Мирамедленно приходила в себя, и вместо холодного пола мрачного ангара ощутила под собой больничную кровать. Нос раздражал въедливый больничный запах лекарств, антисептиков, чего-то кислого и сладкого одновременно. Рядом ровно попискивал монитор. Ноющая боль под рёбрами напоминала о себе при каждом вдохе.

— Мирочка, — Соня сидела у постели с покрасневшими глазами и сжимала руку подруги обеими ладонями. — Слава богу.

— Что произошло? — губы и язык не слушались, и Мира с трудом узнавала свой голос, хриплый, болезненный.

— Нас нашли у склада, я помню только, что упала и отключилась. Но видимо потом кто-то вмешался, а затем и вызвал скорую. Я калач тёртый, легко отделалась, больше испугалась, а ты неделю провела в реанимации, он… он… он успел тебя сильно ранить… — Соня всхлипнула и тут же сердито вытерла глаза. — Неделю, Мира.

— А Лев, его поймали?

Соня переглянулась с кем-то, стоявшим у окна, и только теперь Мира заметила, что они не одни. Там, куда смотрела подруга стоял Марк, живой, настоящий. Соня его тоже видела. Но мужчина изменился, он стал легче, не такой прямой, как раньше, что-то изменилось в его осанке. Он оттолкнулся руками от подоконника и подошёл к кровати.

— Лев исчез, — тихо сказал он. — Но надолго ли, не знаю. Моё вмешательство ослабило его сильнее, чем он рассчитывал. Но такие, как он, не исчезают навсегда. Жаль полиция смертных бессильна в этом вопросе.

— Пойду скажу врачам, что ты очнулась. — Соня осторожно погладила руку Миры и добавила, кивнув на Марка: — Этот, между прочим, неделю отсюда не выходил. Не выгнать было.

Соня вышла, за окном всё ещё была зима и сумерки. А на подоконнике Мира заметила небольшой букет роз.

— Ты спас Соню, — прошептала Мира. — Спасибо. И меня опять спас. Я не знаю, как тебя благодарить.

— В последний раз это сделала ты сама. — Марк сел на стул у постели, где до этого сидела Соня. — Ты ранила его, Мира. За тысячу лет никто не оставлял на нём следа, и мой жрец этого не забудет.

Память пришла к ней без предупреждения, ни воздушной дымкой сладких моментов, ни размытыми сценами были и не были, ни сном, которому всё равно до конца не веришь. Она обрушилась разом, всей глыбой, тысяча лет в одном мгновении, в одном ударе сердца.

Чёрный Град, зеркальный камень-алтарь и свадебное платье. Нож, сотканный из боли и теней. Она умирала, глядя в лицо тому, кому верила.

Следующая жизнь. Другой век, другое имя, тёмная вода, смыкающаяся над головой, и на берегу человек, который «пытался спасти». Она узнала это участливое лицо.

Ещё жизнь, лихорадка, душная комната, лекарь с мягким голосом, поивший её «целебным» отваром. Сразу без остановки горный обвал, и попутчик, отступивший на шаг за секунду до…. Ещё. Ещё. Ещё.

Смерть за смертью, век за веком, и в каждой она доверялась, и в каждой не успевала понять, и в каждой где-то рядом, всегда чуть-чуть не успев, был Марк, приходивший на пепелище её очередной жизни, чтобы отвести к новому воплощению. За всю тысячу лет, у них на двоих был только краткий миг перехода. Чтобы проститься, чтобы вспомнить клятвы.

— Мира! Мира, дыши. Смотри на меня. Дыши.

Она поняла, что задыхается. Монитор рядом зашёлся частым писком. Марк держал её ладонь, и она вцепилась в его запястье другой рукой, чтобы удержаться, ни сорваться в лавину нахлынувших воспоминаний и не погибнуть в ней.

