— Он может быть среди тех, кому ты доверяешь безоговорочно.

— Вы намекаете на Соню?! На мою подругу, которая тринадцать лет рядом? Которая помогала мне всегда и во всём?

— Я не говорю конкретно о Соне. Я лишь предупреждаю, что он умеет быть кем угодно. И да, он может казаться самым безопасным и чудесным из всех.

— Вы обвиняете всех сразу и никого конкретно. Я устала. И я не буду подозревать Соню, потому что ей в отличии от вас я доверяю.

— Мира, пожалуйста.

— Хватит указывать, кому мне доверять. Вы так искусно перекладываете подозрение на всех остальных, как это удобно.

— Ты действительно думаешь, что я мог бы… — Мира увидела, как глаза Марка блестят от набежавших слёз, и на секунду даже пожалела о своих словах.

— Я не знаю, что мне думать! — перебила она. — Я больше ничего не знаю! Но не могу и не хочу так жить, Марк. Не могу бояться собственной тени и не знать, кому верить!

— Не уходи сейчас. — он не просил, он умолял её остаться, — Не в таком состоянии. …

— Нет. — она отступила на шаг и убрала руки, он не удерживал. — Мне нужно побыть одной. Подумать. Без вашего присутствия.

Мира развернулась и чуть ли не бегом покинула сквер, спиной чувствуя его взгляд, который всё ещё умолял её остаться. Но она не оборачивалась, чтобы не дать себе ни малейшего шанса передумать.

«Марк слишком много скрывает» — стучало в голове в такт её шагам. Соню, Мира даже рассматривать не будет. Уж лучше умереть и в этой жизни, чем усомниться в единственной подруге. Остаётся Шаховской, и все подозрения ведут именно к нему, если предположить, что Марк именно тот, кто он говорит, а не хитроумный предатель. Как же сложно! И откуда это парадоксально отчаянное желание убедиться в невиновности Шаховского? Что за упрямство? Можно же просто держаться подальше от обоих, и от Марка, и от Льва.

Мира и не заметила, как ноги привели её прямо к дому Шаховского. И как это понимать? Вряд ли приглашая её пожить у него, он ожидал, что она заявиться к нему в начале девятого утра, в пижаме под пальто и без звонка. Да и она хороша, отправиться к малознакомому мужчине вот так. Интересно, что он о ней подумает? И пока Мира размышляла о том, что может самое время развернуться и уйти отсюда, дабы избежать позора, дверь парадной открылась раньше, чем она успела решить.

И на улицу вышел Лев полностью одетый, с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой. Увидев Миру, мужчина замер на мгновение, а потом его лицо озарила искренняя улыбка.

— Мира! Что случилось? Заходите скорее, — он окинул её взглядом с ног до головы, и вероятно заметил пижаму, — вы же совсем продрогли.

Мира позволила провести себя наверх в просторную квартиру, полную книг и диковинных предметов искусства, вероятно собранных за годы увлечённого коллекционирования.

— Садитесь. — Лев усадил её в мягкое кресло у окна и через несколько минут вернулся из кухни с горячим чаем. — Рассказывайте. Мне можно доверять полностью, вы же знаете.

Осторожность, о которой всё время твердил ей Марк, боролась с колоссальной усталостью. И в конце концов проиграла, сдалась этому простому человеческому теплу и огромному чувству благодарности, в котором исчезали все страхи.

Мира рассказала Льву о своём сне, о свадьбе с незнакомцем, о предателе, который может носить любые лица.

Шаховской слушал не перебивая, отвлекся лишь один раз подлить Мире ещё чая.

— Мне кажется, этот Марк, кем бы он ни был, намеренно разрушает вашу картину мира. Играет на ваших страхах. Теперь под подозрением оказалась даже ваша лучшая подруга. Он довольно искусно это делает, признаю.

— Именно об этом я и подумала, — согласилась Мира.

— Позвольте спросить. — Лев чуть наклонился к ней. — А где вы были до прихода сюда? Вы будто от чего-то бежали.

— Сегодня мне опять снился тревожный сон, а рано утром Марк пришёл ко мне, и мы говорили с ним. У меня не было времени собраться, я думала он опять исчезнет. Извините, что я так выгляжу.

— Что вы? Вообще не думайте о таком. Вы можете принять ванну у меня и переодеться. Я думаю, что-то из моих вещей вам непременно подойдёт. — Лев ушёл в другую комнату, и вернулся с полотенцем и стопкой одежды. — И может всё-таки вам стоит пожить у меня. Хотя бы несколько дней, пока мы не разберёмся. Здесь вы будете в безопасности, и никакой Марк вас не побеспокоит. Мне кажется, вам больше всего нужно выспаться и подумать. Я буду на работе, и не сильно вас стесню.

