Существует значительная, но никем пока не проанализированная связь между концептом лени Казимира Малевича и идеей непротивления злу насилием Льва Толстого.
Трактат «Царство божие внутри вас, или христианство не как мистическое учение, а как новое жизнепонимание» был закончен Толстым в мае 1893 года в Ясной Поляне. Книга была немедленно запрещена к публикации в России. Первое её издание вышло в берлинском издательстве Августа Дейбнера в конце того же 1893 года. Из Германии трактат нелегально попал в Россию и тут же стал событием. Книга перепечатывалась, распространялась в списках. Жандармы сбивались с ног, выискивая, конфискуя и уничтожая экземпляры.
В трактате, который сам Толстой считал одним из главных свершений своей жизни, автор «Холстомера» излагает своё видение учения Иисуса Христа, сводя его в единую формулу: непротивление злу насилием.
Толстой хорошо знал писания крупнейших американских аболиционистов-непротивленцев, своих современников, – Эдина Баллу и Уильяма Гаррисона. Они, как и воззрения богомилов, павликиан, квакеров и других христианских сект, сильно повлияли на его видение нового человека – исповедующего непротивление последователя Иисуса. Неизвестно, однако, прочитал ли Толстой к этому времени «уолл-стритскую повесть» Германа Мелвилла «Писец Бартлби» (1853).
Согласно Толстому-диагносту и Толстому-обличителю, автору трактата, общество, «как оно существует», «невыносимо». Фабрики, казармы, тюрьмы, каторга, смертная казнь, принудительный труд, повсеместная муштра составляют основу существующего мирового порядка. С помощью принуждения, обмана, запугивания и лицемерия власть имущие и их приспешники держат в подчинении народные массы, заставляя их вести существование рабов. Господствующие институции и их методы, перечисляемые Толстым в трактате, вызывают в памяти анализы Мишеля Фуко, его характеристику «дисциплинарного общества».
Как известно, становление дисциплинарных обществ в XVIII–XIX веках было обусловлено стремлением власти осуществлять максимальный надзор и контроль над населением с целью приспособления больших масс людей к функциональным требованиям индустриальных, рыночно-капиталистических и административно-бюрократических аппаратов. Единицей контроля в дисциплинарном обществе является индивидуальное тело, которое подвергается постоянной обработке, физическому и психическому принуждению – в интересах государства и его органов. Отдельные тела и их множества обязаны подчиниться логике и техникам власти. Этим и заняты школа, фабрика, больница, тюрьма. Задача дисциплинарного общества – всесторонняя организация производства и учёта, нормирование и администрирование человеческой жизни. Власть в таком обществе одновременно омассовляет и субъективирует индивидов, оформляет их в единое социальное тело и определяет конкретные идентичности. Это есть, согласно Фуко, дисциплинарная «биовласть», которая имеет своим источником пастырскую власть священника.
Анализ дисциплинарных аппаратов проводился Фуко в основном на материале западных обществ XVIII–XIX веков. Но интуиция русского писателя-помещика, как и его еретическое христианство, позволили Толстому увидеть отчётливые контуры этой власти не только в Европе, но и в родном отечестве. В своём трактате Толстой с ужасом и негодованием открывает для себя фундаментальные элементы дисциплинарного порядка – церковь, фабрику, тюрьму – и атакует их с энергией прозелита. Человек должен отречься от этого смрадного порядка и измениться – немедленно, сейчас, «иначе поздно будет».
По Толстому, вся деятельность государства и его институций, все основания современного общества – преступны, насильственны и требуют постоянного обмана, развращения и подавления его членов. Насилие прежде всего заключается в «ненужной тяжести» – непрерывном наращивании военной, экономической и идеологической мощи государственной машины, целью которой является сохранение неравенства и лжи. Современный мир, говорит Толстой, есть «вечный труд» для одних и «вечный праздник» для других.
Толстой-аристократ и Толстой-мужик с отвращением взирают на фабричный труд, равно как и на полицейское государство.
Толстой-христианин – Толстой-еретик – ищет спасение от всего этого в Евангелии. Его главный вопрос: как же быть тем, кто услышал и прочувствовал евангельскую весть, что «царство божие внутри вас»?
По Толстому, ответом подлинного христианина на господствующее насилие может быть только «внутреннее освобождение человека» – через изменение «понимания жизни». Что означает такое изменение? Участившиеся случаи отказа простых людей от солдатчины, от принудительной военной службы – упорные отказы, порождённые «внутренней свободой» в евангельском смысле – указывают нужное направление. Именно они являются истинными проявлениями нового человечества. Более того, необходимо повсеместное и неуклонное неучастие во всех делах мира сего, окончательный выход из государства и насильственного порядка (отказ от государственной службы и любой производственной и церемониальной активности в военных и гражданских «бесполезных учреждениях» и церковных институциях, полное непризнание «всеобщего лицемерия и принуждения, вошедших в плоть и кровь» современного общественного устройства).
