Москва, Кремль

Настал день триумфа Межуева. Он сидел в огромном кабинете заместителя председателя КПК ЦК КПСС, который на днях любезно освободил ушедший на пенсию предшественник. Приказ уже пару дней как вышел, но он их полностью на переезд потратил. И вот только сейчас, когда весь его архив и все его книги были перевезены и размещены в шкафах нового кабинета, он мог сидеть в кресле и осмысливать произошедшие перемены.

Чувства у него по этому поводу были самые восторженные, но возраст заставлял копаться в себе, пытаясь понять собственные мысли по новому высокому назначению.

Больше всего было обидно, что он хотел сделать карьеру давно, еще в молодые годы. И занимался порученным ему делом со всей возможной пылкостью и энергией. Но вот беда: других быстро повышали, а его медленно. То, что его репутация была незапятнанной и все более солидной с каждым годом, вовсе не утешало. Если тебя все так ценят, то почему ты не занимаешь все более высокие должности в структуре, где работаешь? Логичный же вопрос, не правда ли? Так что, хотя желание сделать карьеру с возрастом не пропадало, все больше появлялся пессимизм по этому поводу. Начал он думать, что, видимо, жизнь так устроена, что если ты честный и принципиальный, повышать тебя никто не будет. Не будет никогда начальственной должности, и все тут…

Что в такой ситуации оставалось делать? Стиснуть зубы и продолжать честно делать свою работу. Потихоньку смиряясь с тем, что карьера у него не сложилась.

Этим он и занимался.

И вдруг в тот момент, когда он уже совсем отчаялся и решил, что так на пенсию и уйдет в своей нынешней должности, вдруг повышение. Да еще и не какое-нибудь простое, на ступенечку, скажем, заместителем начальника отдела. А подскочил он аж на несколько ступенек вверх, до заместителя самого Пельше.

Неожиданно! И не только для него, но и для его явных врагов, которые сейчас скрипят зубами от злости. И для его фальшивых друзей, которые все эти годы приободряли его, что ничего страшного, все еще у него в жизни сложится. А сами за его спиной ухмылялись…

К счастью, были и настоящие друзья, которые сейчас за него очень радовались. И это грело душу.

А уж как он сам радовался! Жена в последние дни ему успокоительного наливала на всякий случай и по утрам, и по вечерам. Говорила, что сильная радость может довести до инфаркта так же верно, как и большое горе. Напоминала про его приятеля Кожевникова из ЦК КПСС, который недавно от инфаркта помер, настаивала на том, что ему беречь себя надо. Поворчал на нее, конечно, а вдруг эти лекарственные запахи кто-нибудь на работе учует? Надо же имиджу соответствовать серьезного государственного служащего. И частью имиджа, конечно же, здоровье является. Что это за серьезный начальник, если от него валерьянкой и пустырником пахнет?

Но отбиться так и не смог. Уж больно мученическое лицо жена делала, и демонстративно за сердце хвататься начинала. Впору ей самой было напоминать про его приятеля Кожевникова, чтобы не волновалась так. Пришлось всю эту гадость пить.

Но все же интересно ему было, почему вдруг такой неожиданный поворот произошел… Почему Пельше десятилетиями не видел у себя под носом принципиального сотрудника с талантами, казалось бы, совершенно необходимыми для работы в КПК? А тут вдруг раз, и своим заместителем сделал!

Только одно на ум Межуеву приходило: роль сыграли те самые доклады, на основании которых он сделал выступление на Пленуме ЦК КПСС в декабре прошлого года. И все больше ему казалось, что именно Косыгин эти доклады приметил и организовал для него то самое выступление на Пленуме. А потом, видимо, финальной точкой стало предложение от Косыгина Пельше для него, Межуева, высокой должности в структуре Совмина. И вот тут уже Пельше заревновал. Оценил, наконец, каким ценным кадром является он, Межуев. И, чтобы не отдавать его, сам его повысить решил.

