© Theodora Goss — «A Letter To Merlin» (2022)
Перевод — Конрад Сташевски
О мой враг, о друг мой.
Сколько раз я уже писала тебе это письмо? Более десятка, а вероятнее, более двадцати раз. Когда меня послали сюда впервые, я не написала тебе, и во второй раз тоже. Только на третий раз догадалась я, кем ты можешь быть и откуда, думается, пожаловал. На третий раз я написала тебе — сидя за этим же столиком под этим самым окном. Я, наверное, писала тебе уже больше тридцати раз. А впрочем, не знаю. Я потеряла счет попыткам прожить эту жизнь.
Внизу, во дворике, сизые голуби прохаживаются туда-сюда по саду с лекарственными растениями, между грядок тимьяна и эстрагона, душицы и розмарина. Заросли сейчас мягче, не такие аккуратные и тщательно подрезанные, как в более раннее время года. Осенью все становится немного всклокоченным, за исключением лаванды — ее урожай собрали только что. Монахини тоже прохаживаются туда-сюда, занятые своими делами и похожие на этих сизых голубей. Мне они по душе, эти девы Божьи: аккуратны в привычках, лица доброжелательные и усталые от времени. Они добры ко мне. Не осуждают опозоренную королеву.
Что бы ни происходило в этой жизни, заканчивается оно неизменно здесь, в месте, которое станет однажды именоваться Гластонбери, в этих каменных стенах. Честно говоря, мне начали нравиться эти годы спокойствия, когда можно становиться старше и вспоминать.
Я тебя заподозрила в третьем случае — заподозрила, что ты похож на меня, чужеродный элемент… как нас назвать? Импланты, вставки? Я бы применила термин «тайный агент», но не ведаю, откуда именно ты явился. Существуют ли на твоей времялинии правительства и корпорации, шпионящие друг за другом? Несомненно. Несомненно, для поздних эпох человечества они эндемичны.
Всякий раз, просыпаясь в этом теле, я глубоко вздыхаю. Воздух чист и практически благоухает. Воздух за тысячу лет до заводов, он пьянит меня, будто вино. Чувствуя легкое опьянение, я встаю и иду к зеркалу взглянуть в это уже знакомое лицо, а оно смотрит на меня в ответ, пронзительно юное и прекрасное; глаза светло-синие, рыжие волосы водопадами ниспадают на льняную ткань. Красота важна: именно она побудит его влюбиться в меня и впоследствии посодействует моей измене.
Ты это уже в первый день знаешь — знаешь, что я предам его? Спускаясь по ступеням в великую залу, я облачена в синий пеплон, волосы мои заплетены в длинную косу на спине, на челе моем златая диадема, и предо мною возвещают о прибытии принцессы Гвиневеры, а ты уже знаешь? Ты не чувствуешь ли сосущего ощущения внутри, понимая, что человек рядом с тобой, сам пронзительно юный и прекрасный, Артур, король маленького королевства, какое желает он расширить посредством брака со мною, погибнет в агонии, и станем мы орудиями причинения ему смерти? Мерлин, я ведь виню тебя, виню не меньше, чем себя саму. Разве не для того явились мы в это место и время, чтобы разыграть трагедию?
А помнишь то скучное серое место, где нас обучали, кормили и удерживали, пока не сможем мы снова забыться во снах? Некогда спрашивала я Хронографистку, где это. Она сказала, здания были военными казармами в пору древнего конфликта, когда Луна взбунтовалась против Земли. По ночам я порою видела полный диск опустошенной Земли, сверкающий в небе.
Ничем не облегчалась серость того места: постройки из какого-то бетонокомпозита, еда пресная, больше всего напоминавшая мне на вкус печенку. Те из нас, кто временно просыпался, отличались друг от друга и в то же время чем-то неуловимо были схожи: оттенки кожи, рост и возраст различаются, но одеяния одинаковые, серые, напоминают медицинские халаты, а головы полнятся грезами. По крайней мере, у монахинь тут белые убрусы, нарушают монотонность божественной униформы.
Временами в периоды бодрствования я заводила друзей. Я помню женщину по имени Мелина 9: мы с ней сблизились на какое-то время. Она тоже североамериканка, уроженка западного побережья, из времени, предваряющего погружение Сан-Франциско в океан. Она специализировалась на убийствах. Говорила, что отравляет королей и стреляет в президентов. Сказала однажды: «Как бы мне хотелось, чтоб меня перестали назначать Лукрецией Борджиа». Но выбирать нам особо не приходится — куда пошлют и чью жизнь предпишут, то и берем. А стоит выработать специализацию, как посылать в прошлое примутся снова и снова. Вот ты уже сколько раз был Мерлином?
Если бы мне предоставили выбор, возвращалась бы я сюда раз за разом? Продолжала бы играть Гвиневеру? Да, ради него, ради этих ранних лет.
Впервые увидев его, я подумала, что, наверное, свет как-то по-особенному заиграл: человек этот словно бы сиял ярче всех в великом зале Камельярда. Даже ты, Мерлин, с длинной седой бородой, в импозантной мантии, расшитой звездами, бледнел рядом с юным королем. Тот буквально пламенел.
