В нашу брачную ночь я осознала, что король-то немногим опытней меня. В конце концов, он до этого в основном пытался выжить, будучи бастардом Утера, и затем консолидировал королевство. Ему всего двадцать три, но выглядел старше. Он сражался в битвах и возглавлял людей. Не было у него времени на прелести. Пришлось их совместно отыскивать и создавать.

Вечерами, сиживая у очага в Камелоте, он говаривать будет так:

— Гвини, расскажи мне историю, что-нибудь корнское. Сказку или про великанов что-то.

Я потянусь в ее память или припомню что-то сама из баз данных Последней Библиотеки, где изучала все, что было доступно по истории Британии VI века; порой я не нахожу разницы. Где мой разум, а где ее сознание? И расскажу ему историю. На середине рассказа он смежит веки, утомленный бесконечными хлопотами урегулирования склок разных фракций королевства. Я стану гладить его по волосам, по лбу, пробегусь пальцем по носу. В десятый, в пятнадцатый раз буду размышлять: Вспомни это, когда станут тебя уверять, будто я неверна. Вспоминай меня такой, когда наш мир разлетится в щепы.

Я помню нашу беседу в Камелоте. Бароны совсем от рук отбились, склонные драться друг с другом, а про сопротивление саксам на юге, как Артуру бы хотелось, и думать позабыли. Он понимал, какую угрозу это несет: наемники, которых там поселили римляне, регулярно вторгались в королевство Артура. Попробуй тут ему скажи, что настанет день, когда англы и саксы станут совместно биться с французами.

— Ступай к народу, — сказала я.

Он озадаченно взглянул на меня.

— Ступай и поговори с людьми напрямую. Как поступали римские сенаторы.

Мерлин, я тебе признательна за классическое образование, которое ты ему дал. Я увидела, как вспыхивают идеей его глаза: можно в обход баронов и их склок обратиться напрямую к людям! Такой подход сделался краеугольным камнем его дипломатии. Ты же помнишь, это ранее средневековье, феодализм еще не слишком утвердился. Британия по-прежнему — остров свободных людей, у которых свое мнение, пускай и догматичное. Если сумеет повести народ за собой, не останется баронам ничего, кроме как следовать за ним.

Временами он отводит пряди с моего лба и смотрит на меня с такой любовью, что мне кажется, будто я сейчас утону в его глазах.

— Когда я женился на тебе, Гвини, то обрел куда больше ожидаемого. О, моя супруга, любовь моя, королева моя.

И поцелует меня с такой нежностью и полнотой, словно всю душу свою вложит в этот поцелуй.

Да, не удерживаюсь я от мысли. Ты получил двоих по цене одной, удачная сделка. Гвиневеру и Джанель. Прекрасную принцессу Корнуолла и ее имплант из мира, где представительская демократия уже потерпела неудачу, где богатые обитают в космосе, а люди на нижних ярусах кашляют и спотыкаются в коричневом тумане, неслышимые, заброшенные. Прости, если в словах моих слышится горечь. Понимаю, он любил меня в ней, но любил и ее во мне — ее красу, ее изящество, ее породу. Он бы не влюбился в официантку с северной окраины Нью-Кливленда.

Я однажды спросила у какого-то библиотекаря, что чувствуют хозяева, к которым мы подселяемся, осознает ли подстилающая меня Гвиневера мое присутствие.

— Лишь как часть себя самой, — ответили мне. — Вы понуждаете ее к определенным действиям, тем или иным решениям. Вы подобны импульсу ее разума, своего рода совести, указывающей королеве, как поступить. Но доступа к вашим мыслям, если вас это интересует, она лишена.

Любил ли он ее или меня?

Наверно, в конечном счете это не имеет значения.

Вот это я помню, вот ради этого я с облегчением и усладой отправляюсь назад во времени раз за разом: мы сидим вместе в саду Камелота, моих фрейлин услали на часок, он читает мне что-нибудь с драгоценного древнего свитка из библиотеки своего приемного отца, где Эктор сберегал всю римскую литературу, какую удавалось разыскать, а я расшиваю что-нибудь королевскими регалиями. Этому я у Гвиневеры научилась — шитье по базам данных не освоишь. Или по ночам лежим мы в спальне при свече, моя голова на его плече, его пальцы вплетены в мою прическу, он рассказывает, как блуждал ребенком по лесам с Кеем, учился быть рыцарем. Поворачивается ко мне и говорит:

— Гвини, займись со мной любовью.

Мы оба на некоторое время забываем о политике. Эти интимные мгновения вдали от двора и постоянных препирательств — толкучка рыцарей за первенство, а дам за куртуазное внимание.

Семь лет отпущено нам. Ради этих семи лет я рада возвращаться снова и снова.

