Dada ne signifie rien (Dada 3,1918)

Dilettanten, erhebt euch gegen die Kunst

В дни малых дет и устойчивых ценностей общественное мышление подчиняется законам колокольного патриотизма. Как для ребёнка мир кончается детской, а всё, что вне, мыслится по аналогии, так мещанин все города оценивает в сопоставлении с родным, а граждане высшего порядка если не иногороднее, то всё чужестранное кладут на домашнее прокрустово ложе, танцуют от печки туземной культуры. Родной мирок и «переводимые» на свой диалект малопонятные варвары – такова обычная схема. Не потому ли революционны матросы, что у них нет этой самой «печки», нет очага, домка и они всюду равно chez soi? Ограниченности в пространстве соответствует ограниченность во времени; прошлое нормально рисуется рядом метафор, для которых материал – настоящее. Но сейчас, несмотря на то, что визами, валютами, кордонами всех сортов Европа обращена во множество обособленных точек, – пространство сокращается гигантскими шагами – радио, беспроволочный телефон, аэро. Пусть книги и картины не переходят сегодня, осаждённые шовинизмом и валютой, государственных границ. Но сегодня вопросы, решаемые где-нибудь в Версале¹, – шкурны для силезского рабочего, и если растёт цена на хлеб – голодный горожанин «ощущает» мировую политику. Аргумент к земляку теряет убедительность. Быта не осталось, плачут даже юмористы[14]. Ценности не котируются.

Что соответствует этой «раскачке» в научной жизни? На смену науке «тысяча первого примера», неизбежной в дни, когда формула «так было, так будет»² царила, когда завтра обязывалось походить на сегодня, а порядочный человек – иметь chez soi., наступает наука относительности. Вчера для физика если уже не наша Земля, то наше пространство, наше время были единственны и навязывались всем мирам, теперь они объявляются частным случаем. От старой физики не остаётся следа, у старых физиков остаётся 3 аргумента: «жид», «большевик», «противоречит здравому смыслу»³.

Большой историк Шпенглер в громкой книге «Закат Запада» (Мюнхен, 1920)⁴ говорит: истории как науки не было и не могло быть, и прежде всего не было сознания пропорций. Так, негр делит мир на свой посёлок и «остальное» – и месяц ему меньше заслоняющей тучи. По Шпенглеру, когда Кант философствует о нормах, он уверен в действительности своих положений для людей всех времён и народов, но он не высказывает этого, потому что для него и его читателей это само собой разумеется. А между тем устанавливаемые им нормы обязательны только для западного мышления.

Характерно – лет десять назад Виктор Хлебников писал: «Кант, думая установить границы человеческого разума, определил границы ума немецкого. Небольшая рассеяность учёного»⁵. Шпенглер сравнивает свою строгорелятивистскую систему с открытием Коперника. Правильней было бы сопоставление с Эйнштейном; коперниковой системе скорей соответствует переход от истории христианства к истории человечества. Книга Шпенглера вызвала шум в печати. «Фоссише Цейтунг» вывела: «Ах, релятивизм! Зачем говорить печальные вещи!» Вышла в свет объёмистая отповедь, нашедшая верное противодействие против системы Шпенглера. Отповедь эта раздалась с церковной паперти. Это не личная блажь – сила Ватикана растёт. Давно у папы не было столько нунциев. Недаром недавно французское правительство, ликуя, что наконец-то Франция отделалась от революционной славы, спешило подчеркнуть свою богобоязненность.

Во всех областях науки – тот же разгром, отказ от местной точки зрения и новые головокружительные перспективы. Азбучные предпосылки, недавно незыблемые, ясно обнаруживают свой временный характер. Так, Бухарин в своей «Экономике переходного периода» вскрывает обессмысление марксовых понятий «ценность», «товар» и т. п. в применении к нашему времени, их спаянность с определёнными, выкристаллизовавшимися формами, их частность⁶.

Сюда же – эстетика футуризма, заказывающая писать красоту и искусство с прописной буквы. Но западный футуризм двулик: с одной стороны, им впервые осознана тавтологичность предыдущей формулы – «мы во имя красоты нарушаем все законы», из чего следует, что история каждого нового течения в сопоставлении с предшественником есть узаконение противозакония и потому, казалось бы, санкции уже быть не может, раз вместо декретированной новой красоты – сознание частности, эпизодичности. Казалось бы – впервые научные, историчные

