Себастьян стоял у стены, прямой как штендер, и держал поднос с эспрессо на вытянутой руке уже семнадцать минут. Руки Себастьяна сохраняли мраморную неподвижность под огнём, во время покушений и, как сейчас, при виде того, как один из могущественнейших людей Империи медленно сходит с ума от скуки.

Временный штаб его светлости Александра Сергеевича Воронова разместился в малой гостиной. За неделю та превратилась в нечто среднее между букмекерской конторой и оружейной. На столе громоздились планы Столицы, недопитая бутылка коньяка и початая колода карт. В кресле, закинув ногу на ногу, восседал сам Патриарх — старик с глазами озорного беса в теле, которое по всем медицинским законам давно полагалось бы упокоить.

Поручение Себастьян знал дословно — он стоял в двух шагах, когда Лорд его отдавал. Организовать Большой Совет так, чтобы съехавшаяся со всей страны элита одновременно ощутила величие новой Империи и обмочилась от ужаса перед ней. Задача, по мнению Себастьяна, изящная в своей простоте. Беда была в исполнителях.

В данный момент роль исполнителя пытался играть министр культуры — человек, чьё имя Себастьян из вежливости запоминать не стал. Министр прибыл без вызова, по собственной инициативе. Одно это о многом говорило: он сообразил, куда дует ветер, и примчался доказывать свою полезность прежде, чем за ним пришли. Похвальный инстинкт. Жаль, что на этом инстинкт у него и заканчивался.

— … и, разумеется, балет, ваша светлость, — лепетал министр, промокая платком багровую шею. — Лучшая труппа Столицы и симфонический оркестр. А в центре зала, я подумал, можно поставить лебедей. Изо льда! Десять лебедей, по числу Великих кланов. Это было бы… возвышенно.

Себастьян перевёл бесстрастный взгляд на лицо Патриарха и сразу понял, что министр культуры рискует до лебедей не дожить.

Рука Патриарха, до того лениво крутившая карту, замерла. Затем, словно сама по себе, поползла по столу к мраморной пепельнице. Пальцы старика, которые умели ломать хребты ещё до того, как родился отец этого министра, любовно обхватили холодный камень.

Себастьян наблюдал за этим с холодным интересом. Он прикинул траекторию. С такого угла, при известной ему силе Патриарха, пепельница вошла бы министру точно в висок — а это мгновенный и, в сущности, милосердный исход. Проблема была не в этике. Проблема была в ковре.

Ковёр был обюссонский, ручной работы, и кровь испортила бы его безнадёжно. Вторая сложность — тело. Уносить грузного министра через парадный вход в разгар рабочего дня неэлегантно, а чёрный ход вёл мимо кухни, где как раз готовили обед.

Себастьян едва заметно качнул подносом. Он искренне надеялся, что до этого не дойдёт. Не из жалости к министру — просто он только вчера наладил отношения с прачечной, и новое пятно стало бы досадным регрессом.

К счастью для министра, прачечной и ковра, Патриарх передумал. Пальцы разжались, оставив пепельницу в покое, и старик вместо неё поднял со стола бокал.

— Лебеди, — повторил он почти ласково. — Изо льда. По числу кланов.

Министр расцвёл, приняв тон за одобрение. Себастьян, читавший Патриарха как открытую книгу вот уже много лет, знал, что это не одобрение, а разбег.

И, разливая по второму кругу эспрессо, которое здесь так никто и не пил, Себастьян поймал себя на привычной мысли, от которой делалось почти умиротворяюще. Иные дворецкие служат в тихих домах, где главная драма недели — недосоленный суп. Ему же выпало служить в самом эпицентре сходящего с ума мира, бок о бок с людьми, для которых геноцид — это вопрос сметы и хорошего вкуса. И удерживать весь этот хаос в рамках приличий, поднос за подносом, труп за трупом, — это, вне всякого сомнения, было высшее из искусств, доступных его профессии.

Спасение пришло к министру оттуда, откуда он не ждал. Над столом мягко вспыхнул значок входящего вызова по защищённому каналу, и Патриарх, мгновенно потеряв к лебедям всякий интерес, махнул министру: исчезни. Тот с готовностью забился в дальнее кресло, благодарный уже за то, что про него временно забыли.