В первый раз я не понимала, почему ты меня избегаешь и настроен словно бы холодно. Остальную семью Артура, его внутренний круг, я понимала. Его молочный брат Кей завидовал тому, что я, королева, стала новым центром внимания при дворе. Я внедрилась между ним и абсолютным контролем, который дотоле осуществлял он над королевским хозяйством как сенешаль Артура.

Единоутробная сестра Моргана в те редкие моменты, когда появлялась в Камелоте, недолюбливала меня по тем же причинам, по каким самого Артура недолюбливала. В конце концов, Утер соблазнил ее мать. Она не любила своего младшего сводного брата, а я служила в ее глазах просто продолжением Артура, не более важным, нежели суповая ложка.

Ее неприязнь ко мне носила почти рефлекторный характер. Моргана всегда была персоной прямой, практичной, интересовалась только властью и способами ее достижения. Племянники Артура, Гэвейн и Гахерис, меня любили и заглядывались на меня, как склонны подростки идеализировать женщину постарше, которая остается для них уютно недосягаемой. Я была словно кинозвезда. А что до Мордреда… не хочу я писать про Мордреда, сына и убийцу Артура.

Но ты! Почему ты кажешься моим врагом? Меня это поначалу озадачивало. Конечно, теперь я знаю. Мы во многих отношениях так похожи, о Мерлин. Ты его тоже любил, как может учитель любить своего самого талантливого и перспективного ученика. Никому из нас не хотелось причастности к его крушению.

Семь лет. Это и всё, что нам с Артуром было отпущено, пока не появился он — бретонский рыцарь, который впоследствии станет Ланселотом. Почему бы и не называть его таким именем? Почему бы нас всех не называть именами, какие мы получим в легендах? В конце концов, значение имеет лишь сотворяемая нами легенда, не так ли, Мерлин, Мирддин, как тебя там? Истина выгорит до основания вместе с Камелотом, а из пепла ее произрастет древо корпуса британских героических сказаний, ну и разве важно изначальное написание наших имен?

Я не упоминала еще, что однажды, в другом Камелоте, была Жаклин Кеннеди? Не лучшая то была из моих ролей. Я не очень хорошо играю тоскующих вдов.

Нам отведено семь лет любви и счастья. Семь лет, а потом я вынуждена предать моего короля, моего возлюбленного, моего супруга.

* * *

Как уже говорилось, подозревать тебя я начала в третий раз. Артур находился в Мерсии, подавляя очередное восстание. В полночь мне полагалось встретиться в часовне с Ланселотом, там мы объяснимся друг другу в любви и озвучим планы совместного побега из Камелота. Он проникнет через дверь часовни, якобы для молитвы. Я — через заднюю дверь, которая открывается прямо в ризницу. Я это уже дважды совершала на двух разных времялиниях. Но на сей раз дверь оказалась заперта. Ключ пропал.

И что делать? Сценарий написан давно, мне только роль сыграть требуется. Но вдруг я забываю реплику.

В тот миг явился ты, вышел из каменного коридора при свете моей мерцающей свечи, с ключом в руке.

— Священник оставил это в ризе, — сказал ты, передавая мне ключ. Я так ошеломилась, что потеряла дар речи. Не сказав больше ни слова, ты исчез во мраке.

Тогда-то я и написала тебе первое письмо — имею в виду, после того, как были разоблачены мои планы насчет Ланселота, после того, как меня испытали, чуть не сожгли на костре по обвинению в супружеской неверности, и я удалилась в это аббатство. Я тогда вспомнила кое-что, почти забытую деталь, вычитанную в базах данных Последней Библиотеки: Мерлин, как считалось, жил в обратном направлении по времени. И я стала размышлять.

Больше не сомневаюсь. Я уверена. В седьмой жизни ты принес мне письмо от Ланселота, случайно оброненное его оруженосцем во дворике. В двенадцатой или тринадцатой, не помню, в какой точно, ты помешал слуге, который бы иначе поджег мой костер слишком рано, и я бы обуглилась в головешку еще до появления Ланселота. Снова и снова ты исправляешь глюки системы, прочищаешь места, где сценарий по тем или иным причинам не срабатывает. Ты распутываешь завязавшиеся узелки времялинии.

Иными словами, мой друг, враг мой, ты подобен мне. Ты из племени кукушек.

Скажи мне, правда ли это. Я столько раз посылала тебе это письмо. Всякий раз я терпелива: мне нужно дождаться выполнения нами всех поставленных задач, и только потом можно написать его. Вчера я получила известие, что мой возлюбленный погиб, а Камелот снова пал. Так напиши же мне, Мерлин. В кои-то веки дай знать, что получил мое письмо. Ответь.

* * *

— Зачем? — спросила я Хронографистку при первой нашей встрече в Обсерватории.

Я уже видела обучающие видео, мне уже показывали палаты, заполненные сновидцами — сотни их парят в овальных баках, наполненных питательной смесью, а сознания затеряны во времени, населяют тела Чингисхана, Марлен Дитрих или бесчисленных иных мужчин и женщин, чьи имена забыты, но действия их изменяли соответствующие времялинии небольшим, однако существенным образом.

