Пляшет дьявол, старый друг порядка…

Умение человека себя подать, преподнести в обществе – это цифровой тип передачи данных, потому что при выставлении себя напоказ происходит репрезентация субъекта через систему абстрактных значений, иначе сказать, меток, между которыми сплошь нули, – пустует всё, что такого значения не имеет. И можно лишь либо подать себя, либо не подать.

Или когда человека куда-то пропускают только из-за того, что его имя указано в списке, – это такая же цифра, ибо в этом случае он засчитывается в качестве сигнала, условной единицы, а все прочие, в списке отсутствующие, соответственно получаются нулями. Не попавший в список в дверь не проходит. То есть его просто не существует, в отличие от невообразимого толстяка, который тоже в дверь войти не смог, однако же в списке значился. Тот всё равно остаётся жирной единицей.

Присвоенный человеку социальный ранг – это тем более цифра, потому что человек получает специальное числовое выражение и порядковый номер. Ранги – дискретны. Посмертное почитание – тоже цифра, потому что и здесь, даже при отсутствии явного ранга, очевидно кодирование чьей-то значимости. Формы такого внимания тоже дискретны, как и все значения и социальные процедуры. Равно как и практичность в общении – снова цифра, потому что другой человек пускается в ход как некий социальный калибр. Правда, ряд, выстроенный из таких величин, в силу бесчисленного множества у людей калибров, степеней, преимуществ и возможностей, должностей и постов, может быть чуть ли не непрерывным, а потому эта информация становится почти что аналоговой, как на настоящем виниле. Недаром говорят о «весе» или «влиянии» в обществе, то есть используют аналоговую терминологию.

Но с винилом тоже не всё так просто: грампластинки, став предметом собирательства, ритуального применения и особого культа, неизбежно теряют свою близость к дыханию природы, и хоть они и могут сохранять некоторые прелести заповедного звучания, всё же как артефакты неумолимо скатываются в цифру.

Халтура, например, – это опять цифра, потому что халтура – это попытка произвести соответствие, а значит выдать нечто за полноправную единицу. Трудно представить себе какой-либо ряд, даже дискретный, между халтурой и не халтурой.

Оголтелая цифра появляется, когда поступок человека оценивается по принципу плюса или минуса, без промежуточных или смягчённых вариантов. Да и само сжатое оценивание людей – столь же безразличная процедура, как клеймение мясных туш. Даниил Хармс в своих записных книжках добавлял разным людям то плюсик, то минусик в зависимости от их поступков. Потом суммировал итоги. Смешно, но зато понятно, что этот поэт рано или поздно должен был отдалиться от зауми.

Кодекс, энциклопедия, мораль, семейная жизнь – цифра. Ну и так далее.

Пришла пора вспомнить, что цифровой тип коммуникации возник значительно позднее самого человечества, а в последнее время, в особенности из-за обилия технических устройств, становится едва ли не тотальным. Цифровая коммуникация – это встреча людей друг с другом не напрямую, не наедине, а при посреднике – безличном, абстрактном, упорядоченном, передающем их импульсы друг к другу на свой лад. Без него они теперь живут как бы впотьмах.

Цифровое является в достаточной мере предопределённым, принципиально просчитываемым, более или менее прогнозируемым, управляемым, программируемым и доступным контролю. Академики и прочие, заправляющие информацией, любят иметь дело с кодированным как раз в силу его предсказуемости и безмерной расположенности к интерпретациям. Потому, в частности, среди исследователей современного русского искусства до сих пор так популярен концептуализм.

Оцифровывание, происходившее в человеческом обществе веками и продолжающееся в наши дни, – следствие и последствие страха и недоверия, которыми люди наделены по отношению друг к другу. Посредник выступает в их связях неким поручителем. Константы и гештальты – гаранты спокойствия, цифры – спонсоры стабильности, тогда как чувства – всегда источники неуверенности.