Себастьян скользнул взглядом по имени отправителя и приподнял бровь — ровно на полтора миллиметра, что в его исполнении равнялось у обычного человека вытаращенным от изумления глазам.

Илья Орлов — Патриарх Светлого клана. Глава целителей, столп нейтралитета, человек, который последние два года старательно делал вид, что никакой войны вокруг не происходит.

Патриарх Воронов плеснул себе ещё коньяка и принял вызов. Над столом развернулось изображение, и Себастьян отметил, что Илья Орлов выглядит ровно настолько скверно, насколько может выглядеть человек, у которого рушится привычный мир.

Это был ещё не старик — крепкий мужчина под пятьдесят, с той благообразной сединой, какую целители Светлых кланов носят как знак отличия. Но сейчас благообразие пошло трещинами. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, но больше всего говорила осанка. В ней, всегда безупречной, появилась едва заметная сутулость человека, который не спал несколько ночей кряду и проиграл за это время несколько внутренних сражений.

— Александр Сергеевич, — начал Орлов. Голос его звучал с той осторожной ровностью, какой человек прикрывает дрожь. — Прости, что без предупреждения. Я по-соседски. Подумал, нам, старикам, давно пора поговорить без посредников.

— По-соседски, — благодушно протянул Воронов, разглядывая собеседника поверх бокала, как кот разглядывает мышь, забредшую к нему в миску. — Это ты хорошо придумал, Илюша. Садись, наливай. У меня тут как раз коньяк двухсотлетний скучает.

— Я при исполнении, — машинально отказался целитель. Старая привычка. Светлым пить нельзя — алкоголь мутит дар.

— Брось. Какое исполнение в твоём положении.

Орлов вздрогнул, будто его ткнули иглой в больное.

Себастьян, бесшумно сменивший остывший эспрессо на свежий, отметил про себя занятную деталь. Старый лис Воронов даже не пытался изображать радушие всерьёз. Он играл с гостем в открытую, и оба это понимали. Орлов звонил не «по-соседски». Орлов звонил, потому что ему было больше некуда.

Целитель помолчал, собираясь с духом, и наконец подобрался к тому, ради чего звонил.

— Я, собственно, хотел спросить… — Он запнулся. — Про Дарину. Ты ведь знаешь, где она?

— Знаю, — кивнул Воронов. — В Эдеме. Где ж ей ещё быть.

То, что случилось дальше, Себастьян наблюдал с профессиональной отстранённостью хирурга, присутствующего на вскрытии. Плотину прорвало не сразу — сначала пошла тонкая струйка, потом трещина поползла шире.

— Мы ведь всё для неё сделали, — заговорил Орлов, и спокойствие в его голосе наконец дало сбой. — Лучшее образование. Договорённость с Зарецкими — а это, между прочим, был союз, который спас бы клан, понимаешь? Я отдавал ей будущее на блюде. А она…

Он осёкся, сжал кулаки.

— А она обрезала волосы, как кающаяся, плюнула мне под ноги, прокляла родного отца и ушла к нему. К твоему внуку. Добровольно. — Голос Орлова сел до хриплого шёпота. — Ты знаешь, чем она там занимается, Саша? Моя девочка, которую я учил сращивать кости и снимать боль… теперь сидит в его подвалах и режет людей по его слову. Уже не лечит, а режет. Он взял лучшего целителя, какого я выпестовал за всю жизнь, и сделал из неё… скальпель в своей руке.

Себастьян стоял неподвижно и слушал. Слово «скальпель» отозвалось в нём профессиональным уважением. Он и сам был, по сути, скальпелем в руках Лорда и чести в этом видел больше, чем где бы то ни было ещё. Но вслух, разумеется, ничего не сказал. Дворецкие не комментируют семейные драмы.

Куда любопытнее была одна деталь, которую целитель, кажется, не замечал в себе сам. Он клеймил дочь чудовищем, он захлёбывался обидой — а в самой глубине его дрожащего голоса, под всей этой болью, проскальзывала тончайшая нота, очень похожая на зависть. Дарина была жива, сильна. Дарина выбрала сторону. А он, патриарх Светлого клана, сидел перед экраном и трясся, не зная, доживёт ли его род до зимы.

