинополь с окрестностями, Анатолию, Великую Армению, Левант и Святую Землю Палестины.

Возвещая жителям тех мест силою сего НАШЕГО Императорского Манифеста таковую бытия их перемену, обещаем свято и непоколебимо за СЕБЯ и преемников престола НАШЕГО, содержать их наравне с природными НАШИМИ подданными, охранять и защищать их лица, имущество, храмы и природную веру, коей свободно отправление со всеми законными обрядами пребудет неприкосновенно, и дозволить напоследок каждому из них состоянию все те преимущества, каковыми таковое в России пользуется;

напротив чего от благодарности новых НАШИХ подданных требуем и ожидаем МЫ, что они в счастливом своем презрении из мятежа и неустройства в мир, тишину и порядок законный потщатся верностию, усердием и благонравием уподобиться древним НАШИМ подданным и заслуживать наравне с ними монаршую НАШУ милость и щедроту.

Подписано собственноручно ОЛЬГА

Дан в престольном Нашем граде Святого Петра, августа 27 дня от Рождества Христова 1907, а государствования Нашего в третье лето.»

Дочитав Манифест, Куропаткин так же не спеша убрал очки, широко перекрестился и, трижды прочитав «Отче наш», со слезами на глазах сказал:

– Благодарю вас, государыня-императрица Ольга Александровна, за честь и доверие, проявленное к старику. А я-то уж думал, что моя опала в ваших глазах будет вечной. Сделаю все, что смогу, к вящей славе нашего Отечества и Вашего Императорского Величества. И вас, господин Одинцов, а также отсутствующего здесь господина Новикова, я тоже особо благодарю за то, что помогли государыне Ольге железной рукой взнуздать Россию и вздеть ее на дыбы, чтобы само имя русское честно и гордо поднялось на недосягаемую высоту. Мы, здешние люди, прости Господи, так не смогли бы. А сейчас мне и сладко, и страшно, как перед боем, не опозориться бы вновь. Вы уж простите старика, если что…

– Да не опозоритесь вы, Алексей Николаевич, не переживайте, – успокоительным, почти ласковым тоном произнесла императрица, – сия работа как раз по вашим талантам. Те качества, которые сделали вас очень плохим командующим фронтом, наиболее подходят для службы нашим Наместником в столь непростом краю. Управляйте с разумной осторожностью, никуда не спеша и в то же время не опаздывая, и помните, что, помимо магометан, законные права которых вы и в самом деле должны охранять, на вверенных вашему попечению землях проживают христиане, при прежних турецких властях изрядно стесненные во всех проявлениях своей жизни. Именно они, наследники древнего византийского народа, не предавшие веры своих предков, должны сделаться главной вашей опорой и предметом заботы. И в тоже время я не одобрю никакого насилия – как магометан против христиан, так и наоборот. Задача у вас будет как у Одессея – пройти между Сциллой и Харибдой. В тех местностях, где магометанские фанатики устраивали убийства и погромы христианского населения, все виновные в этом должны быть изобличены, судимы военно-полевым судом и повешены на древе. Понимаете? Никакого Нашего прощения насильникам и убийцам быть не может…

– Я все понимаю, Ваше Императорское Величество, – сказал изрядно подуспокоившийся Куропаткин, – и, как уже говорил, приложу к исполнению Вашей воли все возможные усилия…

– Тогда, Алексей Николаевич, – сказала императрица, – сейчас вы возвращайтесь к себе на службу и, передав дела своему заместителю, выезжайте в Константинополь. Там мой Сашка окончательно введет вас в курс дела и передаст под ваше командование воинские силы, предназначенные для силовой поддержки. А теперь ступайте. Надеюсь в дальнейшем услышать о вас только хорошее.

Когда генерал Куропаткин вышел, императрица вздохнула, и, немного расслабившись, сказала:

– Ну, вот и все, Павел Павлович, этот вопрос решен. Теперь осталось найти только генерал-губернатора Константинопольского, а в перспективе еще и Палестинского. Но все же – как это вы так обмишулились с потомками султана Османа, ведь изначально мы не планировали брать на себя эдакую обузу как Анатолия, планируя ограничиться объеданием турецкого пирога со стороны мягких краев?

