Миру не могла пошевелиться и просто сидела в кабинете капитана Рыбакова, глядя на экран, где видела себя в светлом-сером пальто, в вязаной шапочке, с телефоном в руках. На тротуаре она стояла совершенно одна. Конечно, на улице были и другие прохожие, но все они не носили чёрных старомодных пальто, и все они находились от Миры на расстоянии, как минимум пяти метров. Сама же реальность, зафиксированная беспристрастными камерами, ставила под сомнение состояние её рассудка.

— Этого не может быть, — уже, кажется, в шестой раз повторила она. Голос дрожал. — Я видела его. Разговаривала с ним. Чувствовала его руку на плече.

— Мы всё проверили. Несколько камер, разные ракурсы, — Рыбаков говорил довольно мягко, видно, теперь он окончательно убедился, что, если тут у кого-то и случилось зимнее обострение, это она — Мира Виноградова. — Технические специалисты нам подтвердили, что записи не повреждены и не прерывались. Возможно, вам, Мира Александровна, стоит рассмотреть версию, что происходящее связано не с реальным человеком, а с… — капитан замялся, подбирая слова, — с сильным нервным истощением. Длительный стресс, а он у нас сейчас у всех, способен вызывать яркие, вполне реальные, галлюцинации. А если ещё прибавить недосып или строгую диету, которую вы, женщины, так любите. В общем, человеческий разум — удивительная штука, девушки.

Соня положила руку Мире на плечо. Прикосновение, которое обычно успокаивало, сейчас только подчёркивало ощущение изоляции от реальности. Но ведь ей тоже звонили и угрожали? Нельзя сходить с ума вместе, это же не вирус.

— Мира, — тихо произнесла подруга, — может, правда сходить к психологу для начала? Или сразу к психотерапевту. Не потому, что я тебе не верю. А потому, что происходящее пугает, а профессионал разберётся лучше, чем даже мы вдвоём. И я обязательно схожу.

Человек, которого Мира видела собственными глазами, с которым разговаривала, к которому, что уж теперь притворяться, начинала что-то испытывать, не оставлял никакого следа в объективной реальности. И не существовал ни для камер, ни для всех нормальных людей.

В эту ночь Соня, несмотря на все заверения Миры, что с ней всё хорошо и она может спокойно идти домой, снова осталась в квартире подруги.

* * *

На следующий день Мира проснулась поздно, с тяжёлой головой и ощущением полнейшей внутренней пустоты. Телефон светился сообщением от Шаховского.

«Мира, Соня написала мне о вчерашнем визите в полицию. Позвольте пригласить вас сегодня на ужин. Просто отвлечься и поговорить в спокойной обстановке. Знаюотличныйресторан с прекрасной итальянской кухней. Буду рад, если согласитесь».

После вчерашнего осознания, насколько ненадёжной стала её связь с реальностью, перспектива провести вечер рядом со спокойным, рациональным и надёжным человеком казалась почти спасением во всём сумбуре её жизни.

— Соня. — Она вышла на кухню, где подруга уже во всю хозяйничала: варила кофе и жарила оладушки. — Лев зовёт меня на ужин. Как думаешь, мне сходить?

— Ну… после всего произошедшего тебе нужна нормальность. Обычный ужин с приятным мужчиной, которой не исчезает. Возможно, это именно то, что вернёт тебе почву под ногами. В конце концов, просто отдохнёшь.

Мира кивнула, ведь подруга, того не подозревая, озвучила её собственное желание. Осталось лишь подобрать из её скромного женственного гардероба вечернее платье, в котором она будет чувствовать себя комфортно, и отправить Льву короткий ответ: «Хорошо», что Мира и сделала.

* * *

Ресторан оказался одним из мест, которые не кричат о себе ни яркими вывесками, ни шумной рекламой, но люди передают его местонахождение из уст в уста, и столики, всегда нужно бронировать минимум за неделю.

Внутри пахло розмарином и горячим хлебом, винный дух смешивался с ароматом кофе из-за барной стойки и теплом свежей выпечки с кухни. В зале звучал вживую тихий джаз. Спокойная роскошь, которая не бросалась в глаза, но безошибочно ощущалась в деталях.