— Джанель 13, — сказала наша ресепшионистка, — вам может быть интересно повидать вашу вербовщицу, Делайлу Уотсон, или Ифеому 7, как она здесь известна. Вы поймете, что определенные роли соответствуют вам лучше прочих. Выработаете склонность к тем или иным эрам, гендерам, национальностям, профессиям. Но Ифеома 7 может стать кем угодно в какой угодно эпохе. Она одинаково хороша как Нефертити и Фрэнсис Дрейк. Только лучшим предлагается работа вербовщиков.

Я взглянула в бак перед собой, имевший форму яйца и заполненный каким-то гелем, а там парила женщина, имя которой было Ифеома 7, сомкнув веки во сне. Я ее не узнала. Кожа темнее, чем у Делайлы, и она младше на вид, мускулистей, длинные волосы раскинулись по обнаженным плечам. Я окинула взглядом остальные овальные баки в палате, а была она размером со спортивный стадион. В каждом кто-то спит и живет свою жизнь. Я не представляла себя такой.

Кто-то в нашей маленькой группе рекрутов задал вопрос, но на языке, которого я не поняла; в ту пору я не говорила по-китайски, да и сейчас мои познания в этом языке рудиментарны. Но ресепшионистка ответила на нем, после чего объяснила группе еще на двух языках и наконец сказала:

— Хода 2 и Джанель 13, Сян 27 желал узнать больше о процессе вербовки. Я ответила ему, что каждый вербовщик определяет кандидатов, подходящих для этой работы. Умных, практичных, адаптивных, способных поставить потребности других выше собственных — и близких к смерти. В миг смерти, заручившись, естественно, предварительным разрешением, рекрутёр переносит их сознания сюда. Только сознание, душа, если угодно, может пересечь разделительные барьеры времялиний, и только в миг физического распада. Трудно отыскать подходящую кандидатуру, в особенности из достаточно позднего момента на времялинии, чтобы человек мог понять технологию, с которой мы работаем. С каждой времялинии мы забираем лишь двух-трех кандидатов. Следовательно, каждый из вас драгоценен. Мы попытались воссоздать ваши предыдущие тела как можно точнее, основываясь на данных вашего генетического кода, хотя тела эти не вполне биологической природы. Надеюсь, они вас устраивают. Они старятся очень медленно, а патогенов здесь нет, но повредить их тем не менее возможно. Пожалуйста, сообщайте нам, если потребуется медицинская помощь. А тем временем нам многим следует заняться. Позднее сегодня вы повстречаетесь с Хронографисткой — здешней топ-менеджером, если угодно. Завтра вы приступаете к тренировкам.

— А в чем именно тренироваться будем? — спросила Хода 2. Я не опознала ее акцента — она мне потом сообщит, что прибыла из Ганы во время Великой Миграции после войн за воду.

— В ремонте времялиний, — сказала ресепшионистка. — В спасении человеческой расы.

— Почему времялиниям требуется ремонт? — спросила я позднее в тот день Хронографистку. Обучающие видео были чисто техническими. Ответа на этот вопрос они не содержали.

— Пойдем, я покажу тебе, — поманила она меня вперед. Мы приблизились к центральной консоли и пошли по круглой палате, периметр которой усеивали золотистые нити, возносясь все выше и выше во тьму. Их были сотни, может, тысячи. Хронографистка остановилась.

— Вот это твоя времялиния, — сказала она. Ничем по виду не отличавшаяся от других, похожая на оптоволоконный кабель, она посверкивала по всей длине, уходя к далекому потолку, и обрывалась в нескольких метрах над моей головой.

— Мы ее уже дважды продлевали. Первоначально она уничтожается в 1956-м, во время Холодной войны. Ты и твоя сестра родились благодаря тому, что Спящий Санди 11 не нажал кнопку, получив приказ. Мы никогда больше не пошлем тебя на ту времялинию; никто не возвращается на свою времялинию. Однако существуют другие, населенные другими Джанель и Анджелинами. Работа, которую будешь ты здесь выполнять, возможно, посодействует выживанию этих других Джанель и Анджелин. Возможно, у них появятся чистые небеса и чистая вода, а родители их не умрут от Черной Пятнашки. Возможно, твоя работа предотвратит Северную Сецессию. Анджелине не придется сражаться или погибать в битве при Оттаве. С каждой привносимой нами вставкой на времялинии мы пытаемся немного продлить существование человечества.

Она оглядела золотые времялинии с усталым выражением на лице. Я гадала, сколько ей может быть лет — выглядела одновременно древней и безвозрастной.

— Кто такие «мы»? — спросила я. — В смысле, кто вы? Те, кто не из нас, не рекрутированы. — У меня появилось чувство, будто я в научно-фантастический фильм попала. — Вы инопланетяне?