Москва, МИД

Когда из приемной министра выходил, то метрах в пяти от себя вдруг увидел знакомое лицо. Забавно, всего-то нескольких дипломатов знаю лично, и на одного из них вот так прямо в коридоре натыкаюсь! Это же муж той сотрудницы в ССОД, что нас с Галией к себе в гости пригласила! Даже имя и отчество вспомнил – Семен Сидорович… Нехорошо вышло. Они нас к себе позвали в гости, а мы их в ответ не пригласили… Забегались, конечно, у меня сплошные поездки были, но все равно неудобно.

– Здравствуйте, Павел… Тарасович… – несколько растерянно глядя на меня, сказал дипломат. – А вы тут у нас какими судьбами?

– Да вызывали по одном вопросу, Семен Сидорович, – туманно ответил я. – У вас и у вашей супруги все в порядке?

– Спасибо, у нас все хорошо, – сказал он. – Надеюсь, у вас с Галией тоже?

– Да, в полном порядке. – сказал я. – Приятно было вас тут увидеть!

Попрощались, и молодой дипломат, которому поручили проводить меня к выходу, тут же показал мне, куда идти дальше.

Какое-то у меня было чувство, что я что-то забыл сделать… Но вроде как не на встрече с Громыко. А на какой-то другой. Так… С утра я с Эммой Эдуардовной встречался. Блин, да я же забыл ей сказать про свадьбу Альфредо!

С другой стороны, понять меня можно. Она же мне не дала это сделать вообще. Сразу озадачила информацией, что Бляхин за моим скальпом с томагавком охотится… Вот я и позабыл вообще про всю эту поездку в Италию. Все ресурсы мозга вложил в обдумывание проблемы с Бляхиным.

Скажи она мне это вообще, когда я на пороге был, то рисковала и без подарка остаться. Я бы вообще забыл эти колготки из портфеля вытащить…

Ладно, при следующей встрече расскажу ей. Тогда, по идее, уже должна понять будет, что ждать Альфредо обратно в Москву не стоит.

***

Москва, МИД

Ивлев ушел, а Громыко тут же развернулся к своему помощнику. За Ивлева они оба не волновались. В приемной его ждал один из молодых дипломатов, которого специально пригласили, чтобы он привел Ивлева с проходной в приемную министра и отвел обратно его к проходной. Помощник сразу же, как Ивлев пришел, поставил роспись в бумаге, без которой постороннего посетителя с территории МИД не выпустят. Мера, очевидно, предпринятая когда-то против шпионов. Чтобы, даже если они тайно проникли на территорию МИД, выйти им было через главный вход невозможно без подписи кого-то из обитателей этих кабинетов.

Громыко спросил у своего помощника:

– Ну и какое у тебя создалось впечатление?

– В этот раз Ивлев вел себя гораздо более напористо и неуступчиво, чем в прошлый, – сказал Сопоткин. – И немножко меня удивило, что он так откровенно рассказал о том, что к свойственникам своим в Италию ездил. Большинство советских граждан вовсе не жаждет, чтобы люди на вашем уровне, Андрей Андреевич, узнали, что у них есть родственники и свойственники за рубежом.

– Но это-то ладно, – сказал, махнув рукой, Громыко. – Меня больше другое радует, что он действительно однозначно на Кулакова не работает. Да и вообще, похоже, ни на кого, кроме Межуева, не работает. А Межуев мне не враг однозначно. У нас даже общих тем нет для вражды.

– Почему вы так решили, Андрей Андреевич? – с интересом спросил помощник.

Министра он знал хорошо, но не всегда достаточно для того, чтобы моментально понять ход его мысли.

– Сам посмотри, Павел Васильевич. Представим, что Ивлев, как мы и думали, работает на Кулакова. И ясно, что, получив приглашение от меня, он тут же к Кулакову побежал бы консультироваться, что делать и как. Что Кулаков бы немедленно сказал ему сделать? Учитывая, что мы с ним враги?

– Тут только совершенно однозначный ответ может быть. Велел бы ему войти к вам в доверие, – тут же ответил помощник.

– Вот именно, Павел Васильевич, войти в доверие! А разве так, как Ивлев себя вел во время нашей встречи, можно войти в доверие? Он же, как вы совершенно правильно отметили, вел себя напористо и неуступчиво. От моего предложения перевестись в МГИМО отказался сразу без вариантов. Дифирамбы дипломатической службе петь не стал, рискуя меня обидеть. Мол, она нужна и всё остальное, но это точно не то, чем он собирается в жизни заниматься. Стал бы он так делать, получив конкретные инструкции от Кулакова войти ко мне в доверие, чтобы какую-то информацию для него от меня не сейчас, так в будущем разузнать, полезную для него? Однозначно нет. Тем более что Кулакову глубоко плевать, где Ивлев учится, в МГУ или МГИМО. И будь Ивлев человеком Кулакова, тот точно бы его проинструктировал на такие мелочи не обращать внимания. Лишь послушно кивать, когда министр иностранных дел делает ему предложение, и на все соглашаться, боясь его разозлить любым отказом.

