[Прага, сер. сент. 1920 г.]
Многоуважаемая Елена Юльевна,
только что получил Ваше письмо. 12 сент. я получил от Эльзы коротенькое письмо из Лондона, которое шло почти две недели и где Эльза между прочим говорит, что напишет из Парижа, когда получит от меня подтверждение, что я ещё в Праге. Я был в отчаянии, что в таком случае получу от неё настоящее письмо не раньше, чем через месяц, а потому немедленно Вам телеграфировал: прошу передать Эльзе, что жду с нетерпеньем обещанного письма.
Эту телеграмму безнадёжно исказили. Ваш телеграфный ответ мне всё-таки дали прочесть, но не оставили, почему-то продолжая сомневаться, что это мне, а отослали, оказывается, Вам обратно. Адрес поверг меня в недоумение, a «written» я истолковал как ответ, т. е. решил, что Вы написали Эльзе в Париж. Почему я телеграфировал Вам, а не непосредственно Эльзе? Я боялся, что Эльзин муж косо посмотрит на такую телеграмму незнакомого ему человека, кроме того, Лиля перед отъездом предупредила меня строго не забывать, что Эльза «за французом»1.
От Лили, да и вообще с родины я никаких вестей в силу лени моих друзей не имею вовсе. Посылаю туда письма, но это очень длительный путь, лучше пишите Осиному и моему другу Григ. Винокуру в Ревель, Hotel Petersburg2. Он с удовольствием перешлёт, и Вы получите ответ. За последние дни мне удалось списаться со многими старыми знакомыми, эмигрировавшими за границу, в частности с Изей Каном3. Но ничто так не порадовало меня, как Эльзины несколько строк. В Вашем письме – там, где Вы пишете об Эльзе, мне почудилась нотка какой-то тревоги, неудовлетворения. Вы знаете, Елена Юльевна, как вы все мне дороги. А потому жду Эльзиного письма с тем большим нетерпением.
Рома.