На протяжении тысячелетий люди сражались верхом.
Кони возили их на войну. Там коней пришпоривали, стегали кнутом, расстреливали и убивали — и они никогда не жаловались. Но нелишне узнать, что не все лошади были готовы смирно стоять и ждать, когда их прикончит человек, даже не являющийся их врагом. По меньшей мере, одна лошадь крепко дала сдачи. Это была кобыла Лизетта. Замечательную историю о том, как она сражалась за Францию, рассказал ее хозяин, барон де Марбо.
Время: Февраль 1807 года
Место: Эйлау, Польша
Чтобы понять, что произошло, надо вернуться к началу этой истории. Осенью 1805 года я был офицером великой армии Наполеона. Мы готовились к походу на Россию и собирали оружие и снаряжение. Я уже раздобыл двух неплохих лошадей и присматривал третью — для смены. Лошадь, которая бы не боялась ружей, орудий и шашек, которыми русские встретят нас. У меня не было много денег, но удача не покидала меня.
Я узнал, что немец фон Айстер предлагал на продажу лошадь. Когда-то я учился в университете, и он мне преподавал. Мы встретились в кабачке, и он сказал:
— Теперь я учитель в семье швейцарского банкира. У хозяина хорошая конюшня, и одну из лошадей он продает. Это красивая кобыла Лизетта. Просит недорого.
— А в чем дело? — спросил я. При тогдашнем спросе на лошадей даже самая дохлая кляча шла за 5 тысяч франков. Я знал, что фон Айстер не станет меня надувать, но чувствовал, что он чего-то не договаривает.
— Она быстра, как олень, — сказал учитель. Я заметил, что он уклоняется от ответа. — И слушается даже ребенка.
— Но…
— Она боится канонады не больше, чем мешка с овсом.
Он улыбался, но не смотрел мне в глаза.
— Профессор фон Айстер! — сказал я, прервав его речь жестом руки. — Почему ваш банкир продает эту замечательную Лизетту?
— Не он, — сказал фон Айстер. — Его жена.
Я вздохнул и вытащил саблю. Кабачок затих, и даже подавальщики остановились, уставившись на меня. Я схватил руку фон Айстера за запястье, приложил к клинку и сказал: — Профессор, каждый раз, когда Вы не захотите отвечать на мой вопрос, я буду отрезать у вас по пальцу.
Его рука дернулась, и пальцы сжались в кулак.
— Вы этого не сделаете.
— Давайте проверим, — сказал я и поднес саблю к косточкам его руки. — Так что же с кобылой?
— Она кусается, — быстро сказал он.
Не убирая сабли, я продолжал:
— Что же она кусает? Сено? Или двери конюшни?
— Людей.
— Лошадь кусает людей?
— Да.
— Каких людей?
— Тех, кого она не любит.
— А кого Лизетта не любит?
— Всех.
Я убрал саблю и отпустил его руку.
— Вы говорите, что эта кобыла кусает всех и каждого?
— Как бульдог. Но кроме того…
— Чудесно, — кивнул я. — И сколько банкир просит за эту бульдожью лошадь?
— Он отдал за нее 5 тысяч франков, — сказал фон Айстер.
— А потом узнал, что она кусака, — улыбнулся я. — Он хочет за нее меньше, чем заплатил, не так ли?
— Он выслушает любое предложение. Особенно сейчас, — сказал он, понизив голос.
— Почему?
— Она убила конюха.
Я почувствовал, как у меня отвалилась челюсть. Схватив стакан, я отхлебнул бренди.
— Как?
— Она схватила парня за живот и выпустила ему кишки, — произнес фон Айстер, и лицо его побледнело.
— Тысяча франков, — сказал я.
Фон Айстер кивнул и, пробираясь сквозь толпу, поспешил к выходу. Могу поклясться, что он пересчитывал свои пальцы.