– Так оно и есть, – согласно кивнул Сопоткин, выслушав министра.

– Значит, все тогда, Павел Васильевич. Однозначно мы закрываем это недоразумение, по которому мы решили, что Ивлев на Кулакова работает, – сказал Громыко. – В этом случае получается, что нет вообще никого серьезного, на кого Ивлев работает. Только Межуев, и всё тут. А Межуеву до лампочки, в каких мы с Ивлевым отношениях находимся. Ему важно, чтобы Ивлев на него работал. Судя по нашему с ним разговору, Ивлева он очень высоко ценит и за счёт него хочет в новой должности себя показать. И что это ещё значит, Павел Васильевич?

– То, что Ивлев сам все эти планы для руководства Кубы придумал единолично. Никто ему их не подсказывал и не просил Фиделю Кастро изложить, – задумчиво сказал Сопоткин.

– Вот именно, – согласно кивнул Громыко. – Сам всё придумал. Вещь поразительная, но с учётом тех вопросов, что мы с ним начали разбирать в самом начале беседы по советской экономике, уже вполне допустимая. Ивлев просто нестандартно мыслит, вот и весь его секрет. И не стесняется даже и уроки из рыночной экономики использовать для наших нужд.

Ни одной агитки от него не услышал за время беседы, все мысли у него явно собственные.

Ну и кроме того… – сказал Громыко и сделал паузу, а потом продолжил. – Вот ты, Павел Васильевич, сказал, что Ивлев вёл себя непреклонно и неуступчиво. Но он же, кроме того, ещё и достаточно нагло себя вёл. Он же знает, что я член Политбюро, и тут же мне без проблем излагает недостатки, которые имеются в советской экономике. Будь на моем месте кто-нибудь типа Суслова, он бы тут же затаил обиду, решив, что он критикует саму советскую систему, руководство, за то, что недорабатывает. А этот, похоже, понимает, что я человек разумный и сам вижу, что проблем у нас выше крыши, которыми нужно заниматься. Вот и не боится высказывать критические замечания.

Правда, очень разумно он все сделал. Замечания высказывал лишь в адрес экономики, которой я практически не занимаюсь. А вот все, что касается деятельности Министерства иностранных дел, – по этим моментам никакой критики он себе не позволил. Нам с тобой даже неизвестно, действительно ли все встречи с сотрудниками наших посольств на Кубе и в Японии произвели на него такое положительное впечатление, как он сам сказал. Может быть, вовсе не так. Может быть, что-то ему там не понравилось, но это уже моя сфера ответственности, и, вполне возможно, он решил вести себя по этому направлению дипломатично, чтобы любая критика не прозвучала упреком в мой адрес.

– Либо, – сказал помощник, когда министр закончил говорить, – либо его на самом деле все устроило, а если бы не устроило, то он и по этому вопросу продемонстрировал бы свой самостоятельный характер.

Громыко улыбнулся в ответ:

– Так-то наши дипломаты вполне себе профессиональны. Трудно ожидать, что они допустили бы какие-то ляпы, которые Ивлев, не будучи дипломатом, сумел бы отметить, чтобы сейчас мне сообщить. Может, оно и так действительно, соглашусь.

Сделав паузу, министр встал со стула, прошёлся по кабинету, и повернувшись к помощнику, сказал:

– Все, Павел Васильевич, вопрос о связи с Кулаковым мы тогда закрываем. Ивлев действует сам по себе. Никто серьезный за ним не стоит. А покровитель наподобие Межуева мне вовсе не опасен, не мой уровень.

А это значит, что мы можем Ивлева достаточно серьезно в наших интересах использовать, учитывая те предложения, что он на Кубе сделал. Парень действительно толковый. Другая информация, что по моему распоряжению поступала, тоже это подтверждает. Мозги у него работают как надо. И что самое ценное, он готов смотреть на вопросы, которые мы решаем, с нестандартной точки зрения. Он же в самом начале разговора это и показал. Вот какой еще советский студент будет ходить в спецхран для того, чтобы изучать рыночную экономику, да еще с такой целью, чтобы, поняв ее, что-то для внедрения в СССР предложить?