Канцлер Одинцов пожал плечами.

– Ну кто мог знать, что после либерального переворота в Османской империи случится младотурецкий, и, поскольку ни один из кандидатов в султаны добровольно не захочет садиться на трон, всех потомков султана Османа запрут в заминированном Семибашенном замке? – сказал он. – Идти на попятный в такой ситуации было негоже с моральной точки зрения, да и бесполезно. Требования младотурок росли бы как снежный ком, и в итоге операция затянусь бы и жертв стало бы даже больше.

– Я это понимаю, – сказала Ольга, – поэтому не ругаю вас, а просто размышляю вслух. Мы тут предполагаем, строим планы, а как оно будет на самом деле – Бог знает. И вообще, вся эта операция планировалась только через год, но вот у князя Фердинанда сыграло ретивое: отрекся он не только за себя, но и за сыновей – и понеслась телега по ухабам. Единственное, что мы можем сделать со всем этим, это уменьшить вероятность плохих сценариев, а хороших – увеличить. Кстати, должна вам сказать, что получила письмо от своего дяди, греческого короля Георга. Он пишет, что нам не стоит ждать с его стороны каких-либо поползновений в сторону Македонии или даже просто Салоник. Греческое государство в его лице с благодарностью примет из наших рук Эпир, а также возможность провести референдум на Крите.

– Ваш дядя хороший человек и способный управленец, – ответил канцлер Одинцов, – да только вот наследник у него хуже некуда. Я опасаюсь, что греческий король Георг Первый умрет насильственной смертью, не дожидаясь тринадцатого года, вследствие чего мы можем заиметь те самые неприятности, которых хотим избежать.

– Возможно, Павел Павлович, вы и правы, – согласилась со своим канцлером Ольга, – и именно поэтому я пока не отзываю Сашку вместе с его корпусом из Проливов. Мой двоюродный брат Константин вспыльчив и нетерпелив как настоящий грек, а потому, если что и произойдет, то случится это в ближайшее время. По-иному эти буйные и необузданные люди не могут. Дополнительно я напишу моему дяде, чтобы он как можно скорее вызвал своего второго сына Георга в Афины из Парижа, одновременно отставив Константина от наследования престола. В противном случае последствия могут быть непредсказуемыми.

– В свою очередь я нацелю на выполнение этой задачи людей господина Баева, – сказал канцлер Одинцов. – Если заговор существует, то его главарей следует упредить, а последствия их деятельности минимизировать. Но только Игорю Михайловичу понадобится ваше разрешение в самом крайнем случае ликвидировать принца Константина как врага Российского государства.

– Такое разрешение я смогу дать только в том случае, если будет доказано, что Константин замешан в покушении на своего отца, – сказала императрица Ольга, – и даже, более того, если дядя Георг к тому моменту будет уже мертв или смертельно ранен. Тогда наши агенты будут иметь право, как это у вас говорят, «мочить» принца Константина, не подбирая для того соответствующий сортир. И формальное отрешение от наследования престола тут важнее всего, ибо если отставленный от наследства принц попытается влезть на трон после насильственной смерти отца, одно это может считаться неопровержимым доказательством его участия в заговоре, причем не на последних ролях.

27 августа 1907 года, полдень, Афины, королевский дворец, рабочий кабинет короля Георга Первого.

Присутствуют:

король эллинов – Георг Первый Глюксбург Греческий и Датский;

королева эллинов – Ольга Константиновна, в девичестве Великая княжна Романова.

