Помню эту сцену. Я тогда часто был немного пьян. Мы улетали в Сербию на очередную писательскую встречу. Где-то в аэропорту столкнулся со своей коллегой – молодой сценаристской. Крупная яркая барышня из приличной московской семьи: папа – русский, мама – еврейка. Она только начинала свою звёздную карьеру, мы немного приятельствовали.
До рейса оставалось часа три, и я позвал её скоротать время в подвернувшийся пивной бар. Пиво она пить не стала и была чуть взволнована.
– Сейчас придёт мой парень, – сообщила мне приятельница чуть сиплым голосом. – Проводит меня.
– Какой заботливый, – сказал я. – Кто он?
– Политический активист, – ответила она, чуть подумав.
– Да ну? – удивился я скорее для поддержания разговора.
– Он помнит тебя по лимоновской партии. Видел тебя среди лимоновцев ещё до того, как ты стал знаменит.
– Так он левый? – спросил я.
Она чуть дрогнула лицом, задумавшись.
– Нет, – не слишком довольно ответила она. – Правый. Националист.
Парень её скоро пришёл. Я его не помнил: он оказался лет на десять меня моложе. Потом, год, что ли, спустя, мы подружились с ним. Никаким националистом он не был. Он был именно что левым: вся квартира его была увешана и украшена изображениями Ленина, Дзержинского, Че, Фиделя, Каддафи, Мао…
Заподозрить свою приятельницу в том, что она не различает лево и право, я не мог. Некоторое время она волею судеб находилась в самой гуще политической жизни Москвы, зная и левых, и правых и время от времени участвуя в их склоках и драках.
Ей просто было, скажу с пережимом, будто бы западло иметь парня левых взглядов. А вот националист, весь в наколках (он действительно был в наколках) и даже неонацист – это да. Для неё это подходящая пара. Это возбуждающе. Ей нравилось так себя презентовать. Притом что самой ей, в сущности, не было дела ни до левых, ни до правых. Она пребывала в поиске отношений.
Случай этот запал мне в память, хотя тогда я не придал ему никакого значения.
С другим московским юношей мы за малым не стали друзьями. Я только-только прорывался в мир большой литературы, а он уже был знаменитостью. Пусть в определённых, политизированных кругах, но всё-таки.
Он только что написал нашумевший манифест «Как я стал черносотенцем». В этом отлично написанном тексте он громко разрывал отношения с либеральным кругом и объявлял себя русским националистом. Поводом для написания манифеста послужил недавно вышедший роман Виктора Астафьева «Прокляты и убиты». Новоявленный черносотенец сообщал в своей статье миру, что либералы не способны дать ничего хоть сколько-нибудь сравнимого по силе воздействия с этим романом, написанным сибирским мужиком. Пафос статьи состоял в том, что автор манифеста возвращался из либерального гетто, так сказать, к народу.
Я тогда либералов считал личными врагами, либеральную идею ненавидел, посему манифест прочёл скорее с чувством приятия. Притом что совершенно не верил в существование русского народа, разделяющего мнения и чаяния Астафьева или Александра Солженицына – Солженицын был другим ещё более важным кумиром в картине мира автора манифеста. Тот русский сельский народ, среди которого жил я, чаще всего на дух не переносил этих писателей, иной раз даже не читая их. Особенно раздражал русских людей Солженицын: бесили и его борода, и его антисоветские поливы, часто транслируемые тогда по телевидению, и сама его манера говорить, как бы поучая.
С другой стороны, к тому времени я уже читал замечательное исследование историка и филолога Вадима Валерьяновича Кожинова о черносотенстве. Само это понятие, сама идеология меня не пугали. Тем более что черносотенцев тогда, кроме автора манифеста, обнаружить было не так просто.
Несколько комический окрас происходящему придавало лишь то, что одним дедом черносотенца был знаменитый советский драматург еврейской национальности, а другим – революционер и друг Сталина, но уже армянской национальности. В целом же семья его представляла вполне обычный куст еврейско-армянской родни, где с одной стороны были крупные чины госбезопасности, а с другой – театральная и кинематографическая богема.