Вот оно как интересно получилось, – думал он, качая головой. – Да, похоже, что именно все так и было…

Но получается, что это его заслуга, в той или иной степени, а не только Косыгина. Если бы ему два года назад не пришла в голову идея с докладами для Политбюро, что он поручил Ивлеву делать, то Косыгин бы его не заметил. На Пленум бы не отправил с докладом. Пельше бы предложение к себе его перевести не сделал бы. Вот и был бы он и дальше обычным инспектором в КПК ЦК КПСС.

С солидной репутацией, с друзьями, с завистниками, но формально – обычным инспектором…

***

Москва

Вышел из кабинета Эммы Эдуардовны, поджав озабоченно губы. Кому же понравится, что какой-то Бляхин под тебя роет?

Что же, раз такое дело, то мне, получается, сразу после визита к Громыко срочно на завод надо ехать, бумаги им передавать, это раз. А второе – ехать везти статью в «Труд».

И справку о принятии к публикации надо брать без вариантов. Без бумажки ты букашка. На словах что угодно можно сказать, но гораздо эффективнее в советской системе, когда ты документы демонстрируешь в подтверждение своих утверждений. Да, в принципе, и не только в советской. Есть что-то завораживающее в человеке, который свои слова тут же может подтвердить доказательствами. С подписями и печатями.

Поехал неспешно к МИД.

Любопытно мне было, что Громыко задумал в отношении меня. Мучили меня какие-то сомнения. Нет ли у министра намерения в очередной раз разразиться упреками в мой адрес из-за очень интенсивной программы во время поездки в Японию? Может быть, он снова недоволен тем, что я визиты к достаточно серьезным японским чиновникам с МИД не согласовал? С другой стороны, в МИД я не работаю. Интервью для опубликования в газетах я у японцев не брал. Так что, по идее, должны же быть границы того, что я должен с МИД согласовывать, когда за рубеж выезжаю? Да еще и не в качестве официального лица от Советского Союза, журналиста советской газеты, к примеру, а в качестве драматурга.

Как-то нелепо бы выглядело, если бы драматург согласовывал переговоры с японским министром или ректором Токийского университета, никак с драматургией не связанные.

Да еще и такие переговоры, о которых я сам заранее не знал, что они вообще будут. Никто мне их и не предлагал на момент, когда я в Японию выезжал.

Ясно, что я, идя на прием к Громыко, продумывал аргументы, которые буду выдвигать в том случае, если он все же захочет такого рода претензии ко мне предъявить. Ведь то, что Галию заверили, что никаких вопросов и упреков ко мне у МИД нет, к сожалению, никаких гарантий, что так оно и есть, не давало.

Тут сразу два момента возможны. Я, как человек хорошо поживший, всегда подобного рода нюансы заранее чую.

Первый момент в том, что на момент звонка могло все так и быть, претензий не было. Но времени прилично с тех пор прошло, все могло измениться. В МИД могла появиться новая информация. Например, кто-нибудь соврал что-то про меня, они в это поверили, и претензии вдруг появились.

Второй момент в том, что это может быть элементарной дипломатической уловкой. Сначала заверить человека, что к нему никаких серьезных вопросов нет, чтобы он как на парад шел, радостный и расслабленный. А потом, когда он придет, тут же на него и обрушиться, в расчете на то, что он вовсе не готов сопротивляться и контраргументы выдвигать. Подло, кто-нибудь скажет, так действовать, но, увы, чего я только в своей прежней жизни не повидал. Много было и такого, что было гораздо более подлым. И тем не менее вполне себе практиковалось и в деятельности бизнесменов, и в деятельности государственных чиновников тоже.

Увы, люди часто склонны к злоупотреблениям. Считают, что появившаяся у них власть на основе их капитала или достигнутой высокой государственной должности заведомо делает их выше всех остальных. А значит, они могут позволить себе больше, чем все остальные. И к тому же некоторые такого рода деятели со временем забывают, что высокая должность или большое состояние не обязательно делают их заведомо более правыми или умными по каждому вопросу. Начинают много думать о себе и в результате переходят все границы.