наследный принц Константин;

Семейный разговор короля и королевы эллинов со своим наследником проходил без присутствия посторонних лиц, а потому король имел возможность высказать своему неудавшемуся чаду все, что он о нем думает. С другой стороны, эта сцена ужасно расстраивала королеву – ведь, каким бы болваном ни был ее старший сын, она все равно будет любить его так, как мать любит свое чадо. Поэтому предстоящий разговор с сыном был настолько неприятен для королевской четы, что король и королева насколько возможно оттягивали окончательное решение вопроса с престолонаследием, и сделать это их побудила только шифрованная телеграмма их русской царственной племянницы, настоятельно потребовавшей расставить, наконец, все точки над «и». А значит, положение более чем серьезное – с русской императрицей не шутят. У этой совсем молодой еще женщины повадки как у акулы: стремительная атака – и смертельный укус. Мало кто может похвастаться тем, что стал ее врагом и остался в живых. А Константин, в силу особенностей своей личности, как раз и втягивал греческое королевское семейство во вражду с Российской империей.

И дело было даже не в том, что Константин был женат на родной сестре императора Вильгельма и в силу того имел глубокие прогерманские убеждения (а может, и наоборот). Эпоха действенной брачной дипломатии, когда политику определяли родственные связи между монархами, давно прошла. Мало ли кто на ком женат… Политику государств в двадцатом веке определяют торговые связи, территориальные претензии, стремления разделенных народов к воссоединению, а также схватка так называемых Великих держав за мировое господство.

В начале двадцатого века таких великих держав на планете Земля насчитывалось всего-то семь штук. На вершине этой славной кучи-малы – Великобритания, над колониями которой никогда не заходит солнце, во втором слое – Германия и Россия, еще совсем недавно серьезно намеревавшиеся стащить наглого Джона Буля с его пенька и хорошенько отлупить; в самом же низу лежат обессиленные Франция, Австро-Венгрия и уже покойная Турция. Североамериканские Соединенные Штаты пока стоят в сторонке, выбирая момент для вступления в схватку. Пока что они доминируют в Новом Свете, но в головах у вашингтонских политиков уже бродят опасные мысли, за которые русский канцлер Одинцов готов гвоздить их ядерной дубиной «Иркутска» (хотелки кайзера Вильгельма подвернулись весьма удачно).

Греция в этой стае первоклассных зубастых хищников не равна никому. Создали ее случайно, по капризу великих держав, и так же случайно, при очередном переделе сфер влияния, могут смахнуть с карты Европы с той же легкостью, с какой нарисовали. Но это осознают только король и королева эллинов, а вот до виновника «торжества» эта мысль никак не доходит. В нашем прошлом два наследных принца, облеченные доверием своих отцов – Александр в Сербии и Константин в Греции – сговорились разделить Македонию на двоих, оставив в дураках третьего участника Балканского Альянса – болгарского царя Фердинанда. И мир тут другой, и год далеко не тринадцатый, и Михаил Романов – отнюдь не Фердинанд Кобург-Готский, и сербский принц Александр исчез с политического горизонта, и сама Греция вне схватки за османское наследство… а Константин как паровоз прет по тем же рельсам, что и в нашем мире. При этом пропасть перед ним видна уже невооруженным глазом, но этот упрямый человек ничего не желает замечать.

– Сын мой, – с ледяной интонацией в голосе сказал король Георг, – я вынужден сказать тебе, что в интересах Греции тебя и твое потомство необходимо отрешить от наследования греческого престола.

– Но почему, отец?! – вскинув руки, воскликнул принц Константин. – За что ты караешь меня так жестоко? Неужели ты поверил всему тому, что написала тебе русская царица, эта известная врунья и обманщица? Разве заслуживает доверия женщина, вышедшая замуж за так называемого «великого цусимского князя новейшего происхождения» и с его помощью свергнувшая с престола родного брата?

Король, нахмурившись, с нажимом произнес:

– Русская императрица заняла престол при полном согласии своего брата, уставшего от бремени власти, и ты, сын, это знаешь. При всех остальных переворотах свергнутый монарх, если не бывал убит сразу, то не заживался на свете, но Николай, которому оставили корону Великого князя Финляндского, сейчас преспокойно живет с новой женой и дочерьми в Гельсингфорсе, горя при этом не зная. И еще никто – еще раз повторю, никто – не смог утверждать, что моя племянница его обманула или ввела в заблуждение, умолчав о чем-то важном.