В те годы мне казалось, что судьба моего приятеля – это своеобразный выверт сознания, аномалия. Ну а как ещё это было воспринимать? Так и не женившийся, не создавший семью, никогда толком нигде не работавший переросток, живущий на доходы с доставшейся по наследству огромной сталинской жилплощади и при этом лютой ненавистью ненавидящий СССР – страну, давшую ему и его предкам всё.
Лишь потом я понял, что это никакая не аномалия. Напротив, обычный случай. Новоявленные наши черносотенцы и монархисты такие если не все, то через одного.
В начале нулевых у них была своя газета, именовалась «Консерватор». Всё связанное с эпохой социализма мой приятель именовал в той газете исключительно «сов-чиной». Под вывеской «Консерватор» объединились тогда знаковые персонажи, которые «совчину» ненавидели, но с либералами себя ассоциировать в силу тех или иных причин не желали. Персонажей тех было четверо – как мушкетёров.
На русского из них хотя бы отчасти был похож только один, по имени Егор, тогда уже бородатый, но ещё не столь явственно имитирующий Александра III, как стал делать это потом. Он, впрочем, тоже учился в московской номенклатурной школе, где, по его собственному признанию, практически все одноклассники происходили из, так сказать, правильных московских семей с хорошей родословной. Как он сам оказался в той школе, не знаю, но папа его был актёром, эмигрировавшим из СССР. Уверяют, что папа по национальности являлся цыганом. Ну пусть, тоже неплохо.
Другим «консерватором» был, не поверите, будущий «гражданин поэт», а впоследствии американский эмигрант по имени Дмитрий, той же, что и мой черносотенный приятель, породы.
Четвёртым же мушкетёром стал, кажется, самый умный из их компании и раньше всех ушедший в мир иной философ по имени Константин.
Помню, как остроумец и ярчайший литературный критик Виктор Топоров пригласил этого Костю в жюри одной литературной премии. Знакомы они не были. Знакомство прошло чинно. Потом, Топоров, посмеиваясь, рассказывал: «Понятно, как я мог воображать себе русского националиста, консерватора, черносотенца! Косая сажень в плечах, русые кудри по плечам, стать славянская… А явился полутораметровый рыжий еврей!»
Так националистическая идея набирала в России силу и мощь. Вскоре у неё появились маститые покровители.
В нулевые политолог Б. был фигурой высокого полёта. Роман «Политолог» Александр Проханов писал во многом с него. Б. фонтанировал парадоксальными концепциями, дерзил главе страны, снимал роскошный офис ровно напротив Кремля, дружил с Лимоновым, периодически забегал в гости и к вышеупомянутому Проханову.
Как-то один из старинных друзей Проханова, писатель-почвенник, увидел, как Проханов провожает политолога Б. до калитки. Едва Б. уселся в свой роскошный бронированный автомобиль, подошедший почвенник спросил:
– Это кто, Саш?
– Это наш новый соратник, – ответил в иронической своей манере Проханов.
– Да… – задумался почвенник. – А с кем мы тогда воюем?
Дело в том, что Б. имел вид совершенно недвусмысленный: он был похож на всех знаменитых евреев сразу. Он мог бы сыграть Вечного жида, Шейлока в «Венецианском купце», Янкеля в «Тарасе Бульбе» и даже Троцкого, хотя для последнего в нём не хватало ястребиной хватки.
С Прохановым и Лимоновым этот самый Б. расстался весьма быстро, загоревшись новой идеей, для которой эти, из советских времён родом, старики уже не подходили. То была правая, националистическая идея.
Несколько раз я бывал в офисе политолога Б., мысленно отметив, но ещё не отрефлексировав для себя всё то же обстоятельство: ближайшие соратники Б. – политолог Виктор и политолог Михаил – несли в себе всю ту же кипучую кровь. Что не мешало им пребывать в статусе главных перьев нарождающегося русского национализма.
Здесь же, неподалёку от Б., обитал уличный лидер наших националистов, с которым Б., кажется, не смог договориться о сотрудничестве. Посему Б. иронически называл его Поткин-и-Кровкин, недвусмысленно намекая и на его происхождение тоже.