— Спасибо, что согласились. — Лев дождался, пока они устроятся за столиком, он выбрал весьма интимный уголок, прикрытый от общего зала итальянским витражом-триптихом с изображением морского городка. — Понимаю, после вчерашнего вам, наверное, хотелось забиться в раковину и никого не видеть. Но мне казалось важным напомнить, что жизнь продолжается. Несмотря ни на что.

— Вы правы. — их бокалы встретились с лёгким звоном, и первый глоток вкусного красного вина помог расслабиться. — Мне нужна была передышка.

Они говорили с ним об искусстве, о путешествиях, о забавных случаях из университетской практики Льва и о студенческих годах Миры. Присутствиие рядом Шаховского, его уверенная манера говорить, умение поддержать и приободрить в нужный момент создавали вокруг молодой женщины что-то вроде защитной каменной стены, за которой можно было спрятаться от любого ненастья.

— Знаете, — произнёс он, когда официант унёс тарелки после основного блюда, — я много думал о вас после поездки на кладбище. О том, насколько особенной вы мне кажетесь. Среди всех, кого я встречал за последние годы.

— Приятно слышать, — щёки Миры потеплели, и кажется, вовсе не от вина. — Особенно сейчас, когда я не слишком уверена в собственной адекватности.

— Не говорите так. — Он осторожно коснулся её руки, — То, что с вами происходит не делает вас менее адекватной. Наоборот, я восхищаюсь тем, как вы продолжаете работать и жить, несмотря на весь этот необъяснимый кошмар.

— Спасибо, — прошептала Мира, осознавая, что вот-вот может расплакаться от его слов.

Лев помолчал, глядя на неё, словно собираясь с духом.

— Я думаю о вас постоянно. Вы стали мне по-настоящему дороги, Мира. Говорят, существует родство душ, и там на кладбище… Как же это не романтично, боги. Я что-то чувствую к вам, это сложно объяснить…

После всей событий последних дней, связанных с таинственным и необъяснимо притягательным Марком, которого даже в реальности не существовало, это неловкое, и одновременно, нежное признание мужчины напротив было таким ясным и желанным в своей простоте.

— Я тоже чувствую что-то похожее. Хотя, признаюсь, сейчас я не всегда уверена в том, что я вижу, или что я чувствую.

— Понимаю. — Он сжал её руку чуть смелее. — Но обещаю вам, что бы ни происходило дальше, я буду рядом. И мы вместе найдём причины всех этих странностей.

— Это очень щедрое обещание.

— Я серьёзно. — Лев смотрел прямо Мире в глаза. — И, если позволите, предложу вам более практичную помощь. У меня есть контакты, которые занимаются установкой систем безопасности. Или, если так будет спокойнее, поживите у меня. Другой район и улицы не будут вам постоянно напоминать о случившемся. У меня есть свободная комната, вы там будете совершенно одна, не думайте, я не тороплю события в свою пользу, просто искренне хочу помочь.

Мира растерялась, предложение развивало их отношения стремительнее, чем она была готова. Но тёплая, ненавязчивая манера, с которой оно прозвучало, не позволяла просто так отмахнуться.

— Мне нужно подумать. Слишком много всего произошло, чтобы принимать такие решения сразу.

— Конечно, я не тороплю. Просто знайте, что эта возможность у вас есть, если понадобится.

Лев добродушно улыбнулся и продолжил рассказывать курьёзы из поездок по старым кладбищам, и Мира, слушая, поймала себя на том, что смеётся, искренне и непринуждённо.

— Расскажите мне о вашем детстве, — попросил он, когда принесли уже изящное тирамису с веточкой мяты. — Интересно, какой была маленькая Мира до того, как стала известным скульптором.

— Не такой уж известный. — Она рассмеялась, но рассказала ему и о родителях, слишком занятых работой, чтобы замечать творческие увлечения дочери. И о прабабушке, которая единственная поддерживала её интересы всегда дарила на празднике правнучке карандаши, краски и пластилин.

— Вы как-то упоминали, что у вас было особое детское прозвище?

Мира на мгновение замялась, ей вспомнился Марк, мужчина произнёс то прозвище с пугающей точностью, и книга, подаренная Львом, в котором оказалась это имя «Мирей». Что же Шаховской скажет, если она спросит его прямо о том автографе? Или, он, как и камеры на улице, не увидит на форзаце ничего необычного? Мира и так уже достаточно походит на сумасшедшую, зачем давать ещё один повод её пожалеть.