– Но она, – принялся возражать принц Константин, не желая прямо называть русскую императрицу по имени, – женила своего брата на простолюдинке, которой сама же дала титул того же сомнительного свойства, что и у ее собственного мужа, будто в насмешку именуемого «князем-консортом»! И вообще, все, что нам говорят о России – сплошной обман: это нищая голодная страна, где чиновники поголовно воруют, а мужики пьют горькую…

– И разгром Турции, который мы наблюдали своими глазами, это тоже обман? – спросил король. – О том, что стало с Румынией, когда власти этой страны попытались перечить воле русской императрицы, я даже не буду упоминать, хочу лишь сказать, что в случае конфликта с Россией Греция продержится чуть дольше исключительно по причине удаленности от российской границы. А такой конфликт станет неизбежен, если ты, сын, продолжишь толкать нас в сторону Македонии. Тогда против нас будут все: и сербы, и болгары, и русские. Насколько я помню, десять лет назад наша армия не смогла оказать достойного сопротивления даже туркам, которых русские разгромили одним щелчком, и командовал греческими войсками тогда именно ты. Если бы не вмешательство великих держав, наш разгром был бы полным и окончательным, а Греция снова подпала бы под власть осман. Чтобы разгромить греческую армию, не понадобятся усилия всей Российской империи, достаточно будет одного только господина Новикова с его корпусом. Уж он – настоящий полководец и стратег, не то что мой драгоценный сынок, с треском проигравший в прошлой войне все сражения. Ты даже не догадываешься, как люто твою персону ненавидят в нашей армии. Против турок наши солдаты воевали хоть и не очень успешно (если так сложатся обстоятельства – они будут воевать против болгар или итальянцев), но никто не будет поднимать оружия против русских, окончательно разгромивших турок и объявивших себя наследниками Византии…

– Но, отец! – воскликнул принц Константин – и осекся, увидев, как потяжелело лицо короля.

– Я уже почти сорок лет твой отец! – рявкнул в ответ Георг Первый. – И теперь мне просто страшно оставлять тебе трон, потому что тогда ты уничтожишь страну, которую я строил всю свою жизнь. Сегодняшний разговор еще больше убедил меня в том, что ты полный болван, и даже, более того, опасный болван. Поэтому я немедленно отрешаю тебя от наследования престола и вызываю в Афины Георга. Все, решено! Теперь он будет наследником престола, а тебя… тебя даже консулом в Мексике нельзя назначить, ибо не дал тебе Господь ума и таланта.

– Маман! – воскликнул Константин, побледнев. – Да скажите же вы ему?!

– А что я должна сказать твоему отцу? – вскинула голову королева. – Что мой сын вырос глупцом и бездельником, которому нельзя поручить никакого дела. и уж тем более оставить в наследство трон? Или то, что это обстоятельство ранит меня до глубины души? Нет уж, я не хочу, чтобы меня на старости лет изгоняли из страны, которая стала мне второй родиной, только потому, что мой бестолковый сын перессорился тут со всеми…

– Маман, и ты во все это веришь? – всплеснул руками принц Константин. – Ведь все, что написала вам про меня русская императрица – это наглая ложь!

– Я в это верю, – с достоинством произнесла королева эллинов, – мою двоюродную племянницу можно называть жестокой, упрямой, фанатичной, безжалостной, суровой и так далее, но никто и никогда не ловил ее на лжи. Также никто и никогда не ловил на лжи ее супруга и прочих людей из ее окружения. Если они говорят, что это белое, а это черное, то им вполне можно верить. К тому же то, как ты себя сейчас ведешь, полностью подтверждает написанное в том письме. Увы, но нам с твоим отцом остается лишь сожалеть о том, что наш старший сын оказался самой большой нашей неудачей.

– Это так, – поддержал супругу король Георг, – а сейчас должен сказать, что разговор закончен. Мое решение окончательное, и возврата к прежнему уже быть не может. А ты, сын, можешь идти. Мы с твоей матерью видеть тебя не хотим.

Услышав это, принц Константин вскочил, махнул рукой и опрометью выбежал из отцовского кабинета. Едва он вышел, как его мать утерла невольную слезу: ей этот разговор дался очень нелегко.