Так что, Павел Васильевич, твоя задача – с отделом кадров разберись и оформляй Ивлева, как и говорили, референтом на полставки. И сразу же ищи, какое дело подходящее будет, по которому его мозги нам могут понадобиться.

Помощник, кивнув, встал со стула, чтобы сразу же заняться выполнением поручения министра.

– И ещё такой момент. – задержал его Громыко. – Когда будешь Ивлева приглашать в группы наших аналитиков для того, чтобы те или иные важные вопросы с ними обсуждал, предупреждай, пожалуйста, самых ретивых наших товарищей, что, несмотря на молодость, к парню надо серьезно относиться. Чтобы они его не оскорбили.

– У меня несколько другое предложение имеется, – сказал Сопоткин, стоя у стула. Садиться он не стал.

Громыко наклонил голову с интересом.

– Давайте лучше я не буду ничего говорить по поводу Ивлева аналитикам.

Министр помолчал буквально секунду, прежде чем сообразил, на что намекает его помощник.

– А, ты хочешь, Павел Васильевич, глянуть, насколько он выдержит давление наших авторитетных сотрудников? Не прибежит ли после первого заседания к отделу кадров увольняться в слезах и соплях? Ну что же, тоже дело хорошее. Что он был бы за эксперт, если бы не был способен отстоять свою точку зрения? Что же, хорошая идея, соглашусь с ней.

Сопоткин ушел, а министр покачал головой. Его помощник не имел возможности ознакомиться с бумагами по японской поездке Ивлева, что Андропов ему передавал. Так что сам Громыко очень сомневался, что Ивлев, достойно выдержав колоссальное давление со стороны японцев, вдруг не сможет поставить себя правильно перед советскими дипломатами. Но ладно, пусть Сопоткин развлекается.

***

Москва, МГУ

Вначале я к Гусеву в МГУ отправился.

Подошел к кабинету парторга, вошел в приемную. Секретарь на месте, а вот приемная полностью пустая. Я даже расстроился немного. Решил, что Гусева просто-напросто на месте нет. Уехал куда-нибудь в командировку на несколько дней. А как иначе объяснить такое запустение в приемной?

На всякий случай спросил у секретарши, раз уж пришел:

– А товарищ Гусев на месте?

– Да, на месте. Проходите, – сказала она.

То ли солидно выгляжу в своем импортном костюме, то ли она с прошлого раза запомнила, как Гусев хорошо меня принимал. Ни малейшей попытки к нему зайти, спросить по поводу меня. Напротив, тут же опустила глаза снова к своим бумагам, над которыми сидела.

А Гусев-то у нас получается эффективный управленец, – подумал я, идя к нему в кабинет. – Не так и долго на этой должности сидит, а приемная пустая. Значит, распределил правильно, кому и над чем работать, не тревожа его лишний раз. Или просто повезло мне, что я пришел, а тут пустота и тишина?

Постучал в дверь кабинета, услышал голос Гусева: «войдите». Открыл дверь. Вторая дверь в кабинет была открыта.

Гусев, увидев меня в дверях, тут же обрадованно сказал:

– А, Павел, явился, не запылился?

– Да как же сейчас запылишься, Анатолий Степанович, – сказал я, – не девятнадцатый век, к счастью. Не на лошади едешь по разбитой дороге, а на самолете летишь в эту Италию. Современные технологии!

Первым делом вытянул бутыль из портфеля. Крепких напитков итальянских я не знаю, привез ему мартини. Лично я вместо мартини предпочел бы получить в подарок «Лимончелло», неплохой такой ликер для аппетита. Да и лимона по весне в организме москвича много не бывает. Чем-то штука даже может и слегка полезная. Но такой подарок мог бы быть воспринят неправильно, мол, ликер только для женщин хороший презент. А мартини уже вариант смешанный. Коктейли с мартини мужики вполне себе пьют. Так что на такой подарок парторг обидеться точно не должен.

Окинув хозяйским взглядом бутылку, Гусев благодарно кивнул и убрал ее себе в ящик стол.

– Ну что, Паша, завтра у тебя на факультете партсобрание? Вступаешь в партию? – спросил он меня.

– Верно, Анатолий Степанович. Но, к сожалению, стало известно, что там один человечек бегает, хочет какие-то проблемы мне создать со всей очевидностью.

Гусев тут же посерьезнел.

Пересказал ему все, что слышал от замдекана в недавнем разговоре.

– Бляхин, говоришь. – взяв ручку, Гусев задумчиво постучал ей по столу. – Даже не слышал о таком.

– Так невелика птица, вы и не должны были о нем слышать, – развел руками я.

