Все правила, границы, клятвы тысячелетней выдержки всё перестало иметь хоть какое-то значение, когда нить между ними дёрнулась, и Марк услышал тихий голос Миры. Она звала, как делала всегда вспоминая. Когда уже было слишком поздно.

Марк не запомнил, как он добрался до неё, его сущность рвалась вперёд, летела через улицы города, разрушая вдребезги черту, которую ему было запрещено переступать.

Лев, стоявший над телом Миры с ножом в руке, обернулся. И Смерти понравилось, то что он увидел на его лице, жрец боялся.

— Ты не можешь. — Лев отступил на шаг. — Правило связывает нас обоих. С начала времён. Ты не можешь просто взять и…

— Я уже нарушил его. — от голоса Смерти дрожали стены ангара. — Цену мне назовут потом. Я плачу вперёд. Щедро.

Марк опустился на колени рядом с Мирой. Пульс на запястье под его пальцами неровно бился, человек, даже хороший врач, скорей всего решил, что пульса уже вовсе нет, и всё бессмысленно. Но тихий еле уловимый ритм неровно горел в её жилах, как фитилёк на свечи, которая вот-вот погаснет. И Марк, повинуясь знанию старше всех человеческих языков, начал вливать в умирающее тело Миры, то единственное, что у него было. Себя. Не силу, ту он давно растратил за прошлые месяцы, а свою суть, бессмертие, память. Каплю за каплей, как переливают воду из полного сосуда в треснувший, зная, что обратно не вернётся ничего. Но это мёртвая вода его существа должна была залечить тело, срастить все трещины и разрывы. Мёртвая вода — не сказки, мёртвая вода — это кровь Смерти. И сейчас Марк щедро делился ей с Мирой.

«Не умирай, прошу»

Свечи ритуала погасли разом, круг белых знаков вспыхнул ядовито-зелёным огнём и осыпался серым пеплом. Ритуал, который его жрец готовил неделями, рассыпался от одного нарушениях их старых правил, сложных и вечных, как и сам мир.

— Ты понимаешь, что делаешь?! — Лев пятился к дальнему выходу, и его голос срывался на крик. — Есть пределы даже для нас! Ты потеряешь себя! Ты всё уничтожишь!

— Тогда я готов потерять себя, — не отрывая взгляда от Миры, ответил Марк.

Лев не дождался полуночи. Прижимая ладонь к светящейся ране на щеке, он растворился в темноте. Изгнанный из этой зимней ночи, из этого замысла, из жизни, которую считал почти своей.

Кровь под ладонями Марка замедлялась. Дыхание Миры, ещё минуту назад почти неразличимое, выравнивалось. Всё ещё слабое и неровное, но он было. Он делился с ней своей кровью до тех пор, пока не почувствовал, что она справится до прихода смертных врачей, она дождётся. Марк взял её телефон, и вызвал скорую, затем перенёс Миру ближе ко входу, чтобы её сразу нашли и вернулся в ангар за Соней. Подруга Миры была в глубоком обмороке, но дышала ровно и спокойно. Тёплая зимняя одежа защитила от порезов и серьёзных травм, осколки порезали только руки. Марк отнёс ко входу и её, положил рядом с Мирой, и успел отойти в тень ангара до того, как взвыли сирены.

Марк неподвижно стоял и смотрел, как девушек грузят в машину скорой. Как полицейские оцепляют ангар. И чувствовал то, чего не чувствовал никогда за тысячу лет. Если бы он знал, как это называется, но он пока не знал. Это была человеческая усталость в ногах и плечах, такая какой не бывает у Смерти.

Марк шёл за скорой до больницы, невидимый для людей, и ему казалось, что он поднимается в гору, он никогда не задыхался, когда хотел скрыть себя от смертных, но сейчас весь его лоб покрывала испарина.

Он простоял у операционной все критические часы. К утру, когда стало ясно, что Мира будет жить, он попытался привычно раствориться в тени переулка и не смог с первого раза.

«Цена выше, чем я думал», — понял он, прислонившись к холодной стене, как обычный смертельно уставший человек.

Но настоящий счёт ему предъявили позже.

На третий день, сидя у её постели в часы, когда палата пустела, он смотрел на спящую Миру и по старой привычке потянулся памятью туда, куда возвращался тысячу лет каждый день, туда где она смеялась, и им было хорошо вдвоём, и она впервые произнесла его имя.

И ничего не нашёл в своей памяти. Там, где тысячу лет звучал её голос, где на него с любовью смотрели её глаза, и её шепот, на месте всех важных слов, что они сказали друг другу была гнетущая тишина.

Марк сидел неподвижно очень долго. Потом осторожно будто касаясь растянутой связки на лодыжки потянулся к другому воспоминанию к цвету её глаз в той первой жизни. Он помнил, что любил этот цвет. Помнил, что сравнивал его с чем-то. Но с чем он и не вспомнил.

И тогда Смерть понял, какой монетой берёт плату нарушенное правило. Не только силой и бессмертием, которым он поделился с Мирой по доброй воле. К такой расплате Марк был готов. Но с него стребовали цену памяти, и не стали ждать его согласия. Их первая жизнь, и все другие воплощения стирались из его сознания, будто кто-то провёл ластиком по карандашному наброску. Какая ирония, кажется его жрец приплатил самой судьбе.

Мироздание забирало у Марка ровно то, что он раз за разом пытался спасти.