Одним из личных во сстаний против дигитального, реакцией человека на оцифровывание человеческих импульсов стал невроз. Или он просто представляет собой другой путь, не совпадающий с движением к цифровому. Ещё более верная, хоть и более запутанная тропа, удаляющая от цифрового, – умопомешательство. Может быть, и то, и другое – это шаги к перерождению человека в иное существо, что некоторые, конечно, знают лучше. Как сформулировал недавно один наш хорошо информированный собеседник: «Психические отклонения – это незавершённое становление чем-то другим, незаконченная трансформация. Здесь пути “назад” нет – нужно пройти через это и стать иным. Здоровье – это выход за пределы аппаратной машинерии к поэтическому статусу человека на Земле».

Среди прочих историй в этой связи можно вспомнить о Василиске Гнедове, близком к заумникам поэте-эгофутуристе, и о произошедшем с ним в первые месяцы после Октябрьского вооружённого переворота, в котором он принимал активное участие. Как свидетельствуют врачебные записи того времени, его поведение стало отличаться заметным непостоянством (говорил одно, делал другое), чудаче ствами, вспышками возбуждения, причём, успокоившись, он никак не мог это объяснить. Будучи избран народным судьёй, он стал проявлять странности в суде – иногда не отвечать на вопросы, уходить на время с заседания в процессе разбора дела. Начал утверждать, что он – «олимпиец», что «ему всё доступно», наконец, что для него настало «перерождение». С какого-то момента, как это зафиксировано в анамнезе, он бросил прежние занятия, «стал набрасывать рисунки цветными карандашами – смесь пятен и линий, в коих сам он улавливал особое содержание», а речь превратилась в бессвязную.

Другой попыткой восстания, уже коллективной, была поэтическая и живописная заумь начала XX века – неуклюжая и удалая громадина, не являющаяся ни кодом, ни посредником, действующая наобум. Заумное – явление не цифровой, а скорее, гуморально-механической природы, смесь лопнувшего тормоза с гайморитом первоклассника. Вообще лучшие техники авангарда и связанного с ним авангардизма – это преодоление цифрового, или, точнее, меры по его предотвращению: отказ от создания произведения, разрушение такового, случайное комбинирование и монтаж, ориентация на спонтанность, текучесть, мутность, непредсказуемость.

Поэт Бахтерев применял собственный способ творческого возражения цифровому, выдумав преграды к фиксации единиц долговременного хранения. Он переделывал и переделывал одни и те же сочинения, выдавая новые и новые версии, существующие теперь как равноправные. Потому, наверное, академики совсем не любят о нём вспоминать.

Заумь нашего времени была, конечно, и ответом на зарождение новых обществ, располагавшихся на мощных китах цифровой культуры, – стандартизации массового потребления, усовершенствованных медиа, скоростном транспорте, унифицированном просвещении, всемирных идеологиях, мировых войнах и проч. Возможно, это один из последних выплесков человеческого, поэтического, настоящий луч света в тёмном царстве, где поэзия тоже стала частью сетки вещания. То практически единственное, что бросило громкий вызов всему цифровому порядку. Кому-то может показаться, что другим таким вызовом является «загадочная русская душа», но нет, у этой – всего лишь своя, особая цифра, иногда бунтующая против доминирующих систем счисления.

Из многочисленных вариантов цифровой коммуникации между людьми мы можем представить здесь несколько. Это то, чего все могли бы вдруг лишиться, наступи вокруг Царство Зауми. Это, разумеется, не типология, множества здесь отлично пересекаются.

Продажа или равноценный обмен. Вот очень распространённый вариант отношений между людьми, основанный на участии в коммуникации или в совместном действии не по соображениям творчества или взаимопомощи, а по основаниям взаимной выгоды или расчёта. Думается, что он, как и нижеследующие варианты, существовал не всегда, а с какого-то момента начал происходить при участии денег, облегчающих подсчёт числового баланса коммуникации. В свою очередь, аналогом зауми являются обнажённые отношения в таких их формах, как дружба, вражда, восхищение, неожиданно вставший пенис (перпендикуляр Терентьева) или настырное отковыривание ушной шелухи – вещах, не поддающихся никакому надёжному исчислению.