Толстой считает насильственной всякую деятельность, способствующую росту, процветанию и сохранению государства. Не делать ничего, что укрепляет эту систему и отдаляет человека от евангельского зова – вот главный принцип непротивления злу насилием. Неучастие, молчаливая и спокойная непокорность страшнее правительствам, чем все активные формы освободительной борьбы. Такова логика Толстого-мыслителя в 1893 году, таково его послание современникам.
Подчёркивая «наглость насильников», автор трактата «Царство божие внутри вас» указывает и на «подлость насилуемых», которую он находит в поведении образованной, культурной толпы, толкующей «о гуманности», «о свободе», «о правах» и «неприкосновенности жизни человека», а на деле покорно повинующейся правительствам, милитаристам и чиновникам. Толстой совершенно не верит в добрые интенции просвещённого класса. Отказывает он в истине и революционному действию и пропаганде, всем тем политическим группам и партиям, которые работают для насильственного свержения царящего порядка.
Христианское преображение человека изнутри, новый антропологический сдвиг, евангельская метаморфоза, осуществляемая через жест непротивления, через молчаливый выход из наличествующей социально-политической системы, исход из преисподней государства в мировую коммуну любви и равенства – таков единственный способ освобождения согласно Толстому-непротивленцу.
Трактат «Лень как действительная истина человечества», написанный Малевичем в Витебске в 1921 году, выражает подобное же неверие в существующие государственные системы, будь то капитализм или социализм. Обе эти системы основаны на «самом жестоком из законов» – на угрозе «смерти голодной». Так говорит создатель «Чёрного квадрата» и «Белого супрематического креста», переживший Первую мировую войну, революцию, военный коммунизм, гражданскую войну и увидевший НЭП.
«Вот какой смысл кроется в рабоче-трудовой системе»: «всеми правдами и неправдами» обеспечить лень трудом. При капитализме «пользуются ленью только те, кто обеспечен капиталом». «Класс капиталистов рассматривает весь народ как рабоче-трудовую силу». В социалистической же системе возникает «уравнение в труде», «капиталистический класс» теряет «своё блаженство в лени». «Происходит реквизиция всех предприятий капиталистов, чтобы распределить все средства поровну, как трудовые, так и лени». «Каждый человек зорко следит за тем, чтобы труд был равно распределён». Но труд и там, и здесь – и при капитализме, и при социализме – остаётся тяжёлой необходимостью и «проклятием», ужасающим бременем человечества. Малевич-творец не верит в труд.
Прославление труда, проповедь производственной деятельности приравнивается автором «Бегущего человека» к обману, тактике из арсенала власти и софистицированному лицемерию – совсем как в трактате Толстого. Труд – рабское условие, мизерный удел – возможен только благодаря физическому принуждению и языковому манипулированию, то есть скрытому психическому воздействию, осуществляемому на индивидуальном, групповом и массовом уровнях, и нацеленному на побуждение человека к действиям, находящимся в противоречии с его глубочайшими желаниями, подлинными ценностями и божественными стремлениями.
Лень суть «единственная истина человеческого состояния». «В глубоком бессознательном кроется именно эта истина, но почему-то её до сих пор не осознают, и нигде никакая система труда не выбрасывает лозунга “Истина твоего достижения есть путь к Лени”. Вместо этого везде лозунги трудовые».
Идея лени Малевича находится в той же философской парадигме, что и концепт потенциальности Джорджо Агам-бена. Даже то, что Малевич задумал и написал свой трактат, то есть «перестал» быть художником и стал «вдруг» философом, вызывает в памяти удивительную формулу Агамбена: «Философия, как и всякое истинное призвание – это аннулирование предыдущего призвания». Аннулирование, ноль форм – излюбленная тема Малевича! Но потенциальность как раз и производит такое аннулирование, ликвидацию стабильных идентичностей и имён. Потенциальность, согласно Агамбену, есть человеческое существование в модусе чистой возможности (быть или не быть, делать или не делать, становиться или нет), или, как говорит философ, в режиме иноперативности. Это – опыт деактивации субъективности, странное испытание своего присутствия на Земле, переживание поэтического статуса, которым человек один наделён среди всех живых существ. Потенциальность, одним словом, это форма-жизни-в-созерцании. Агамбен в одном из своих текстов определяет потенциальность (вслед за Делёзом) даже ещё более дерзко: созерцание без сознания! Но это, пожалуй, и есть лень Малевича. Потенциальность, по Агамбену, – «пассивное творчество», которое «не творит», но существует как «привычка», «возможность» и «ощущение». Почти в тех же терминах описывает своё видение мира Малевич в книге «Супрематизм. Мир как беспредметность, или Вечный покой».