Так я заполучил Лизетту. Жизнерадостную, бесстрашную кобылу, которую могли оседлать только пять человек сразу. И лишь завязав ей глаза и скрутив ноги вы могли бы надеть на нее узду. Но когда вы наконец взбирались на нее, она становилась послушной, как ягненок.
Беда, однако, в том, что ни один конюх не задерживался у меня больше недели. Они страшно страдали от ее зубов и отказывались служить мне. Мне самому перепадало до десятка укусов в день. Мои руки, ноги и грудь были сплошь в синяках, но я мирился с этим. Без конюха, однако, я долго продержаться не мог. И тут мне помог Франсис Вуарлан, объезжавший кавалерийских коней.
— Возьми пару бараньих ног и поставь жариться, — предложил он. — А через час приведи ее к кухне.
Я был озадачен, но сделал, как он сказал. Я накинул на шею Лизетте веревку и, получив не более четырех игривых укусов, каждый из которых убил бы теленка, подтащил ее к кухне. Увидев Вуарлана, она захрипела и метнулась к нему с открытым ртом и оскаленными зубами. Он вытащил из-за спины руку в перчатке. В ней была источающая пар и пузырящаяся горячим жиром баранья нога.
Лизетта впилась в ногу зубами и взвилась на дыбы. Она завизжала от боли, когда мясо обожгло ей язык и десны. Нога упала на землю. Вуарлан подошел к Лизетте — та не шелохнулась.
— А теперь вы, — сказал он. — Возьмите перчатку и выньте из печки вторую ногу.
Вуарлан подвел кобылу ко мне, и я проделал с ногой то же, что и он. И снова мясо причинило ей боль. Ее глаза округлились от страха, и в них я прочел что-то похожее на уважение.
С тех пор она стала ручной, как болонка. Лучше и храбрее кобылы не было ни у одного кавалерийского офицера. Даже конюхи не жаловались на нее. Но стоило ей увидеть иностранца, как она превращалась в дракона.
Вот такой она попала со мной в Эйлау, где в великой битве 1807 года спасла сотню французских жизней. Для войск, находившихся на равнине, сражение началось неудачно. Их буквально крошила артиллерия русских. Четырнадцатый полк стоял на холме. Образовав каре, он защищал холм до последнего. И не покинул бы его, не прикажи это сделать сам Наполеон.
Когда пришел приказ отступить, я ехал на Лизетте мимо большого кладбища. Доставить приказ в полк поручили мне. Путь наверх был трудным и опасным. То и дело холм штурмовали русские драгуны. И с той же частотой четырнадцатый полк сбрасывал их вниз. Холм окружала стена людских и конских трупов. Даже с помощью людей на холме я с трудом одолел этот страшный барьер. Наконец я добрался до майора, командовавшего полком.
— Отступайте, — прокричал я. — Это приказ самого императора Наполеона. Отступайте!
— Куда отступать? — спросил майор. — Армию на равнине пушки превращают в котлету. Спускаться вниз, чтобы умереть там?
— Приказ императора, — беспомощно повторил я.
Майор передернул плечами.
— Мне все равно туда не добраться. В ста шагах от нас русская колонна.
Я взглянул поверх стоявших в каре французских пехотинцев и увидел русских, карабкавшихся на холм.
Солдаты подняли мушкеты и спокойно ждали команды открыть огонь.
— Я не вижу возможности спасти полк, — сказал майор. — Возвращайтесь к императору и передайте прощальный привет от четырнадцатого. Скажите, что мы умерли, честно выполняя его распоряжения. Возьмите штандарт с орлом, который он вручил нам. Нам бы не хотелось, чтобы он достался врагу.
Майор поднял бронзового орла, прикрепленного к тяжелому дубовому древку, взмахнул им в последний раз, и его израненные солдаты закричали:
— Да здравствует император!
Я понимал, что ехать верхом с длинным древком в руках будет нельзя. Я мог его бросить здесь — врагу от него не будет пользы. Все, что было нужно, — отломать бронзового орла и увезти с собой.