Были у меня моменты в прошлой жизни, когда такого рода зарвавшихся деятелей, создававших мне проблемы, удавалось поставить на место в результате командной работы. Все же я тоже одиночкой не был. Были у меня и высокопоставленные друзья, и покровители. Нужно было, правда, каждый раз обосновывать, почему они должны за меня вступиться, потому что, к сожалению, мало у меня в прошлой жизни было людей, которых я мог бы назвать настоящими друзьями. Таких, чтобы они без раздумий, невзирая на то, выгодно им это или нет, тут же в драку за меня полезли.

Да, к сожалению, время было такое собачье, как в девяностых, так и в начале двадцать первого века, когда даже те, кого ты считал самыми лучшими друзьями, могли предать. Тот, кто слепо доверял друзьям, часто попадал в огромные неприятности, потому что они его предавали. Поэтому часто даже старых друзей приходилось рассматривать с той точки зрения, не предадут ли они тебя. А это, дело ясное, совсем иначе уже отношения с ними заставляет тебя выстраивать, даже если жизнь потом показывает, что они тебя и не планировали никогда предавать.

Сейчас, конечно, времена совсем другие. В стране спокойно. Война уже четверть века с лишним как отгремела. Страна стремительно развивается, экономика растет. Жаль, что и проблемы с дефицитом и блатом тоже стремительно развиваются. Но это пока мало кому заметно.

В семидесятых, в такие спокойные времена, вполне можно обзаводиться честными и преданными друзьями, которые ни за что тебя не продадут и не предадут. Сейчас это к тому же и не модно совсем, что тоже немаловажное значение имеет.

В девяностых все же прежняя мораль полностью рухнула. Предательство, которое ожесточенно критикуют сейчас, в семидесятых, в девяностых многие стали называть иначе. Рыночным чутьем, умением вовремя выйти из невыгодной сделки, способностью выкрутиться за счет другого. Пропало то общее осуждение предательства, которое сейчас совершенно беспощадно и ультимативно готово пригвоздить предателя к столбу позора.

Пока размышлял, добрался неспешно до здания МИД. Какое-то время в машине еще посидел, понимая, что к министру иностранных дел нет смысла приходить слишком рано. График у него расписан наверняка очень жестко, и посетителей раньше назначенного времени он точно не ждет. Да и в целом дипломаты – люди, которые очень ценят, когда ты приходишь вовремя, не заранее, и не опаздывая. По одной достаточно прагматичной причине – на языке дипломатии более ранний приход, чем назначено, означает слабость твоей позиции, а опоздание может быть расценено как пренебрежение или вызов. И если это делает дипломат, представляющий определенное государство, то в обоих случаях это может расцениваться как сигнал не от него лично, а от самого государства. Он в этом случае может быть всего лишь инструментом, задействованным, чтобы этот сигнал передать.

Интересная, конечно, штука – вторая жизнь... Чтобы я в первой жизни мог представить, что попаду на прием к министру иностранных дел? Не был я способен на такое. Человек как человек, добился чего-то в жизни, но в политику особенно не лез.

Да, прожил неплохо. С женой, конечно, развелись после двух десятков лет совместной жизни, но вовсе не по моей инициативе. Это ей вожжа под хвост попала. Детей бы больше, конечно, хотел, но так получилось, что одной только дочкой ограничились.

А вот высот никаких не достиг особых. Специалистом был неплохим и должности даже занимал всякие, но вовсе не такие, чтобы министры иностранных дел на личную аудиенцию вызывали. Миллионеров, мультимиллионеров и миллиардеров видел. Но одним из них не был никогда.

А вот попал в СССР, и благодаря тому, что знаю очень многое из того, что произойдет, и тому, что моя личность пожилого человека находится в теле молодого пацана, уже второй раз на прием к могущественному члену Политбюро, министру иностранных дел СССР Громыко попадаю.