— Я думала, — с трудом выговорила она, по её щекам текли слёзы. — Что я вспомню дворец, огни и нас. А я вспомнила, как умирала. Каждый раз, Марк. Я помню каждую. Женщину, которая утонула. Девочку с лихорадкой. И ту женщину, что сорвалась в ущелье. Художницу, под которой разом подались леса. Слишком поздно. Они все — я, и я ни одну из них не уберегла. Я приводила его к себе сама. Каждый раз сама открывала перед ним дверь нараспашку. Прости меня.

— Нет. — Марк наклонился к ней низко-низко. — Вина лежит на том, кто лгал. И на том, кто проглядел лжеца. А это я. Но не на тех, кто верил. Доверие — не преступление, Мира. Оно единственное, что он так и не смог у тебя отнять, сколько ни убивал. Ты понимаешь? Тысячу лет он стирал тебя, а ты каждый раз рождалась способной верить. Это не слабость, которую ты не уберегла. Это ты настоящая.

Боль не куда не уходила, лишь укладывалась в сознании год за годом, жизнь за жизнью. Тяжело и ненадёжно, но Мира уже могла по ним ступать, не боясь провалиться. И под всеми смертями, на самом дне памяти, обнаружилось то, ради чего стоило перекопать этот тысячелетний могильник.

Вечерний Черный град. Огни, загорающиеся вдоль набережной, снизу вверх, как просыпающиеся наоборот звёзды. Тёплая рука на её плече. Нелепая, чудовищно несмешная шутка, и собственный смех, звонкий, до слёз. Разговоры у окна про вечность, которая пугала её тогда куда меньше, чем следовало.

И имя.

Ни «Смерть», ни титул «Владыка», ни «Хранитель Границы», как звали его склонявшиеся придворные. Другое имя, которое она произносила шёпотом, среди ночи, только для него. Их общая тайна, и даже тысяча лет забвения не растворила её до конца, а лишь спрятала на самое дно.

— Марк. — Мира открыла глаза. Слёзы ещё стояли в них, но голос уже не дрожал. — Я вспомнила твоё настоящее имя.

— Скажи, — прошептал он.

— Финис.

Финис

Пока Мира лежала в больнице, Финис раздобыл себе чистую школьную тетрадку в клетку и ручку. Каждое утро, в один и тот же час, пока она спала, он открывал тетрадь и проверял, что осталось.

«Вечер в чёрном городе— есть. Её голос— нет. Но осталосьзнание, что голос был».

«Её первая работа, которую я видел. Помню руки. Не помню, что за камень».

«Свадьба, помню слова клятвы. Но как звучали — нет. Помню, что после церемонии был дождь. Или это из другого века? Разрешить поставленный вопрос».

Записи получались короткие. Финис перечитывал их каждое утро для того, чтобы, когда воспоминание уйдёт совсем, осталась хотя бы запись о том, что оно существовало. Разница между «забыл» и «потерял» будет в этой школьной тетрадке. Но с утратой памяти, он приобретал взамен нечто другое, чему сначала не знал слов, а потом стал вносить списком на другие чистые страницы тетради с другого конца.

«Голод. Странно и требовательно. Соня принеслаМиребульон, понял, зачем люди готовят друг другу еду. Это полезно и это способ говорить».

«Замёрзли руки. Купил перчатки. Продавщица сказала: „Носите на здоровье”. Записываю, потому что фраза, кажется, важная, хоть и служебная».

«Спал. Первый раз. Внутри сна был свет и чей-то смех. Проснулсяи не помню ничего. Забавно, терятьдаже то, чего ещё не имел».

«Больно смотреть, как онатяжелодышит. Мне казалось, я знал про боль всё. Я ошибался».

Однажды утром Финис поймал себя на том, что в раздел своих воспоминаний он больше ничего добавить не может. Он больше не понимал, чего не хватает, чтобы фиксировать надо было видеть хоть какую-то разницу. Он её больше не видел.

Финис написал в тетради ещё одну строчку, и закрыв её, пошёл в палату к Мире, учиться дальше самой сложной из известных ему дисциплин.

«Быть. Не вечно. Просто быть. Нет, не быть. Стать человеком».