Выставленность, маскировка, дезинформация. Действие напоказ выступает как попытка предъявить соответствие эталону (разумеется, фальшивое), как нечто, намеренное собой заинтересовать и потом извлечь из этого желаемый результат, то есть как коммерческое по своей сути предложение. Демонстрирование работает через клише, а клише, стандарт, знак – это и есть цифра. В зауми же, как написал кто-то из поэтов, сфальшивить невозможно – она этого не прощает. Примерно так же нельзя солгать в своих чувствах зверю. Эстетическая сторона заумного или беспредметного неопровержимо вторична, сколько бы не пытались ею произвести подмену того, что заумь сообщает зрителю и читателю. И клише, эталона тут нет. Попытки их выработать приводят к быстрому исчезновению всего, что старуха выпросила у золотой рыбки.

Человек абстрагированный. Домашние или государственные классификации людей, объединения их в группы, разделяемые по характеру отношения к ним, приводят к коммуникации с обобщёнными типами, а не с живыми людьми. И к соответствующим опасениям, симпатиям, запросам или надеждам. Грубый пример принятого в обществе кластерного анализа – максима «кто не с нами, тот против нас», применяемая в войне и в политике. Мы приводим её для лучшего понимания цифровой природы такого варианта коммуникации. А заумь ничего не обобщает, никого не делит на типы, сама типичной не является и не подвержена абстрагирующему воздействию, разве что в опусах самонадеянного учёного. Весьма трудно или даже невозможно дать адекватное определение как зауми, так и не-зауми (или тем более полу-зауми). Заумь запросто может и не быть самой собой.

Письменная коммуникация. Распространение письменного общения взамен устного, даже сохраняя личный уровень сообщений, приводит к уничтожению значительной части той семантики, которая передаётся только аналоговым путём – через мимику, дыхание, жесты и кровоподтёки. Принципиальная разница между, скажем, «я хочу тебя» и «я хочу тебя», прекрасно ощущаемая на слух заинтересованной женщиной, в письме, в особенности транслируемом при помощи устройств, нейтрализуется или требует дополнительных вопросов и уточнений, введения добавочных кодов, чему могут препятствовать те или иные регламенты. Склонность зауми к именно звуковым (или цветовым) формам высказывания снова убеждает в её всегдашнем революционном и предельно архаичном настрое.

Но прежде всего таким цифровым посредником выступает сам язык, становящийся зачастую и сомнительным поводырём, и недобросовестным секундантом, и жестокой властной силой. Но язык является также помощником в коллективном труде и боевых действиях, из-за чего он, по некоторым теориям, и возник. Заумники же, как писал советский критик Сергей Малахов, «пришли к отрицанию языка вообще, ибо языком мы считаем не всякое производство звуков, а определённое, подчиняющееся известным законам, всецело исходящим из одного, говорящего, что язык есть прежде всего средство общения. Именно этому основному закону изменили заумники, когда уничтожили смысл своего языка, уничтожив тем самым и язык как таковой». Будучи сугубо индивидуальным средством выражения, не способным, что признавали и сами поэты, к поддержанию полноценной коммуникации, то есть, главным образом, её логистического аспекта, заумь вряд ли могла бы стать альтернативой языку, особенно в его делах на благо войны, цивилизации и культуры.

Заумь – это взгляд из окна вагона на удаляющийся перрон, где одиноко стоит и продолжает махать платочком любимая.

И с гармоникой-четырёхрядкою,

В сапогах, в манишке колесом,

Пляшет дьявол, старый друг порядка,

С отвращением землёй несом.

И насмешливо потупив взоры

На оранжевые сапоги,

Стихотворные идут танцоры,

Человеческие враги.

И красавцы-черти на машинах,

На шарах, кивая с высоты,

Расточают молодым мужчинам

Розовые тихие цветы.

И бесстрашный мир глядит назад

И свистит, скользя и уплывая

По лиловому асфальту в ад,

В преисподнюю шутя вливаясь.