Вместо него политолог Б. сделал тогда ставку на другую фигуру. То был ещё молодой политик, к тому моменту только вышедший из партии «Яблоко» и отправившийся в одиночное плавание как потенциальный лидер русских националистов. Его звали Алексей Навальный[6]. Вскоре к Навальному[7] прицепилось знаменитое прозвище Лехаим. Однако лидером националистов он действительно стал. В течение нескольких лет именно Навальный[8] водил по Москве так называемые «Русские марши». Б. оказался прозорливым политологом и догадался, в каком направлении стоит работать.
Русская идея привлекала на марши десятки тысяч простых молодых людей. Их стремление было объяснимым: русской молодёжи хотелось преодолеть состояние униженности в собственной стране. Однако вели их, помимо Навального[9], всё те же «черносотенцы» и «консерваторы», о которых шла речь выше. Какой в итоге процент собственно русских шествовал во главе «Русских маршей», сказать, право слово, затруднительно. Сформулируем так: среди заправил «Русских маршей» порой попадались и русские.
Попутно политолог Б. начал развивать не менее благотворную тему «украинского национализма», работая на две страны, но в итоге несколько заигрался. В 2014 году он, как, впрочем, и большинство наших националистов на тот момент, поддержал киевский Майдан и в итоге утратил возможность работать в России.
Знамя его подхватили другие.
Покойный Просвирнин стал к тому времени едва ли не самым главным идеологом русского национализма.
Мы никогда не встречались, но он дважды звонил мне по телефону.
Многие тогда подсели на его сайт «Спутник и погром». Помню, у меня была добрая знакомая – знаменитый режиссёр, из, как водится, смешанной русско-еврейской литературно-кинематографической семьи.
– Мне очень интересно, что делает Егор, – призналась она однажды. – Каждое утро захожу на его сайт.
Я пожал плечами, не нашедшись с ответом. Я находил ксенофобскую и антисоветскую риторику Просвирнина отвратительной.
Другим поклонником Просвирнина стал мой хороший товарищ – знаменитый рэп-музыкант А. От А., впрочем, я всегда ожидал чего-то подобного, потому что помнил, как мы познакомились. Встретились мы где-то в Москве, я ехал с окраин и опоздал на час – он терпеливо дождался меня. Через две минуты, чтоб как-то поддержать разговор, я спросил у него, за кого бы он воевал в Гражданскую.
– За веру, царя и Отечество, – сказал А. всерьёз и строго.
– Мы бы тебя расстреляли, – мрачно пошутил я.
А. потом рассказывал, будто он ответил мне что-то в том же духе, но это неправда: он смолчал и некоторое время шёл молча.
Потом мы крепко подружились.
С какого-то времени А. стал часто и публично вспоминать, зачастую вообще без повода, про свою еврейскую бабушку: почему-то он считал важным делиться этой историей со следящей за каждым его словом публикой, среди которой было много крайне правых и даже откровенно фашиствующих персонажей. Кажется, А. издевался над ними. Это было мне симпатично. Это было по-своему смело.
Любить его из-за бабушки меньше не стали: он действительно крутой музыкант.
Но я и здесь подумал: такое ощущение, что покойные еврейские бабушки за руку приводят своих внуков в черносотенцы, монархисты и белогвардейцы, как раньше приводили в Дома пионеров.
«Что ж это за оказия такая?» – размышлял я. А. в своих интервью той поры говорил на всякие темы просто-напросто словами Просвирнина – так тот на него влиял. Это меня, признаться, подбешивало.
Примерно тогда Просвирнин мне и позвонил.
– Я хотел бы, чтоб ты поздравил сайт «Спутник и погром» с юбилеем! – сказал он.
– Терпеть не могу твой сайт, – сказал я.
Просвирнина это нисколько не смутило.
– Нас даже Леонид Гозман поздравил, – похвалился он.
– Вот именно, – сказал я. – Вот именно.
Что хотите делайте, но я ни минуты не верю, что Просвирнин был русским, да упокоится несчастная душа его.
В те же примерно годы звонил мне один из виднейших политических деятелей ельцинской поры по фамилии Кох. После он уехал в Германию и прославился тем, что принёс цветы к могиле Бандеры в его день рождения. Кох выдавал себя за немца, в чём даже у близких его друзей были известные сомнения.