27 августа 1907 года. 17:03. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти);

Первый лорд адмиралтейства – адмирал Джон Арбенотт Фишер (он же Джеки);

премьер-министр Его Величества сэр Генри Кемпбелл-Баннерман;

министр иностранных дел Великобритании Эдуард Грей.

С момента последней встречи короля и его верного клеврета адмирала Фишера прошла всего неделя, а мир за это время снова изменился. Манифест императрицы Ольги, объявившей Российскую Империю правопреемницей и продолжательницей дела древней Византии, громыхнул над Европой как удар молнии, заряженной немереными миллионами вольт. То, что изначально выглядело как затяжная локальная война, которая должна была отнять у России силы и время, вдруг обернулось сокрушительной победой, радикально улучшившей геополитические позиции Восточного Колосса. Поэтому на чай к королю был зван не только адмирал Фишер, но и престарелый премьер-министр Его Величества сэр Генри Кемпбелл-Баннерман, а также министр иностранных дел Эдуард Грей.

Если посмотреть одним глазом, то казалось, что джентльмены просто мирно пьют чай, а если глянуть другим – то можно было увидеть, что идет важное совещание короля со своими министрами.

– В принципе все верно, – пожевав губами, сказал Генри Кемпбелл-Баннерман, – русское государство почти с самого начала заявляло о себе как о продолжателе дела Константинопольских кесарей. Так что последнее решение вашей племянницы вполне логично и закономерно. И сама русская императрица, и ее советники много раз повторяли, что Черноморские Проливы и устранение турецкой державы нужны им не для того, чтобы угрожать другим государствам, а для обеспечения безопасности собственных территорий. Надо признать, что последние четыреста лет – с тех времен, как Османская империя обосновалась на Босфоре – она представляла непрерывную угрозу существованию российского государства…

– Как знать, стала бы Россия такой какая она есть, без этой борьбы с безжалостным азиатским хищником… – задумчиво произнес адмирал Фишер. – Европа, надо сказать, к выковыванию стального русского характера подключилась гораздо позже турок…

– Покойный султан Абдул-Гамид довел свою страну до крайней степени нищеты и маразма, – твердо сказал Эдуард Грей. – Но главное не в этом. В последние годы вместо традиционного союза с Великобританией Османская империя стала склоняться в сторону Центральных держав, что несло угрозу коренным интересам Великобритании. При прежнем правлении в России царя Николая «больной человек Европы» еще имел шансы продержаться десять-пятнадцать лет, но неистовая русская императрица новейшей выделки при первом удобном случае отправила его в могилу всего за несколько недель.

– Аминь, – сказал король, – но мы сейчас не на поминках. Скорбь моя при известии о падении Стамбула не длилась дольше тридцати секунд. В данный момент нам необходимо понять, какие практические выводы в нашей политике необходимо сделать после столь решительного шага моей царственной племянницы. Должен сказать, что знаком с этой особой лично, и думаю, что об эту стальную царицу обломала бы зубы даже моя маман, которая была одним из крупнейших хищников в Европе.

– Вывод первый, – сказал Эдуард Грей, – своей операцией на Балканах русские поставили в крайне невыгодное положение Австро-Венгерскую империю – так, что та оказалась с трех сторон охвачена враждебными ей силами. Тем самым они также существенно ухудшили положение Германии: после начала боевых действий та в кратчайшие сроки рискует остаться без своего последнего союзника, ибо Турцию и Италию русские изъяли из состава Центральных держав еще раньше… При этом мое ведомство получило уверения российского министерства иностранных дел в том, что русская императрица не претендует на земли Греции или какие-либо еще, до первого августа сего года не входящие в состав Османской империи. Исключениями из этого правила может быть только Румыния, судьба которой была предрешена еще до падения Стамбула и превращения его в Константинополь, а также тот вариант развития событий, при котором греки сами рискнут начать войну с Болгарией, оспаривая у той новообретенную провинцию Македония.