Предложение было донельзя своевременным, но что-то внутри заставляло Миру не спешить и не соглашаться, будто у её внутренней осторожности вновь появились силы на сопротивление.

— Кстати. — Лев положил вещи на край дивана и подошёл к письменному столу. — Прежде чем вы решите, взгляните как на это. Я вчера вечером разбирал архивные материалы.

Шаховской взял со стола тонкую папку и протянул её Мире.

— Редкий труд о местных жреческих культах.

Она смотрела на бумаги и не верила глазам, материал был… так тщательно подготовлен, предоставлен так ко времени, что это было бы сложно признать за случайность.

— Вы работали над этим всю прошлую ночь? — Мира подняла глаза на Льва.

— Да. — охотно ответил он и кивнул на компьютер, — Можете проверить временные метки файлов, если сомневаетесь. Я сохраняю черновики каждые полчаса, привычка. Когда-то потерял почти готовую книгу и вот теперь страхуюсь.

Она не спрашивала его про метки. Мира вообще ещё ни в чём его не обвиняла, разве что в мыслях. Лев же не телепат?

— А соседи? — осторожно продолжила она, следя за его лицом. — Кто-нибудь видел вас дома этой ночью?

— К сожалению, я живу один. — Он развёл руками с обезоруживающей улыбкой. — На свет в моих окнах соседи вряд ли смотрели. Но есть переписка с редактором. Я отправил ему письмо около трёх ночи, как раз об этих материалах. Вам показать?

Каждый ответ Шаховского всегда был безупречен, какой бы глупый или странный вопрос не задала ему Мира. Он отвечал так, словно знал все её вопросы заранее, или отвечал, как человек, который тщательно готовил себе алиби, зная, что оно ему непременно понадобится. И Мире это совершенно не нравилось. Но действовать медленно исподтишка она никогда не умела, и даже не пыталась скрывать или учится этому искусству.

— Почему у вас готов ответ на каждый мой вопрос? Будто вы знали, что я приду утром к вам, и даже знали то, о чём я буду говорить с вами.

Лев мягко рассмеялся и покачал головой с бесконечной терпеливой нежностью, с какой иные смотрят на детей.

— Мира, дорогая моя, вас неделями пугают и убеждают, что вашим друзьям нельзя верить. Разумеется, вам теперь подозрителен даже я со своими скучными файлами и перепиской с редактором. — Он присел перед её креслом на корточки, заглядывая снизу в глаза. — Проверьте всё, что хотите. Задавайте любые вопросы, сходите к соседям. Но потом умоляю, пожалуйста, поспите. Комната в вашем распоряжении. Никто вас здесь не тронет.

Мира смотрела на его лицо, и не могла понять, кого видит перед собой. Невиновного Льва, который любит порядок в документах и довольно эмпатичен и участлив, чтобы разбираться с её проблемами и не выходить из себя. Или всё же идеальную подготовку. Это не Марк должен был бояться ошибки, это она не могла себе её позволить.

Имя, проданное за серебро

У Миры закончились всяческие силы бояться, и она, утратив остатки осторожности, провалилась в сон, настолько глубокий, что иные посчитали бы его смертью.

Лев стоял в дверях и смотрел на неё. Он умел стоять неподвижно веками. Час в дверном проёме был для него меньше, чем вдох.

Из-под пледа выбилась её рука с коротко остриженными ногтями. Точно такая же рука тысячу лет назад стёсывала лишнее с известняка в мастерской у реки. Эти же пальцы в тридцать седьмом году уже двадцатого века возвращали лица фрескам. Он знал линии на этих ладонях дольше, чем нынешние языки знали слово «рука».

Лев осторожно поправил сползший плед, не коснувшись её. Жест получился нежным и искренним. Он до сих пор умел искренне. В этом, если разобраться, и заключался весь ужас.

Шаховской вернулся в гостиную, сел в кресло и позволил себе то, чего не позволял уже очень давно, вспомнить, как всё началось. Не с неё. С него самого.

Задолго до Чёрного Града у широкой реки, задолго до Смерти, он был духом перекрёстков. Мелкая и безыменная для людей сущность, которая жила на швах мира. Между дорогой туда и дорогой обратно, между словом и его смыслом. У него не было ни служения, ни величия. Но было огромное любопытство. Люди зачаровывали его, как зачаровывает своим живым пламенем огонь.