Но разве непротивление злу насилием Толстого – это не ход к лени, не одна из её форм? Непротивление тоже не сопротивляется ощущениям, зато не принимает давления извне. Оно тоже утверждает своё присутствие в мире, но без целенаправленного действия. Оно тоже пребывает в нуле форм, но полно жизни и веры.
Малевич-философ стремится снять фальшивую завесу с сокровенной истины Лени, освободить людей от ложной истины труда. «Лень как действительная истина человечества» – это попытка осознать лень не столько как цель, сколько как очевидное и неотъемлемое средство освобождения. Трактат указывает на присутствие лени в самых интимных глубинах человеческой истории и индивидуального бытия, говорит о безусловной реальности лени. На непослушном языке своей мысли Малевич-поэт сражается со старой логикой труда и открывает читателю логос Лени, требуя увидеть и осуществить «единственную истину человечества».
Каким же образом?
Ответ и разгадка кроется не в самом трактате, а в картинах Малевича-художника, напрямую связанных с тайной Лени.
Если супрематическая цветопись была реализацией чистых природных энергий, освобождённых от предметности, то Белый Период супрематизма – это утверждение Лени и Вечного покоя в пластическом творчестве.
С другой стороны, образ «Бегущего человека» – выражение евангельских исканий Малевича и вывод из долгого и пристального наблюдения социально-политических реальностей: необходимо бегство, исход!
Крестьянские же фигуры его холстов – замершие на горизонте, безликие и обездвиженные – ответ на проклятие труда, образы воображаемого Крестьянина, непокорно, но и без видимого сопротивления стоящего по ту сторону политической иллюзии государства и общества.
Крестьянская сезонная деятельность, согласно Малевичу, в корне отличается от подневольного труда рабочего на фабрике. Крестьянин вписан в природные циклы и, следовательно, способен на созерцание чистых, беспредметных горизонтов и космических пространств. А они и есть мировое средоточие Лени.
И вот Казимир Малевич в подпоясанной толстовке – крестьянский христианский супрематист – встаёт рядом с подпоясанным Львом Толстым в косоворотке – крестьянским и христианским аристократом.
Таким образом, при определённой оптике философские искания Малевича-ленивца оказываются тесно связаны с устремлениями Толстого-непротивленца. Оба они утверждают необходимость исхода человека из проклятого трудового государства – в космические циклы непротивления-лени. Совсем, как в известной формуле Аби Варбурга: PER MO(N)STRA AD ASTRA.
И вот уже – поверх всех барьеров – доходит до нас, как эхо из гор, богатырский зов Толстого-Малевича: – Ээ-эй! Слушайте! Грядёт выход из Ада мистифицированного труда – в обильный чудесами вертоград Лени-Непротивления. Исход из ветхого закона отцов – в новую, постевангельскую, постмессианскую за-заумь потенциальности-тревоги. И осуществит этот выход супрематический космический творец-земледелец без отпечатков пальцев и без идентифицируемой физиономии, обременённый только одной силой земного притяжения – этикой.
Сам Малевич не без юмора указал однажды на свою близость Толстому в следующем фрагменте («Цветопись», 1917): «Невольно вспоминаю Кручёного, его сатиру “Чорт и речетворцы”, где Толстой доказывал своё учение, а слушатели, выслушав, почесав затылки, сказали “а всё-таки на чаёк бы с вашей милости”. Так и здесь мною было указано, что цель Кубизма и Футуризма в своей сути имела цель достигнуть разрушения вещи, чтобы освободить художника, приготовить художника к восприятию нового закона чистой живописи беспредметного творчества. Мною было указано, что развитие живописи шло от постепенного сдвига реального академического скелета со своей основы до смешения всех кривых, прямых контуров в картине в новый порядок кубистических диссонансов живописных и объёмных разностей, до момента, когда исчезла вещь и была установлена новая форма плоскости, форма уже чисто цветовая, то есть была установлена цель того, из-за чего произошла революция Кубизма и Футуризма в Искусстве, однако с меня всё-таки спросили: “на чаёк бы с вашей милости”».
Не так ли поступает с наследием Толстого – Малевича и современный человек? Посмотрит-послушает их, а потом ухмыльнётся, почешется, и опять за своё, харчевое, занудное: «а всё-таки на чаёк бы с вашей милости».