Будь я обычным Павлом Ивлевым, выросшим в провинции, – ни одного шанса бы не было уже второй раз к Громыко быть вызванным. А вот когда мудрость старости сочетаешь с возможностями молодости, да еще с невероятными знаниями о том, что в будущем будет происходить, то перед тобой все дороги открыты. Причем от страны это особенно не зависит…

Попади я, к примеру, не в советского юношу, а в американца того же возраста, то уже начал бы сколачивать состояние на бирже. Пусть первые деньги пришлось бы заработать тяжким трудом, это ничего, трудиться я умею. Пахал бы в две смены, стиснув зубы, но начальный капитал, хоть и небольшой, сколотил бы, чтобы потом на знаниях о том, что в экономике будет происходить, создать себе огромное состояние.

На бирже ведь как? Проведешь пару десятков успешных сделок – и нарасхват станешь среди брокерских контор. Плевать им будет, что у тебя еще нет высшего образования, к примеру. Им нужен тот, кто может доказать, что способен раз за разом совершать успешные сделки. Еще с десяток успешных сделок в такой конторе, а дальше тебе уже доверят работу с богатыми клиентами. Им уже можно советы раздавать, куда им свои огромные состояния вложить за процент от их прибыли. Что еще больше ускорит рост твоего собственного капитала.

Правда, хороший вопрос, а хотел бы я по такому варианту чтобы все прошло, в США попасть, а не в СССР? Два-три года потерпеть, сколачивая капитал, а потом на Уолл-стрит попасть и по накатанной дорожке в долларовые миллионеры пойти?

Нет, однозначно не хотел бы. Ну что бы я в этой Америке для себя хорошего добился? Два-три года поработал, а потом стал бы жить богато. Негры на улицах ботинки чистили бы. Был бы у меня повар-китаец в своем особняке. Новая гоночная тачка. Яхта, может быть еще…

Ну нет, моя нынешняя жизнь в Советском Союзе мне намного больше по душе. Все же от родной культуры и от земли отрываться не на пользу. Вот провел я неделю в Японии и полторы недели в Италии. И даже если бы со мной была семья, то вряд ли мне захотелось бы в одной из двух этих стран еще три месяца прожить по собственной воле, к кому бы я там не был вхож.

Так что все к лучшему.

Я как Павел Ивлев очень хорошо себя в Советском Союзе чувствую. Самое смешное, что и капитал я уже тоже приобрел без всякой Уолл-стрит в США и американского паспорта.

Ну, не миллионер пока, у меня всего восемьсот тысяч долларов с хвостиком. Но зная стальную хватку Тарека Эль-Хажжа и видя, как Фирдаус усердно работает, я так думаю, буквально несколько месяцев, и они мои восемьсот с чем-то тысяч превратят в миллион с чем-то. А дальше – больше.

И пусть себе эти деньги на Западе и дальше работают. Мне, собственно говоря, и без них в СССР вполне комфортно живется. И менять это на жизнь в Америке не хочется.

Искать березки в американском лесу, что о родине напоминают, и обнимать их, и ходить на Брайтон-Бич, чтобы услышать звуки родной речи, – ничего хорошего в такой жизни абсолютно нет.

Зашел в МИД за пять минут до назначенного времени. Это не рано, надо же оставить пять минут на то, чтобы пройти милицейский пост и добраться до кабинета министра.

Меня встретили внизу и быстро в приемную Громыко отвели. И к моему удивлению, оттуда я сразу и в кабинет министра попал. Даже ждать ни минуты не пришлось.

Втроем были, как в прошлый раз, еще и помощник тоже присутствовал.

Держался я, когда мы начали вторую встречу с Громыко, несколько настороженно. Помнил же, по какой причине в первый раз мы с ним встретились. Все же, когда знакомство с могущественным человеком начинается с недоразумения, не на самой лучшей ноте, поневоле будешь настороже.

Да и в целом, чем более могущественный человек, тем осторожнее себя с ним вести стоит. Даже если сейчас у вас прекрасные отношения, нет никаких гарантий того, что в силу каких-то событий они могут не испортиться.

Но я однозначно почувствовал, что сегодня министр более открыто себя ведет по отношению ко мне, чем во время нашей прошлой встречи. То ли дело привычки, что он со мной уже виделся и более спокойно меня воспринимает. То ли действительно помощник его, когда звонил моей супруге, не обманул. И никаких неприятностей меня сегодня здесь не ожидает.