Сколько было в той ранней любви от меня, а сколько от Гвиневеры? Гвиневеры, подстилающей меня, семнадцатилетки, в чей разум меня внедрили, словно кукушкино яйцо в чужое гнездо, чтобы я там вылупилась и стала хозяйкой? Думается, есть для обозначения нас и другое слово: узурпаторы. Или паразиты. Я ее там чувствую, привилегированную дочку короля Лодегранса, которая ни в чем никогда не знала отказа. Привилегированная, набожная, немножко тщеславная, слегка опасается жизни, фундаментально консервативна. Спустя десять лет предаст ли она мужа? Я в ней затем, чтобы это обеспечить.
А вот он передо мной, стоит в солнечном свете. Потом мой отец меня представляет, словно заводчик племенную телку на продажу: цена альянса между Корнуоллом и Англией, или как бишь мы там назовем королевство Артура, рыхлую конгломерацию англов, бритонов, кельтов, которая в конечном счете протянется от Регеда до Атлантики. Пожалуй, можно и Англией, хотя это имя еще века не будет звучать.
А она его любила, эта Гвиневера? Она, вероятно, увлечена и польщена, он же король, красавец, каштановые волосы коротко острижены на римский манер, хотя, следуя примеру большинства мужчин эпохи после ухода легионов, он носил и короткую бородку. Он, вероятно, повышал ее самооценку. Если она и племенная тёлка на продажу, то дорогая ведь. А я-внутри-Гвиневеры — я его любила тогда? Не в первое посещение. Лишь после жизни прогулок в дворцовом саду, выездов по лесам вокруг Камелота и ночных разговоров в спальне, жизни, в продолжение которой он называл меня Гвини, я его полюбила. Когда увидела вторично, чуть не разрыдалась. Но мы из роли не выходим, не так ли, о Мерлин?
Где твое место рождения? Когда твое время рождения? Какой смертью умер твой мир?
Я родилась в Нью-Кливленде, на северной стороне, рядом с Башнями — скоплением высоток, построенных на средства бюджета и устремляющихся в коричневые небеса. Их построили для рабочего класса после того, как старый Кливленд сровняли с землей и возвели новый, дальше от берега, дальше от подступающих вод тогдашнего озера Эри. Средний класс перебирался в джентрифицированные пригороды на южной стороне, защищенные волноломами, или в пригороды Коламбуса. Богачи, некогда обитавшие в этих пригородах, давно откочевали к орбитальным станциям, наслаждаться профильтрованным воздухом и симулированным миром. Мне рассказывали, что там имеются искусственные окна с видом на синее небо с барашками белых облаков. Я сама такого неба не видела никогда. Верхушки Башен окутаны перманентным смогом. Из наших окон на полпути к вершине виден только пейзаж цвета ржавчины и стали. В моем детстве, когда загрязнение еще не достигло таких скверных масштабов, можно было иногда наблюдать огни Коперник-Сити, но потом грянула Великая Рецессия, и лунные поселения оказались заброшены.
Мои родители умерли во вторую волну Черной Пятнашки, и мы с сестрой Анджелиной остались одни. Женщина из службы опеки, Делайла Уотсон, сказала, что мест в приютах для сирот больше нет. Помогла мне оформить опеку над Энджи и выдала аккаунт FlexCare, по которому можно было покупать на зависимого ребенка овощи в супермаркете пятого яруса или в магазинчиках шаговой доступности на уровне земли. Делайла родилась в Детройте, она мне рассказывала, каким он был прежде, чем сомкнулись над ним воды Гуронского моря. Она все проверила, чтобы на мое имя перечисляли кредитное пособие на квартиру, а я договорилась с человеком по имени Джонни Дюваль, чтобы никто не пытался его у нас отобрать. Защиту в Башнях приходится оплачивать так или иначе. Джонни свойственно было старомодное понимание благородства. Его от рыцарства прямо распирало, в чем он довольно близко напоминал многих спутников Артура.
Энджи пошла в школу при Башнях, рядом с тем, что некогда было общественным центром: в ту пору там обретались бомжи, слишком больные или наркозависимые, чтобы подать заявку на FlexCare или получить кредит на жильё, ну или какую-то другую социалку; стараниями Делайлы, которая их закодировала в моем флексбэндовском браслете, все это обычно работало, кроме периодов, когда интернет вырубался. На северной стороне никогда нельзя было полагаться на работу браслета или планшетника Энджи. Мне только исполнилось семнадцать, я бросила школу и стала подрабатывать официанткой в ресторане на южной стороне, там в конце каждой недели платили наличкой, хотя к тому моменту федеральное правительство в Чикаго дошло до ручки, и вряд ли налоговики на такое обратили бы внимание. В Огайо активничали сецессионисты, убежденные, что лучше было бы северным штатам отколоться и присоединиться к Канаде, образовав Североамериканский Союз.