Дух ходил среди них в человеческой форме, слушал их истории и выучил их язык лучше, чем они сами, потому что слышал в словах людей сразу и сказанное, и не озвученное.

А потом в его жизни случилась она. Жрица маленького придорожного святилища, быстрая на смех, бесстрашная на язык. Она первой заметила, что путник, зачастивший к её дому, не отбрасывает тени в солнечный день, и не убежала, а расхохоталась. «Так вот почему ты так складно врёшь. Садись, рассказывай ещё».

Он рассказывал ей год или два. Он приходил к её порогу через полмира, бросая перекрёстки без присмотра, и не понимал, что с ним происходит, потому что для этого в его природе не было слова.

Однажды ночью жрица спросила, как его зовут на самом деле.

Для сущностей вроде него истинное имя — не пустой звук. Это шов, которым ты пришит к миру. Отдать его, это значит вложить в чужую ладонь нитку от собственного бытия.

И он отдал. Легко, счастливо, шёпотом, на выдохе, как отдают то, что давно уже не твоё, как то, что давно, уже год или два принадлежала бесстрашной жрице.

Она продала его через месяц.

Не по злобе, он потом, за долгие века, тысячу раз пересчитывал эту ночь и так и не нашёл этого чувства. Его продали по-человечески. Жрецы её культа предложили ей за имя Духа перекрёстков защиту святилища, серебро и место при большом храме. Вещи были весомые, тёплые, из мира «уже да». А он был из мира «между». «Между» не выбирают, когда предлагают серебро и золото.

Жрецы произнесли его имя над жертвенным огнём и выдернули нитку.

Дух не умер. Такие, как он, не умеют умирать. Его просто расшили, распустили по швам мира, по всем перекрёсткам сразу, и четыре века он существовал как существует сквозняк. Везде, нигде, без «я». Если бы он мог сойти с ума, это было бы милосердием. Сходить с ума было нечему.

Он собирал себя обратно век за веком, но собрал другим. Прежний Дух любил слушать истории. Новый понял, что истории — это оружие, и тот, кто рассказывает, всегда сильнее того, кто в них верит. Прежний отдал имя. Новый поклялся, что отныне имена, тайны и правду будут отдавать ему, а он не отдаст никому ничего и никогда.

Люди тех веков дали ему новые прозвища. Лжец, безликий, вор, то кто ходит между. Он носил их, как носят шрамы, не гордился, но и не прятал

Смерть он встретил на поле после большого мора, где тот работал один. Тысячи нитей, тысячи переходов, упрямая работа. Лев, тогда ещё не носивший этого имени, пришёл посмотреть на единственную сущность старше себя и приготовил лучшую из собранных им за века масок.

Смерть поднял на него глаза и сказал:

— Не трудись. Я вижу, что ты такое. Ты тот, кого расшили за доверие. Про тебя знают даже души, они шепчутся на переходе.

Дух понял, что его прогонят. К нему все относились с брезгливым отвращением. Это было ему понятно.

— Останься, — сказал Смерть. — Работы много, а вечность длинная. Мне никогда не с кем было молчать.

Вот и всё. Никакого договора, никакой клятвы, он стал его жрецом. Они шли по границе вдвоём. один провожал, другой смотрел. Один молчал, другой рассказывал.

Смерть оказался единственным слушателем в мироздании, которому нельзя было солгать и которого не хотелось обманывать. Рядом с ним Лев, сам того не замечая, годами не носил масок. Это было почти как до жрицы.

Он не называл это дружбой, слово ведь было из человеческого языка. Он называл это «наше».

А потом, в третий день осени, в городе у восточной границы Смерть задержался в мастерской старого Аймара на целый час.

Потом, ещё на вечер.

И так все дни, до тех пор, пока он не встал в толпе свидетелей у чёрного зеркального алтаря и слушал, как его божество даёт клятву смертной девчонке, и что-то внутри него, собранное когда-то нить за нитью, начало расползаться по старому шву.

Он помнил, как это, когда выдёргивают нитку. И он сделал то, что умел теперь лучше всех в мироздании, начал рассказывать историю.

Шаховской просидел без движения весь день. За окном над спящим Петербургом, так теперь было принято называть этот город, ворочалась зимняя ночь.

В гостевой комнате Мира вздохнула во сне и повернулась на другой бок. Он поднялся, неслышно подошёл и снова поправил плед.

До полуночи отведённых им скульптуру сорока дней оставалось совсем не много времени.