футуристы, именно в силу историчности наотрез отвергающие прошлое, не могут создать нового закона, а между тем, с другой стороны, западный футуризм во всех своих разночтениях тщится стать художественным направлением (1001-ым). «Классики футуризма» – это оксюморон, исходя из первой концепции футуризма; тем не менее он к классикам либо к нужде в них пришёл. «Один из бесчисленных измов», – сказала критика и нашла ахиллесову пяту. Потребовалось новое выделение – «проявленье, параллельное релятивистским философиям текущего момента, – не аксиома», как заявил один из застрельщиков – литератор Гюльзенбек⁷. «Я против системы; приемлемейшая система – не иметь решительно никакой», – присовокупил другой застрельщик – французский румын Цара⁸. Следуют боевые кличи, повторяющие Маринетти: «Против всего, что мумии подобно и прочно сидит». Отсюда «антикультурная пропаганда», «Bolshevism in art»⁹. «Позолота слезает. Французская – как всякая другая. Если вы дрожите, милостивые государи, за мораль ваших жен, за спокойствие ваших кухарок и верность ваших любовниц, за прочность вашей качалки и ваших ночных горшков, за безопасность вашего государства, вы правы. Но что поделаешь? Вы гниёте, и пожар начался» (Ribemont-Dessaignes)¹⁰.

«Я громлю, – восклицает Цара с немного андреевским пафосом, – черепные коробки и социальную организацию: всё деморализировать»¹¹.

Требовалось окрестить это «бессистемное» эстетическое буйство, «фронду великих международных художественных течений», по выражению Гюльзенбека¹².

В 1916 году нарекли – «дада». Имя с последовавшими комментариями разом выбило из рук критиков главное оружие – обвинение в шарлатанстве и надувательстве. «Футуризм воспевает», – писал Маринетти, – и следовали столбцы предметов, воспеваемых футуризмом. Критик брал футуральманах, листал и выводил: не нахожу. Футуризм заключает, футуризм несёт, футуризм таит, писали идеологи, заражённые символистской эзотерикой. – Не нахожу. Обманщики! – отвечал критик. Футуризм – искусство будущего, – размышлял он же, – ложь! Экспрессионизм – выразительное искусство – лгут! Но «дада» – что означает «дада»? – «Дада ничего не означает», – наперебой забегали дадаисты. «Ничем не пахнет, ничего не значит», – загибает дада-художник Пикабиа армянскую загадку¹³. Манифест дада предлагает гражданам творить мифы о сути дада. «Дада будирует мысль, каждый создаёт по этому поводу свою драматическую интригу»¹⁴. Манифест сообщает любителям этимологии, что негры называют «дада» – хвост священной коровы, в какой-то области Италии «дада» означает «мать», по-русски «да» – утверждение и т. д. Но «дада» не связано ни с тем, ни с другим, ни с третьим. Это просто кинутое в европейский оборот бессмысленное словечко, которым можно жонглировать a l’aise, примышляя значения, присоединяя суффиксы, создавая сложные слова, производящие иллюзию предметности: дадасоф, Дадаяма¹⁵ и т. п.

«Слово дада выражает интернациональность движения», – пишет Гюльзенбек¹⁶. Самый вопрос, что такое дада, – «недадаистичен и отзывает ученичеством», отмечает он же¹⁷. Чего же хочет дада? – «Дада ничего не хочет»¹⁸. «Я пишу манифест и ничего не хочу, и я из принципа против манифестов, и вообще же я против принципов», – декларирует Тристан Цара¹⁹.

В чём – в чём, но в бесчестности, укрывательстве и игре на мелок дада не обвинишь. Дада честно усматривает «ограниченность своего бытия во времени»²⁰, исторически релятивирует себя, по собственному выражению. Меж тем первый результат установления научного взгляда на художественное выражение, иначе говоря – обнажения приёма – вопль: «Старое искусство умерло» или «Искусство умерло» в зависимости от темперамента вопящих. Первый клич брошен футуристами, откуда «vzve le futuf», второй не без оговорок брошен дада, – какое же дело им – художникам – до будущего – «a bas lefutuf». Так импровизатор из рассказа Одоевского, получив дар

обнажающего ясновидения, – кончает жизнь шутом в колпаке, черчущим заумные стихи²¹. Обнажение приёма остро как обнажение, уже обнажённый приём – вне сопоставления a la longue пресен. Первично-обнажённый приём обычно оправдывается и регулируется так называемыми конструктивными законами, но, напр., путь от рифмы через ассонанс к установке на любое звукосоотношение ведёт к объявлению счёта из прачечной поэтическим произведением²². Дальше – буквы, в произвольном порядке наудачу настуканные на машинке, – стихи, мазки по холсту обмакнутого в краску ослиного хвоста – живопись. От вчерашнего культа «сделанных вещей» (напр., утончённого ассонанса) к воззванию дада: «Дилетанты, восстаньте против искусства» и поэтике первого сорвавшегося слова (счёт прачечной). Кто дада по профессии? По выражению московского художнического арго – «художники слова». Деклараций у них больше, чем стихов и картин. И, собственно, в стихах и картинах у них нового хотя бы в сравнении с русским и итальянским футуризмом нет. Maschinenkunst Татлина²³, вселенские поэмы из гласных, хоровые стихи (симультанизм), музыка шумов, примитивы – своего рода поэтический Берлиц.

Наконец, пароксизмы наивного реализма. «Дада обладает здравым смыслом и в столе видит стол, в сливе сливу»²⁵.