Король с сарказмом произнес:

– Вы сильно удивитесь, но мой племянник Уильям тоже понял, что после относительно успешного для него начала общеевропейской войны вместо победного марша немецких гренадер по Парижу с неизбежностью смены времен года случится марш русских солдат по вдребезги разбитому во время штурма Берлину. Конструкция антигерманского союза, которую мы соорудили в Бресте, проста, надежна и безотказна, как изделие доктора Гильотена, а события в Константинополе и, главное, в щебень разбитая тяжелыми орудиями крепость Андрианополя, показали, как такое можно проделать. В такие игры германский кайзер и его генералы играть не хотят категорически. Теперь у Уильяма новая идея: чтобы гарантировать в Европе вечный мир, он намерен присоединиться к Брестским соглашениям и принудить к тому же Австро-Венгерскую монархию, а добычу себе искать там, где его хищные устремления не пересекутся с интересами ни одной европейской державы…

От неожиданности Эдуард Грей на какое-то время потерял дар речи. Он с таким старанием собирал страны континента в антигерманский союз – и тем обиднее ему было видеть, что его труды пошли прахом и тевтонский зверь избежал расставленной ловушки.

– Ваше Королевское Величество! – вскричал он, когда прошел первый шок. – Но этого совершенно невозможно допустить! Если Германия отвертится от войны в ближайшем будущем, то довольно быстро она наберет такую мощь, что справиться с ней уже не получится, даже объединив силы всех иных европейских держав…

– Российская империя усиливается даже быстрее чем Германия, – веско произнес адмирал Фишер, – в то время как пик могущества Франции пришелся на эпоху Наполеона Первого, а Великобритании – на прошлое царствование. И если у нас при условии благоразумного поведения еще есть шанс оправиться, то французы свою точку невозвращения прошли еще во времена Наполеона Третьего, и теперь их несет по воле политической стихии, без руля и без ветрил. Кайзер Вильгельм знает, что чем дальше, тем более неблагоприятной становится для него ситуация, потому что Россия усиливается, в том числе и за счет Германии. Молодые способные немцы едут в эту бурно развивающуюся страну, делают карьеру и строят свой бизнес, пускают корни – и всего на протяжении одного поколения становятся русскими. Процесс схож с тем, когда от нас к кузенам уезжал цвет нации – с тем, чтобы поселиться на просторах диких прерий, однако для того, чтобы попасть в Россию, немцам не требуется пересекать океан, достаточно просто сесть на поезд.

– Погодите, сэр Джон, я вас не понимаю! – воскликнул Эдуард Грей, вскочив со своего места, прямо как во время парламентских дебатов. – Объясните, пожалуйста, почему вы считаете Россию усиливающейся державой, а Великобританию – слабеющей?

– Все дело в том, что Россия, в отличие от Великобритании, не заводит себе колоний, а расширяется как единое целое, – терпеливо пояснил тот. – Поэтому для того, чтобы воспользоваться ресурсами колоний, нам требуется строить множество торговых судов, а русские для этого же прокладывают железные дороги. До эпохи пара корабль оказывался значительно эффективнее запряженных волами повозок, и морские державы переигрывали Россию по транспортной связности, но теперь стремительно бегущий по рельсам паровоз дает сто очков любому пароходу. Еще одна причина нарастающего превосходства Российской империи заключается в том, что ее подданные, переселяющиеся с Восточноевропейской равнины в Сибирь и на побережье Тихого океана, не прерывают связь со своим народом и государством, а англичанин, уезжая в колонии, становится для нашей Метрополии отрезанным ломтем, который обратно уже не приставишь. Ну а главным обстоятельством является то, что верхушку России частью составляют пришельцы из будущего, а частью – люди, оплодотворенные их идеями. Русская императрица и окружающие ее люди быстры, решительны и умны, они знают, что надо делать для увеличения благополучия своей страны и чего делать не стоит. Кроме того, между ними нет разногласий, и они действуют как одна команда единомышленников. А у нас депутаты Парламента и члены Правительства больше похожи на стаю вечно ссорящихся мартышек, чем на ответственных государственных мужей. Никто из нас, включая Его Величество и присутствующего тут премьер-министра, не владеет истиной в последней инстанции – мы, скорее, догадываемся, чем точно знаем, что нам следует делать, и, кроме того, из-за царящей повсюду какофонии мнений становится все труднее и труднее вырабатывать хоть какие-нибудь планы.

