Глава 7Калли



Следующим утром толстовку Уилла я так и не надеваю. Как бы заманчиво ни звучали подобные мысли, жизненно необходимо очертить границы. Правда, все утро я только и делаю, что мечтаю снова закутаться в ее тепло: как раз выдался один из тех дней, когда раздражает абсолютно любая вещь. Одежда кажется колючей и чужой, но я-то понимаю: разум просто зациклился на вчерашнем. Да, Уилл застукал меня, пусть и вышло неловко, но Боже, до чего же приятно было ловить на себе его оценивающий взгляд.

Я прокручиваю воспоминания часами, и если в собственном устройстве ума бесит куча вещей, то на первом месте прочно обосновалась полная неспособность подавлять сиюминутные порывы. Именно из-за этой импульсивности я и оказалась в нынешнем скверном положении.

— Каллиопа Рейер, я даже слов подобрать не могу, чтобы выразить свое разочарование. Фотограф в бейсбольном клубе! — от яростного отцовского голоса, гремящего из динамика, я невольно морщусь.

Прекрасно ведь знала: сначала нужно посмотреть, кто звонит, но я витала в облаках, завороженная мыслями о толстовке Уилла. Телефон разрывался – я и ответила на автомате. Включила громкую связь, пока стряпаю рамен, классический обед в стиле «нищая, но гордая».

— Пап, пожалуйста, дай...

— И узнать об этом от его семьи?! Ты издеваешься? Как могла так поступить?

Я зажимаю пальцами переносицу, толком не понимая, пытаюсь ли унять подступающую головную боль или сдержать слезы. Невыносимо слышать то, что сыплется из отцовских уст. Больно осознавать, что разочаровала его, но та жизнь, которую он мне навязывает, в конечном счете, просто погубит душу.

— Пап, если бы ты просто выслушал...

— Нет, это ты меня послушай, Каллиопа. Я сквозь пальцы смотрел на твои капризы и беготню вслед за братцем-неудачником. Хватит. У тебя есть время до среды, чтобы оказаться дома.

Глаза щиплет от слез, но я упрямо сглатываю их. Так продолжалось всегда: «Каллиопа, сделай то», «Каллиопа, сиди смирно», «Каллиопа, Каллиопа, Каллиопа!» Терпеть не могу собственное имя.

До позорного краха отношений с бывшим подобные жестокие слова и требования заставили бы меня сломаться. Я бы сделала все, что велят, лишь бы сохранить видимость мира, но возвращаться к прежнему кошмару не намерена. По крайней мере, без какого-то шага навстречу с их стороны. Хоть бы намекнули, что способны понять мою точку зрения... Неужели так трудно?

— Пап, я не вернусь домой, — сглотнув подступивший к горлу ком, я делаю глубокий вдох.

Так и вижу перед собой картину: великий Харрисон Рейер лишился дара речи от выходок собственных отпрысков. Словно по часам, я мысленно считаю до пяти.

— Каллиопа Элизабет Рейер, ты вернешься домой! — гремит он. — Надоело, что вечно позоришь нашу фамилию. Что ты, что братец. После всего, что я сделал, вот твоя благодарность? Так относишься к собственной семье?

Я пытаюсь сморгнуть слезы, но прекрасно понимаю: бороться бессмысленно. Закрываю лицо руками, пока из динамика продолжает литься безжалостный поток обвинений.

— Ты просто неблагодарная паршивка! Наверняка шляешься с какими-нибудь шлю...

Звонок обрывается как раз на тех словах, которые, к счастью, больше не услышу, вот только отключила телефон не я...

Медленно подняв глаза, я сталкиваюсь с ошеломленным взглядом Адама, сжимающего в руке телефон. Я даже не услышала, как он вошел: должно быть, опять оставила дверь незапертой.

— Обещаю, я буду прилежнее запирать дверь, — шмыгаю я, изо всех сил стараясь не разрыдаться.

Адам со вздохом качает головой.

— Калли.

— Я... — толком не знаю, как объяснить происходящее. Адам прервал всякие контакты с родителями сразу после того, как его отобрали в низшую лигу. Отец никогда не повышал на меня голос – вплоть до того дня, когда брат съехал.

Старший брат крепко сжимает меня в медвежьих объятиях, и я, честно говоря, даже не вспомню, когда меня так обнимали в последний раз. Настоящие, искренние объятия, в которых можно выплакать душу.

— Я ничего такого не сделала, Адам. Клянусь, — всхлипываю я.