— Малышка, — осторожно ответила она, намеренно давая общий ответ. — Обычное ласковое прозвище.

— Тёплое слово. — Лев улыбнулся и с легкостью продолжил разговор, — А фамилию прабабушки помните? Девичью. Просто любопытно, вдруг она была связана с искусством или архитектурой.

— Реброва, — машинально произнесла Мира. — Хотя фамилия довольно распространённая, вряд ли это что-то…

Она не договорила. «Реброва». Слово ещё звучало в воздухе, а внутри уже сердце пропускало удары. Это та же фамилия, что у загадочной заказчицы. У женщины, оплатившей ангела, который смотрит прямо и ждёт. У женщины с несуществующим телефоном и адресом, ведущим в заброшенную типографию. Странная клиентка носила девичью фамилию её прабабушки.

— Мира? — Голос Льва доносился до её ушей как сквозь воду. — Что с вами?

— Ничего. — Мира заставила себя взять ложку и даже поднести её к тирамису. — Просто устала.

— Я попрошу счёт и тут же отвезу вас домой.

— Да. — Мира смотрела на изящный десерт, на веточку мяты, на живое пламя свечи, на весь этот уютный, тёплый, нормальный вечер, который секунду назад казался её спасением, исчезал на глазах. — Поедем домой.

Мира так и не смогла вспомнить потом, о чём они говорили по дороге к дому, и как они попрощались. В голове билось только одно слово, повторяясь на все лады, как заевшая пластинка.

Реброва. Реброва. Реброва...

Заказчица

Женщина, называвшая себя Ребровой, пришла в нотариальную контору за семь минут до назначенного времени и села ждать, сложив руки на коленях. Сидела неподвижно, как ждут те, для кого ожидание не имеет никакой цены.

Быть Ребровой было удобно. Он собирал её несколько недель. Не облик, облик занимал секунды, а именно женщину. Походку, сутулость плеч, привыкших к тяжёлой сумке в одной руке. Манеру смотреть чуть мимо собеседника, свойственную людям, которым много лет никто не смотрит в глаза. Голос низкий для женщины, но так звучат те, кто давно перестал ждать от разговоров чего-то хорошего. Фамилию он взял настоящую, девичью фамилию прабабки, выбранную с ювелирным расчётом. Достаточно далёкую, чтобы Мира не вспомнила сразу, достаточно родную, чтобы отозвалось потом. Ложь высшей пробы делается из правды. Этому его научили, давно и наглядно.

Скульптор пришла ровно в срок, он отметил это с удовольствием коллекционера. Она всегда и во всех жизнях, приходила ровно в срок.

Он смотрел, как она внимательно читает договор, шевеля губами, и думал о том, что вот эти самые глаза читали когда-то его лучшую работу. Историю о жестокости древних сущностей, рассказанную им у тогда у окна. Читали и верили. Тысячу лет назад на это ушло полгода. Теперь у него было отведено сорок дней после установки.

— Здесь сказано, что фигура должна смотреть прямо, — Мира подняла глаза от бумаг. — Вы уверены? Это очень нетипичная композиция. Обычно просят взгляд к небу.

— Он должен ждать, — сказала Реброва. — Не оплакивать. Ждать.

— Кого, если не секрет? Это поможет мне в работе, если я буду понимать кого ангел ждёт.

Он позволил Ребровой замешкаться, на ровно отмеренную секунду растерянности, которую скульптор запомнит и будет вертеть в голове.

— Для того, кто ещё не пришёл.

Мира не стала уточнять. Профессиональная деликатность, он знал за ней и это, подписала свой экземпляр аккуратным, разборчивым почерком. Он подписал своим фирменным росчерком, которым за десять веков подписывал купчие, доносы, дарственные и один-единственный брачный договор. И на долю мгновения, глядя, как их подписи стоят рядом на одном листе, испытал чувство, которому за тысячу лет так и не подобрал имени.

Оплату он перевёл в тот же вечер, полностью. В графе «назначение платежа» рука сама вывела строчку: «за возвращение того, что принадлежит по праву». Он не стал исправлять. Пусть. Немного правды в основании лжи.

Потом Реброва вышла из его осанки, как выходят из пальто, и остался только он.