– Все верно, – коротко подтвердил король, – и дальнейшие дискуссии тут неуместны. Мы истекаем живой кровью нашего народа, и остановить это нужно как можно скорее. Кроме того, мы, конечно, не можем приблизить к нам наши колонии и восстановить связи между разорванными частями нашего народа, но в наших силах улучшить систему управления Великобританией, чтобы она стала адекватна вызовам и угрозам двадцатого века. И вот тогда, быть может, мы продержимся не сорок, а четыреста лет, или даже больше…

– Ваше Королевское Величество, вы сказали, что Великобритания просуществует всего сорок лет? – недоумевая, переспросил Эдуард Грей. – Неужели это и в самом деле так?

Король ровным голосом сказал:

– Там, откуда к нам пришли пришельцы из будущего, распад Британской империи начался при моем внуке Георге Шестом в тысяча девятьсот сорок седьмом году. Когда все закончилось, от былой роскоши у нас остались только Англия, Шотландия, Уэльс и Северная Ирландия, в компании со всякой мелочью вроде Гибралтара, а остальное ушло в свободное плавание. Причиной той катастрофы стали две тяжелые затяжных войны между Британией и Германией, случившихся одна за другой. Мы одержали в них воистину пирровы победы, утомившие и обескровившие наш многострадальный народ. А посему я готов наложить свое вето на любую военную авантюру, если она не будет прямо необходима для выживания Великобритании. Если нет непосредственной угрозы, то не будет и войны. И в то же время я должен предупредить, что любая попытка исподволь ослабить русских сразу же будет распознана ближайшим окружением моей племянницы, после чего эти люди разорвут союзный договор и предпримут такие меры, что краха Великобритании не придется ждать сорок лет. А я этого не хочу.

– Но это же невероятно и невозможно! – вскричал Эдуард Грей. – Интересы Великобритании требуют, чтобы Германия была уничтожена и раздроблена на первоначальные составляющие, а Россия сильно ослабла и потеряла возможность влиять на мировые процессы!

Из своего угла вдруг подал голос премьер-министр Генри Кемпбелл-Баннерман, проскрипев:

– Ослабить Россию возможно, только навалившись на нее мощью объединенной Европы. Так вот: я думаю, что после такой войны Россия императрицы Ольги, конечно, ослабнет, но Европа как политическое явление и вовсе перестанет существовать. Скажите, Эдуард, а может быть, вы придумаете для нашей страны менее неприятный способ самоубийства, чем месть пришельцев из будущего и тотальное уничтожение всего британского?

– В таком случае я попрошу принять мою отставку, – сказал Эдуард Грей. Он весь как-то сдулся в один миг, и даже голос его звучал вяло и глухо. – Как я могу быть министром иностранных дел, если не понимаю ни смысла происходящих событий, ни конечной цели, к которой должна стремиться наша страна?

– Ну вот, – проворчал король, – едва прогремел гром – и робкие уже начинают прятаться в кусты. А работать, скажите, кто будет? Старина Берти? Между прочим, Германия – это не единственная угроза существованию нашей Империи, просто она расположена к нам ближе всего, и прямо готовилась оспорить у нас титул сильнейшей морской державы. Но сейчас, когда этот вопрос решен, нам стоит посмотреть в другую сторону, за океан. Там расположено государство наших кузенов, которое от убеждения в том, что сам Бог уполномочил их править Новым Светом, переходят к уверенности в неизбежности своего мирового владычества. А то как же: они самые сильные, самые красивые, самые справедливые и богатые – а потому весь мир должен преклониться перед ними и поцеловать туфлю нью-йоркского банкира. А на самом деле они всего лишь взбесившееся быдло, нация фермеров, пиратов и грабителей с большой дороги. Так что мы еще посмотрим, кто перед кем преклонится и что у него поцелует. Но если вы подумали, что я зову вас вступить в жестокий бой с североамериканским драконом, то это не так. Вступать в прямую схватку с кузенами нам не с руки, да это и не нужно, ведь эту роль совершенно добровольно взял на себя мой племянник Уильям. Надеюсь, теперь вы меня понимаете? В ближайшее время, когда будут выполнены некоторые дополнительные условия, нам предстоит принять в число участников Брестского соглашения Австро-Венгрию и Германию, дополнить уставные документы этого союза пунктом о взаимном обеспечении безопасности колоний и констатировать, что нам удалось построить систему, предназначенную хранить мир на европейском континенте, да и на всей планете.