Тебе что-нибудь из этого знакомо? Ты из моей катастрофы или из иной? Так много их было, по словам Хронографистки. Человечество, говорил ее сухой, отрывистый, прецизионный голос, наделено безграничным аппетитом к самоуничтожению. Детали утомительно однообразны: войны, глад, мор.
В конце концов я пала жертвой мора, не помогли ежегодные вакцинации. Я проверяла, чтобы нам с Энджи кололи всё, что в очередном году предлагалось по правительственным программам, и неважно, чьего производства: все знали, что индийские вакцины лучшие, но после голода немногие могли их раздобыть. В общем, Черная Пятнашка того сезона выдалась особо заразной. Ее занесли с поставками бананов из ЮАСШ — в Эквадоре особенно скверная вспышка случилась. Сначала она ударила по Восточному побережью — Виргиния, Кентукки, Теннесси, везде на побережье Каролинского залива, потом двинулась вглубь страны. Стоило мне начать кашлять и почувствовать проблемы с дыханием, как я поняла, что врач мне не понадобится, да и не могла бы я себе его позволить. Мы понимали, что покажет рентген: красноречивые черные пятна в легких. Я ушла в спальню, где умерли мои родители, закрыла дверь и приказала Энджи не открывать. Я больше ничего не могла для нее сделать.
Но настала ночь, когда я, заходясь в убийственном приступе кашля, услышала, что дверь открывается. Я уж собиралась прикрикнуть на Энджи, велеть ей держаться от меня подальше, а это вошла Делайла Уотсон. Она вошла и села на край моего матраса.
— Джанель, — сказала она, — я перерегистрировала FlexCare и жилье на имя твоей сестры. Ты через двадцать четыре часа уже умрешь. Спасти мир не хочешь?
Как рассказать историю любви, не скатываясь в подражание старинным голливудским фильмам, снятым до Сан-Андреасского землетрясения, особенно если прожита эта история уже раз двадцать-тридцать? Мои воспоминания как палимпсест: наша с Артуром первая прогулка в яблоневой роще Камельярда после обручения, вторая, третья. Всякий раз немного отличается, каждая времялиния немного разнится. Это все равно что играть роль в пьесе, требующей постоянной импровизации, хотя пьеса была моей жизнью, жизнью Гвиневеры, которую я похитила.
— Леди, — говорил он, — вправду ли желаете вы со мною обручиться? Ведомо мне, что король, отец ваш, так велит, однако не желал бы я обручения вопреки вашей воле.
Прости, если я буду переводить с раннесредневекового англского, который еще английским не назовешь, на язык, понятный лишь тебе и мне. К тому времени, когда на нем станут говорить во всем мире, эта грубая бумага, сделанная монахинями из битого льна для хозяйственных записей, уже давно распадется. Уцелеют лишь пергаментные кодексы монахов. Я отдаю себе отчет, что в моей передаче это похоже на скверное подражание Шекспиру. (Пару раз была я Анной Хатауэй. Какое облегчение не изменять мужу.)
— О да, ваше высочество, — говорила я, или что-нибудь в этом роде. — Таково и мое желание…
Поцеловать тебя снова после стольких лет разлуки. Конечно, я в первый раз так не думала. Я знала только свою роль, свои обязанности в этом прекрасном теле девушки, подростка.
Как я в него влюбилась, в моего супруга? В те ранние корнуолльские дни этого не происходило. Я все еще играла роль, которую мне предназначил огромный компьютер, если это был он, в Темпоральной Обсерватории — золотистые струны тянутся вверх, каждая представляет времялинию. Струны, нити, провода, не знаю, как их назвать. Потоки информации уходят все выше и выше, вся информация с каждой времялинии тянется все выше до тех пор, пока человечеству удается выживать, потом они темнеют, когда информация пропадает. Когда человечество опять самоуничтожилось. Каждая струна, каждая, кроме одной — той единственной, которая вытягивается сквозь мрак. Финальная времялиния человечества.
В первый раз я кукушкой недолго проработала. Наверное, то было лишь пятое мое задание. Лишь пятая моя попытка немного растянуть времялинию. Все мои роли — молодые женщины, вероятно, потому, что Хронографистка считает их более удобными мне. С той поры я играла много ролей во множестве эпох — как вообще посчитать, сколько мне теперь лет спустя столько жизней? Но моей лучшей ролью остается Гвиневера. Я ее отыгрываю мастерски, чтобы меня снова послали назад.
Мое подвенечное платье вышивали три мастерицы из Корнуолла, словно три богини судьбы, и на его подготовку ушло два месяца. Его покрывали стилизованные цветки — лилии знаменуют чистоту, а розы означают любовь. Ничего подобного ему никогда еще не видывали в Корнуолле, и некоторые фрейлины шептались, что стиль его скорее франкский. Пока мы стояли в ожидании подписи моего отца под брачным соглашением, я видела отражение собственной красоты в глазах Артура. Он в ту пору еще в меня не влюбился: в принцессу Корнуолла — возможно, однако не в меня.