– Но теперь уже из поля зрения выпускать такого коммуниста я точно не буду. Да и стоит, наверное, будет в будущем поднять вопрос, нужен ли нам такой коммунист вообще в партии. Вы с замдекана пришли к какому мнению, он сам по себе все это затеял или кто-то стоит за ним?

– Ну, учитывая, что я о нем понятия не имею, о сведении личных счетов речь идти не может. Значит, кто-то его однозначно против меня настропалил, – развел руками я.

– Понятно, – сказал Гусев, по-прежнему задумчиво постукивая ручкой по столу. – Давай тогда так сделаем. Я вместо вашего парторга партсобрание завтрашнее на вашем факультете проведу.

– Спасибо, Анатолий Степанович, – сказал я.

– Лично присмотрю за тем, чтобы все как положено прошло. Надеюсь, что предъявить ему особо будет нечего, чтобы помешать тебе вступить в партию...

И он со значением на меня посмотрел.

– Я вроде нормально себя веду, – сказал я. – Так что не сможет он какой-то компромат на меня по-настоящему серьезный найти. Разве что придумает просто что-нибудь? Но без доказательств вряд ли это сработает. Я же тоже прямо там в ответ против него что-нибудь смогу придумать в качестве контраргумента. Пусть тогда попробует возразит.

– Так-то да, – сказал Гусев. – Вот что, Павел, если до завтрашнего мероприятия что-то еще найдешь, какую-то информацию по поводу того, что Бляхин может затеять, немедленно мне позвони, хорошо?

– Да, конечно, Анатолий Степанович, это же в моих интересах.

– А к Захарову ходил? – спросил Гусев.

– Завтра с утра к нему иду, правда, по другому вопросу. Но если вы считаете это нужным, могу и этот вопрос тоже поднять.

– Да, лучше ты подними, чем мне ему звонить, – сказал Гусев. – Если от него будут какие-то инструкции по этому поводу, позвони мне, или лично зайди после разговора с Виктором Павловичем.

– Хорошо, Анатолий Степанович, – сказал я.

Когда уходил, парторг достаточно озабоченно выглядел. Прежнее приподнятое настроение однозначно его покинуло. Неловко было по этому поводу…

Ведь все болезни от нервов, как говорится. Я, исходя из этого, в этой жизни стараюсь так сильно не нервничать и не переживать, как в прежней.

В прежней, конечно, я за счет этих нервов сильно себе здоровье угробил, как я сейчас понимаю. И физической активностью, конечно, нужно было гораздо более активно заниматься.

Она последствия от стресса очень хорошо гасит. Да и тренированное тело гораздо меньше страдает от стресса.

В этой жизни я за ум взялся, тем более ответственность определенную чувствую. Если тебе, единственному из миллионов, дали второй шанс, то как-то безответственно к нему легкомысленно относиться.

Надо постараться прожить долгую жизнь.

От Гусева сразу на фабрику поехал.

Приехал на «Мосгалантерею». Позвонил с проходной секретарше Николая Степановича. Меня она помнила прекрасно, так что сразу сказала передать трубку вахтеру. Тот, послушав, что ему сказали, пропустил меня. На полдороге к кабинету директора заместителя его встретил, которого, видимо, отправили встречать меня. Сделал такой вывод, поскольку он не удивился, меня увидев, а сразу, поздоровавшись со мной, тут же повел к директору.

– Павел Тарасович, прекрасно выглядите! – сказал директор, когда мы вместе с заместителем зашли к нему в кабинет. Добавил, поздоровавшись со мной за руку. – Видно по вашему загару, что в Италии были.

Да, все же в марте кожа бледная, а солнце в Италии уже жаркое, несмотря на весну. Так что, хотя и вроде мало там на солнце был, но мне хватило, чтобы от совсем бледных москвичей отличаться. Не скажешь, что загар совсем уж такой сильный, но заметный все же.

– Есть немного, Николай Степанович. Выполнил я свое обещание, – сказал я ему, достав плотный пакет с фотографиями и исписанными листами.

– Надо же, на русском языке даже! – удивился он.

Не стал ему говорить, что Диана лично с итальянского переводила полученные мной бумаги на итальянском. Причём самой ей это делать было вовсе необязательно. Тарек хотел переводчика нанять в Милане. Сама вызвалась. Сказала, что раз чемоданным бизнесом семья разбирается, то она должна и в станках тоже что-то понимать, и в конвейерах.

Минут на десять директор и заместитель пропали, рассматривая бумаги и фотографии. Забыв совсем про меня, только их и обсуждали. Сыпались фразы, наподобие: – «ты глянь, что у них тут! Швейцарский станок 1972 года выпуска! А у нас тут такое старье стоит! Стыдобище!»