Но не в этих вещах дело. И дада это понимает. «Дада – не художественное направление», – говорят они. «В Швейцарии дада за абстрактное (беспредметное) искусство, в Берлине – против». Важно, что, покончив с принципом легендарной коалиции бессодержательных форм и содержания, через осознание насилия художественной формы, приглушение живописной и поэтической семантики, через цвет, фактуру беспредметной картины как таковые, resp. через фанатическое слово заумных стихов как таковое мы приходим в России к голубой траве первых октябрьских торжеств²⁶, а на Западе – к недвусмысленной дадаистской формуле: «nous voulons nous voulons nous voulons pisser en couleurs diverses»²⁷. Окраска как таковая! Только холст заменён, как приевшийся номер аттракциона.

Одним из номеров аттракциона стали для дада поэзия и живопись. Будем честны, поэзия и живопись занимают в нашем сознании непомерно высокое место только по традиции. «Англичане так уверены в гениальности Шекспира, что не считают нужным даже прочесть его», – сказал О. Бердслей. Мы готовы почитать классиков, но читать мы предпочитаем вагонную, детективную, адюльтерную литературу, т. е. ту словесность, где слово наименее сказывается. Достоевского, скользя по строчкам, нетрудно обратить в бульварный роман, недаром его на Западе предпочитают смотреть в кино. Если театры полны, то это больше традиция, чем заинтересованность. Театр мрёт. Цветёт электро. Экран мало-помалу перестаёт равняться по сцене, освобождается от театральных единств, от театральной mise en scene. Своевременен афоризм дада Меринга: «Популярность идеи проистекает из возможности перенести на фильму (Verfilmungsmoglichkeit) её анекдотическо<е> содержани<е>»²⁸. Для разнообразия приемлется западным читателем немного перца самовитых слов. «Нам нужна и литература, которую ум смакует, как коктэль», – пишет парижский Le siecle²⁹. Никто не понанёс на художественный рынок столько разнородного старья всех времён и народов, сколько отрицатели прошлого за последнее десятилетие. Разумеется, и дада – эклектики, только это не музейный эклектизм почтительного благоговения, а пестрота шантанной программы (недаром дада был начат в цюрихском кабаре). Маорийская песенка сменяется парижской шансонеткой, сентиментальная лирика – вышеозначенным цветовым эффектом. «Старое приемлемо своей новизной, и контраст нас связывает с прошлым», – поясняет Цара³⁰.

Надо учесть фон, на котором разыгрывается дада, чтобы понять некоторые его проявления. Напр., мальчишеские антифранцузские выпады французских дада и антигерманские немецких десять лет назад звучали бы наивно и бесцельно. Но сейчас, когда в странах Антанты свирепствует, мягко выражаясь, зоологический национализм и в ответ в Германии растёт гипертрофированная национальная гордость угнетаемой народности, когда британское королевское общество задумывает дать Эйнштейну медаль, чтобы не вывозить золота в Германию³¹, когда французские газеты возмущены выдачей Нобелевской премии Гамсуну, германофильствовавшему, по слухам, во время войны, когда у тех же газет политически невинное дада вызывает ужасное подозрение в германских махинациях и там же печатается объявление о «национальных двуспальных кроватях», дадаистская фронда легко понятна. Дада – одно из немногих в настоящий момент, когда даже научные союзы расторгнуты, буржуазно-интеллигентских интернациональных объединений. Впрочем, это своеобразный интернационал – дадаист Бауман открывает карты – «дада – продукт интернациональных отелей»³². Среда, вскормившая дада, – это военная авантюристическая буржуазия – спекулянты, нувориши, шиберы, кетясы или как там ещё они именуются. Их социально-психологические близнецы в старой Испании взрастили некогда так называемую «плутовскую новеллу». Они не знают традиций («le ne veux méme pas savoir s’ily à eu des hommes avant moi»³³), их будущее сомнительно («à bas le futur»), они спешат взять своё («Nimm und gib dich hin. Lebe und stirb»³⁴). Они исключительно гибки и приспособлены («man kann mit einem einzigen frischen Sprung entgegengesetzte Handlungen gleichzeitig begehen»³⁵), художники своего дела («Geschäfte sind auch poetische Elemente»³⁶), на войне не докладывают («heute noch fiir den Krieg»³⁷), но они же первые спешат для дела стереть границы между вчера враждебными державами («je suis, moi, de plusieurs nationalites»³⁸), в конце концов, они сыты и потому пока что предпочитают бар («es hält den Krieg und den Frieden in seiner Toga, aber es entscheidet sich für den Cherry Brandy Flip»³⁹). Здесь, среди космополитического месива «de Dieu et de bordel», по отзыву Цара⁴⁰, зарождается дада[15].

«Время созрело для дада, – уверяет Гюльзенбек, – с ним взойдёт и с дада же исчезнет»⁴¹.