— Знаю, Калли, знаю, — и он действительно знает. В детстве Адаму сполна доставалось от отцовских словесных оплеух, да и не только их. Не виню брата за то, что ему и в голову не приходило, будто следующей мишенью стану я. Когда Адам уехал, ему было девятнадцать, а мне только-только исполнилось двенадцать. В то время все еще оставалась «папиной дочкой».

— Он часто так с тобой разговаривает? — я открываю было рот, собираясь ответить, но брат опережает. — Впрочем, я и сам знаю ответ. Черт возьми, Калли, так вот почему ты переехала?

Адам ходил вокруг да около заветного вопроса с той самой секунды, как я постучалась в дверь. Уж не знаю, боялся ли он спросить напрямую или просто слишком сильно терзало чувство вины за то, что в свое время меня оставил.

Полностью вычеркнув родителей из жизни, со мной он связь поддерживал. Но о семье мы не заговаривали никогда. Точка.

— Отчасти, — и я нисколько не лгу. Каждый разговор с родителями все ближе подводил к опасной черте. Как ни странно, не их нападки стали той самой последней каплей, переполнившей чашу терпения.

Наконец разомкнув объятия, Адам кладет ладони мне на плечи и заглядывает прямо в глаза.

— Больше никогда не отвечай на его звонки, Калли. Не разговаривай с этим человеком. Вообще забудь об их существовании.

— Но они же наши родители, Адам...

— Биологически – бесспорно. Но можно ли назвать родителями тех, кому на собственных детей плевать с высокой колокольни? Нет, — он слегка встряхивает меня за плечи, пока по щекам катятся слезы. — Но мне ты небезразлична, и я тебе говорю: вычеркни.

Я понимаю: Адам прав. За те несколько месяцев, что мы не общаемся, душевных бурь в жизни изрядно поубавилось. Больше не просыпаюсь по утрам с ощущением, будто я полное ничтожество, однако втайне все еще надеюсь на чудо – вдруг когда-нибудь они захотят выслушать. Порой безумно хочется встряхнуть отца и закричать: «Пожалуйста, выслушай, удели мне всего пять минут!»

— Обещай, Калли.

Я медленно киваю.

— Обещаю.

— Вот и ладно, — отпустив мои плечи, он снова вздыхает. — Я вообще-то пришел разузнать о планах на День благодарения. Теперь-то точно знаю, чем ты заниматься не будешь.

— Угу, — утирая слезы со щек, я пытаюсь прогнать гнетущее чувство неуверенности в себе. До отцовского звонка так и не решила окончательно, ехать ли на праздники домой. Подобные торжества в доме Рейеров неизменно обставлялись с особым размахом: наступала пора поить и кормить по высшему разряду богачей да влиятельных политиков.

— А ты сам как обычно проводишь этот день?

Адам неопределенно пожимает плечами, после чего поворачивается к плите, выключает конфорку и сдвигает в сторону закипающую кастрюльку.

— Да по-разному бывало. Чаще всего просто заказывал еду на дом, разок-другой заглядывал к Джетту. Хочешь, наберу его? Уайла наверняка что-нибудь затевает.

Как бы ни хотелось повидаться с ней и поплакаться в жилетку за бокалом вина, я понимаю, что нельзя.

— Нет, они впервые отмечают праздники как семья. Не хочу лишать этого момента.

Я бы душу продала за настоящий праздничный ужин, а уж домашняя стряпня Уайлы, истинной южанки, просто не знает равных. Может, она подкинет парочку рецептов.

— А что, если устроить все прямо здесь? Я могу попробовать что-нибудь сообразить. Выйдет, пожалуй, самый тоскливый День благодарения для брата и сестры за всю историю, но... — на этом я как-то теряю нить рассуждений. И почему сама идея звучит настолько сиротливо? Двое детей, которым отныне нет места в родительском доме.

Адам хмыкает, косясь на рамен, стоящий на плите.

— Ты – и готовить? Надеюсь, обойдемся без лапши быстрого приготовления?

Сдержать смех не удается.

— Торжественно обещаю: никакого рамена.

— Ладно, заметано, Калли. Да здравствует Тоскливый День Благодарения Брата и Сестры. Скинь список, что прикупить. Только выбирай что попроще.

— Да знаю я, знаю. Не стану выталкивать тебя из привычной зоны комфорта, состоящей исключительно из мяса с картошкой, — я шутливо пинаю его по голени.

Адам качает головой.

— Договорились. А теперь собирайся, я отведу тебя нормально пообедать.

— Мясом с картошкой?

— Как насчет рамена?