Начал разговор со мной Громыко с того, что спросил меня о том, как я в Японию с коллективом театра «Ромэн» съездил.

– Очень хорошая поездка была, Андрей Андреевич. – начал рассказывать я. – Японцы в Токийском театре очень радушно приняли труппу. Как родных встречали. Я, честно говоря, не ожидал, что так хорошо японцы к нам отнесутся. Пьесу зрители приняли просто прекрасно. Правда, мне в программу пребывания еще достаточно неожиданно включили большое число встреч с людьми, которые никак с театром не связаны. Но я, честно говоря, понятия об этом не имел, когда в Японию ехал. Уже на месте мне эти встречи предложили. И сразу, на всякий случай, Андрей Андреевич, скажу, что никаких интервью во время встреч с этими людьми я не брал. Так что и разрешение от вашего министерства мне получать не нужно было.

Было у нас еще одно выступление на телевидении, но для него мы разрешение в посольстве СССР как раз и взяли.

– Ничего страшного, Павел Тарасович, – улыбнулся Громыко. – Никаких подобного рода претензий я и не планировал предъявлять. Но рад, что вам понравилось в Японии. Не подскажете, а в Италии вы по какому поводу были?

– Честно говоря, к родственникам и свойственникам ездил. Сестра моя по отцу замуж за ливанца вышла, и их семья в Италию переехала. И поскольку у них там завод свой имеется, то приглашение мне уже от завода прислали. Кроме того, у меня было поручение от замдекана МГУ по науке помогать адаптироваться к жизни в СССР двум иностранцам, которые учатся в МГУ, аспиранту и студенту нашего экономического факультета. Так вот, аспирант на Сицилии свадьбу играл, он сейчас там неплохую карьеру сделал, стал директором завода. И меня мои свойственники из Больцано еще и на Сицилию отвезли, чтобы я в этой свадьбе мог поучаствовать.

– Свидетелем, наверное, позвали, – снова улыбнувшись, спросил Громыко.

– Нет, к сожалению. Насколько я понял, для жениха тоже сюрприз был, что я приеду. И не настолько мы все же с ним друзья, чтобы меня в свидетели звать. Нашлось там кому это место занять из местных, – ответил честно я.

– А в Италии у вас были какие-то интересные встречи? – спросил Громыко.

Вопрос меня этот несколько напряг. Мы же с Громыко не встречались по поводу Японии еще. Но похоже, что Япония ему и неинтересна, только Италия. Почему бы так? Он не знает, с насколько серьезными людьми я в Японии встречался? Или, как раз, по Японии все уже и знает, а вот по Италии еще не собрал информацию?

Ну, если второе, то получается, что советское посольство в Японии не зря свой хлеб есть, и смогло министру предоставить подробный отчет о моем визите к японцам. Как они это сумели сделать, правда, даже не представляю… Немножко даже это пугает…

– Да нет, помимо сестры и свойственников практически ни с кем и не встречался. – ответил я. – Другое дело, что я консультировал их по поводу ведения их бизнеса. Они с уважением относятся к нашему советскому образованию, учитывая, что моя сестра вышла замуж за сына этого ливанского предпринимателя, когда он у нас высшее образование в СССР получал. Так что с удовольствием помогал свойственникам советами по дальнейшему ведению ими бизнеса.

– На экономическом факультете МГУ и ведению бизнеса тоже обучают? – с несколько удивленным видом спросил меня Громыко.

– Нет, не обучают. Для подавляющей массы студентов это и не нужно, но я много работаю в спецхране. Изучаю и анализирую различную литературу, в том числе и по поводу того, как бизнес правильно надо вести в западных странах. У нас в СССР тоже есть определенная нужда в таких знаниях. У нас, конечно, плановая экономика, но многие вещи, которые есть в рыночной экономике, вполне переносимы на советскую почву. И, к сожалению, когда мы их не учитываем, то наносим ущерб нашей, советской экономике.

– Что вы имеете в виду? Может быть, какие-то примеры можете привести? – Видно было, что Громыко моими словами действительно заинтересовался.