Я наклонился, чтобы отделить шест от орла, и вновь убедился в том, что судьба ко мне благосклонна. Пушечное ядро угодило в верх моей шапки, просвистев в каком-то дюйме от головы. Не пригнись я секунду назад, и голова бы валялась теперь отдельно от тела.
Этим, однако, дело не ограничилось. Поскольку шапка была крепко приторочена к голове ремешком, шея от удара дернулась так, что я едва не потерял сознание. Я упал с лошади, и кровь полилась у меня из носа, ушей и даже глаз. Я полусидел, все видел и слышал. Я понимал все, что происходило вокруг, хотя ни один мускул не слушался меня. Я не мог пошевелить рукой или ногой, чтобы хоть жестом отогнать Лизетту с пути надвигавшейся атаки. А она прилегла рядом, спокойная, как всегда.
Русские гренадеры поджигали пропитанные спиртом фитили бомб, готовясь забросать ими французов. Четырнадцатый полк много дней ел сухую картошку и пил талый снег. В то утро у оставшихся в живых и этого не было. Но они дали залп и стали защищаться штыками.
Каре распалось на группы, но солдаты продолжали борьбу. Одна из групп, пятясь назад, уперлась в бок Лизетты. К моему удивлению, она хранила спокойствие, пока солдаты бились, пытаясь спастись. Я мечтал ускакать от смерти, но был недвижим и беспомощен. А гренадеры все приближались. Представьте ужас моего положения!
Наконец один из русских подкрался почти вплотную и, уклоняясь от французских штыков, попытался достать меня саблей. Потом указал на меня своим. Я был единственным верховым в группе, и они приняли меня за командира. Чтобы победить, они решили убить меня.
Русские палили поверх голов своих товарищей. Я слышал, как пули свистят у моих ушей. Одна из них непременно бы выбила из меня остатки жизни, если бы не произошло то, что вдруг изменило весь ход этого боя.
Получив пулю, один французский сержант упал рядом с Лизеттой. Ухватившись за мой сапог, он пытался встать. Русский гренадер ударил его штыком, но промахнулся. Штык угодил в мой развевавшийся на ветру плащ. Гренадер продолжал бить, но его удары вязли в плаще. Наконец он проткнул меня. Горячая кровь потекла из раны, но, странное дело, боли я не почувствовал. Гренадер решил добить меня. Он размахнулся, но, споткнувшись о чье-то тело, промазал. И его штык угодил в круп Лизетты.
Боль заставила ее забыть всю выучку. В ней проснулся свирепый нрав, и она бросилась на противника. Острые зубы мгновенно превратили его лицо в кровавую маску смерти. Затем она врезалась в ряды гренадеров, лягая и кусая всех подряд. Офицер, приказавший стрелять в меня, попытался поймать ее за уздцы. Она впилась в него зубами и потащила с холма. Там она затоптала его копытами, поломала кости и оставила умирать на снегу.
Лишившись командира, русские прекратили бой, и оставшиеся в живых французы спаслись. А Лизетта пронесла меня через все поле сражения и полуживого доставила в штаб, располагавшийся у кладбища в Эйлау. Со временем я пришел в себя и встал на ноги.
Я не знаю, как она поняла, куда меня везти. Я никогда не узнаю, как она отличала своих солдат от чужих. Но одно я знаю наверняка: эта самая свирепая лошадь из всех, когда-либо ходивших под французским седлом, спасла мне жизнь.
Верховые воины имеют перед пешими ряд преимуществ. Они могут бить по головам пехотинцев, облачаться в мощные доспехи, использовать тяжелое вооружение и быстро передвигаться по полю боя. На пехотинцы знают, что всадник становится беспомощным, если теряет лошадь.