И вот, говорю, он позвонил мне. Он вообще был словоохотлив.
Тема, которую он захотел со мной обсудить, на тот момент показалась мне неожиданной. Кох говорил… о мигрантах. Он долго, чуть ли не захлёбываясь словами, доказывал мне, что славянская раса в России нуждается в защите. Что мигранты едят русский хлеб. Что пацаны с окраин лучше всяких мигрантов смогут убирать дворы, работать таксистами, электриками, сварщиками.
Я куда-то шёл, отвечать на ходу мне было лень, я лишь не слишком согласно помыкивал. Кох, однако, разгадал моё недоверие и залился ещё на полчаса. Всё, что он тогда нёс, я позже читал на самых радикальных наших националистических пабликах. Я бы удивился такому совпадению, когда б подобные совпадения не стали к тому времени привычным фоном.
Они были красивой и чуть странной парой. Он – художник, она… До сих пор понятия не имею, какова её профессия. Однажды она представилась дизайнером. Мы познакомились в Донбассе в 2014 году, в октябре. Она уже тогда занималась гуманитарной помощью новым территориям.
Она действительно отлично одевалась и отлично выглядела. Выглядела настолько хорошо и так продумывала свои изящные наряды, что казалась несколько нереальной среди пыльных, кое-как одетых ополченцев первой волны.
С мужем её я был знаком ранее – он был одним из крупнейших художников, работавших с красной, советской, имперской, евразийской эстетикой. В тех кругах, где я вращался, его знали и ценили. Но мужа тогда с ней в Донбассе не было, она вообще часто перемещалась без него. Муж её был из знаменитой прибалтийской семьи. Она из, скажем традиционно, приличной московской.
В Донбассе все так или иначе друг друга знали. Сами эти территории невелики – несколько лоскутов земли, за которые сначала месяцами, а потом годами шли бои. Мы пересекались с ней несколько раз в год и в самых неожиданных местах, будто бы какие-то эпизодические персонажи романа «Хождение по мукам».
Потом я обнаружил её в качестве телеведущей на одном из часто появлявшихся тогда малоприметных патриотических каналов. Она брала у меня интервью, задавая чуть сонным голосом вопросы.
Потом, ещё позже, я вдруг обнаружил её фамилию в списке только что сформированной праворадикальной партии. Партия была из разряда правее некуда, дальше только полный нацизм. Зная её к тому времени лет, что ли, шесть или семь, я и подозревать не мог мою знакомую в подобных симпатиях. Я думал она как муж.
В очередную нашу встречу перекинулись с ней парой слов по этому поводу. Говорила она о новой партии лениво, чуть устало; впрочем, некий артистический скептицизм вообще был ей свойственен.
– Ты не еврей? – вдруг спросила она.
– Нет, – сказал я.
– Да ну? – удивилась она.
Я пожал плечами:
– Знаю своих предков по трём линиям поимённо до начала семнадцатого века и ещё по одной до начала девятнадцатого. Даже мордвы с черемисами нет, только один прадед из малороссов… А ты еврейка, как я понимаю?
– Да. У нас тут вокруг полно евреев. – Она не улыбнулась и не выказала сарказма, но лёгкая издёвка всё-таки чувствовалась. – Среди современных националистов вообще много евреев. Иногда кажется, что каждый второй. Они все скрывают это, стесняются этого и оттого ведут себя порой нарочито.
Я был настолько поражён этим её откровением, что даже не спросил: а что она тогда делает в этой компании?
«С другой стороны, а где ж ей ещё быть?» – думаю я теперь.
Я знаю так много примеров, подобных приведённым выше, что мне даже лень все их вспоминать. Дети, внуки и правнуки еврейских лавочников, чекистов, артистов, сапожников, портных, шинкарей, купцов, наркомов твёрдым шагом чередой идут в русские националисты, в монархисты, в белогвардейцы, в христианские ортодоксы, в борцы за чистоту славянской крови, в ниспровергатели советских мумий.
Я только не знаю, что мне делать с этим знанием.