– Вы меня уговариваете, Ваше Королевское Величество? – хрипло спросил Эдуард Грей, глядя прямо на своего короля.

– Я ставлю перед вами задачу – так это, кажется, называется у русских, – ответил Эдуард Седьмой, – ибо вы вполне еще можете послужить Великобритании на прежнем посту. С тем же неутомимым усердием и аккуратностью, с каким вы сколачивали антигерманский альянс, вы теперь займетесь американским вопросом. Двое наших врагов – прошлый и будущий – должны истощить себя в жестокой схватке, а нам следует ждать ее исхода в полной готовности вмешаться в свою пользу. Вы меня понимаете?

– Да, Ваше Королевское Величество, понимаю, – ответил Эдуард Грей, голос его зазвенел воодушевлением. – И, пожалуй, возьму обратно свои слова об отставке. Вот только мне хотелось бы знать, чем будет заниматься Россия в то время, когда Германия будет занята схваткой кузенами, а мы будем в готовности наблюдать за этой ситуацией.

Король со вздохом ответил:

– На самом деле на первых порах столкновение кузенов и бошей будет косвенным, ибо Уильяму понравились не североамериканские прерии, а аргентинские пампасы. Русские, как и мы, будут наблюдать за этой схваткой в полной готовности вмешаться – неважно, потребуется им высаживать десант на территорию Северной Америки или укрощать возомнившего о себе черт знает что германского зверя. Без них эта система будет неполной, ибо, планируя свои операции, германские генералы всегда должны знать, что в задницу им нацелены русские штыки.

– Теперь я понял ваш замысел, – сказал Эдуард Грей, кивая, – и вижу, что Большая Игра продолжается, а вы всего лишь повернули шахматную доску на девяносто градусов…

– То-то же, – сказал король, – первой вашей задачей будет прикинуть, как много мы сможем обрести теперь, после того как русские окончательно разгромили Больного человека Европы. Сейчас вам предстоит вступить в переговоры с русскими по множеству разных вопросов, начиная от защиты британских интересов на новых русских территориях и заканчивая обретением для Великобритании новых колоний Месопотамии и Аравии. На самом деле я понимаю, что мы уже и так набрали целую кучу нужного и ненужного, но это необходимо для нашего британского общественного мнения, которое не поймет, если на чужом пиру мы останемся без подарка. К сожалению, моя мать так настроила британскую общественность, что успехи царствования та определяет по количеству приобретенных территорий, невзирая на то, чистое это золото или полный мусор. Но должен сказать, что вам будет нелегко, ибо обязанности министра иностранных дел у русских сейчас исполняет сам господин Одинцов – а это еще тот зубр, с которым нежелательно встречаться на узкой дорожке. Но я надеюсь, что вы сделаете все как надо, и, не сильно обременив Британию ненужным ей приобретением, позволите мне заткнуть досужие болтливые рты…

– Аравия и Месопотамия отнюдь не балласт, – сказал собравшимся адмирал Фишер. – Там есть нефть, и это обстоятельство перевешивает все остальное. На ближайшие сто или более лет миром будет править тот, кто владеет нефтью. Чем больше у вас нефти, тем больше вы сможете содержать новомодных боевых кораблей, фабрик, заводов и всего прочего, что превращает обычную страну в мировую державу.

– И это тоже верно, – сказал король, подводя итог разговору, – но, главное помните, что вечный мир в Европе и угроза войны с кузенами – это залог сохранения внутренней сущности нашей Империи.