Жизнь не баловала солдат, с лошадьми она была еще суровей. Некоторые истории, впрочем, заканчивались лучше других…
1. Молодому греку Александру показали могучего жеребца по кличке Буцефал. Конь казался слишком диким для того, чтобы можно было надеяться оседлать его. Когда Александр заявил, что приручит коня, его отец и друзья только засмеялись. Александр повернул коня мордой к солнцу, так как заметил, что тот пугается собственной тени. Встав против солнца, жеребец перестал видеть пляшущую тень и сразу успокоился. Александр сел на коня и ездил до тех пор, пока страх у того не прошел совсем. Когда юноша вырос, он стал Александром Великим. А верный Буцефал покорил вместе с ним полмира.
2. Монголы завоевали Азию в XIII веке благодаря способности быстро передвигаться по огромным пространствам на своих крепких низкорослых конях и нападать на врага, который считал, что они отстоят от него на сотни километров. Кони давали монголам силу, и они ценили коней. А самое ценное они дарили богам. Поэтому перед каждой битвой они приносили в жертву лошадь.
3. С XII по XV век рыцари сражались копьями. Если к весу рыцаря и его доспехов добавить вес коня и его брони, то наконечник рыцарского копья бил по противнику массой в одну тонну.
4. В 1519 году ацтеки, жившие на территории нынешней Мексики, были покорены небольшой испанской армией. Испанцы победили, потому что ацтеки никогда раньше не встречали лошадь. Когда они видели скакавших в бой испанских всадников, им казалось, что это неодолимые дьяволы, и они убегали.
Когда ацтекам удалось наконец убить коня, они догадались, что это всего лишь животное. Они разослали кусочки коня всем племенам, чтобы показать, что с этими дьяволами можно справиться. После этого испанцы всегда хоронили коней, павших на поле боя.
5. В 1804 году в Германии французская армия вынуждена была отступить из-за того, что ее лошадей поразила какая-то таинственная чума. Французам стало не на чем идти в бой и нечем доставлять провиант. Солдаты вдруг поняли, как многое в снабжении их продовольствием, оружием и обмундированием зависело от лошадей. Единственным утешением уходящим домой побитым французам явилось то, что кони врага заразились чумой на только что покинутых ими пастбищах.
6. Боевые кони были умными и хорошо обученными. Они умели выравниваться, атаковать строем, разворачиваться и отступать. Они тренировались, пока не достигали совершенства. После битвы при Ватерлоо в 1815 году сэр Эстли Купер купил дюжину искалеченных коней, надеясь вылечить их. Заботливый уход сделал свое дело, и все двенадцать животных встали на ноги. Хозяин пустил их в парк, чтобы они резвились на воле. Его изумлению не было предела, когда он увидел, что без всякой команды кони стали выстраиваться плечом к плечу, бросаться в атаку, разворачиваться и скакать прочь. Каждое утро они проделывали это с большим удовольствием, и люди приезжали издалека, чтобы посмотреть бесплатный спектакль.
7. В битве при Ватерлоо британскими войсками командовал герцог Веллингтон. Он не слезал со своего коня по кличке Копенгаген все 17 часов сражения, не раз попадая под артиллерийский и ружейный огонь. Веллингтон и Копенгаген не получили ни одной царапины… Почти ни одной. Когда герцог наконец слез коня, Копенгаген любовно лягнул его, едва не размозжив голову. Герцог простил коня и, когда тот умер через 20 лет после битвы, похоронил, как героя. Надпись на могильном камне гласит, что при Ватерлоо Копенгаген был под седлом и по праву разделил славу великого дня.
8. Лошади еще участвовали в Первой мировой войне, но затем уступили место танкам и тягачам. Тем не менее они сохранили перед ними одно неоспоримое преимущество. Во время Второй мировой войны один английский офицер, воевавший в Албании, очень привязался к своему коню Фредди. Покидая страну, он поручил любимца заботам человека, которому доверял. Прибыв домой, офицер немедленно отправил в Албанию телеграмму. «Как Фредди?» Вскоре пришел ответ: «Его съели». А попробуй-ка съесть танк.