И тут старый лис точно и без замаха нанёс свой удар, как всегда били Вороновы.

— Хочешь, скажу тебе правду, Илюша? — Голос Патриарха стал почти отеческим, и от этого тона по спине Себастьяна, человека малочувствительного, прошёл лёгкий холодок. — Твоя Дарина не сошла с ума. Она просто прозрела раньше тебя. Поняла одну простую вещь: мой внук — не человек. Он то, чему молятся. А ты всё ещё стоишь на коленях и бьёшь поклоны правилам, которых больше нет.

Орлов молчал, и Себастьян видел, как в немолодом лице целителя что-то надламывается окончательно.

— Хочешь, чтобы твой клан пережил эту зиму? — продолжил Воронов уже без всякой ласки, голосом, в котором лязгнул металл. — Забудь про «нейтралитет» и про «и нашим, и вашим». Хочешь выжить по-настоящему? Тогда бросай свой особняк и приезжай ко мне. Сейчас же. Сегодня! Будем вместе готовить Большой Совет. И тогда ты докажешь свою преданность делом.

Связь оборвалась. Орлов даже не успел толком ответить — да ответ и не требовался. Они оба знали, что он приедет. Загнанному зверю всегда кажется, будто это он сам выбрал ту единственную нору, в которую его загнали.

Патриарх Воронов откинулся в кресле, очень довольный собой, и наконец вспомнил про забившегося в угол министра.

— Видал, как надо? — подмигнул он Себастьяну, словно тот был его сообщником. В известном смысле так оно и было. — К ужину у нас будет гость. Светлый-пресветлый. Достань-ка ту бутылку, что я берегу. Двухсотлетнюю.

Себастьян склонил голову ровно на положенные градусы.

— Уже несу, ваша светлость.

Он направился к погребу, мысленно прикидывая, сколько именно понадобится коньяка, чтобы превратить столп нейтралитета в руины. По его расчётам выходило, что одной бутылки не хватит. Что ж. В этом доме запас всегда держали с избытком — на любой исход.

* * *

К вечеру резиденция притихла. Слуги были отосланы, окна зашторены, и в малой столовой остались четверо: Патриарх Воронов во главе стола, напротив — приехавший, как и было предсказано, Орлов, в углу — всеми забытый, но так и не отпущенный министр культуры, и Себастьян, неподвижной тенью у буфета.

На столе, в центре, стояла пузатая бутылка тёмного стекла. Тот самый двухсотлетний коньяк. Воронов выставил её не для угощения. Он выставил её как орудие.

Себастьян знал об этом коньяке две вещи. Первая: бутылка стоила дороже иного загородного особняка. Вторая, куда более важная: целителям Светлых кланов спиртное противопоказано в принципе. Алкоголь мутит дар, расшатывает те самые тонкие настройки, на которых держится их магия. Орлов знал это лучше всех. И жена его знала — Себастьян готов был поставить ту самую бутылку против медной пуговицы, что перед выездом супруга вынесла целителю мозг по поводу его печени, давления и недопустимости застолий с этим страшным человеком.

И тем не менее первую рюмку Орлов выпил сам, причем молча и до дна. Так пьют не от радости. Так пьют, чтобы хоть на минуту перестать слышать собственные мысли.

Себастьян бесшумно скользнул к столу и наполнил рюмку снова.

Дальше всё пошло по нотам, которые Себастьян знал наизусть. Воронов не торопился и силой ничего не вливал. Он обхаживал гостя, как обхаживают пугливую дичь. Первый тост подняли за старые добрые времена, которых на деле никогда не было. Второй — за здоровье, что в данной компании звучало почти издевательством. К третьему Орлов уже говорил чуть громче, чем подобает осторожному политику, и руки его заметно потеплели.

Себастьян подливал. Это была его партия в этом дуэте, и он вёл её безупречно. Рюмка не пустовала ни секунды, но и не переполнялась, наполняясь будто сама собой, без видимого участия чьей-либо руки. Хороший дворецкий должен быть невидим. А хороший дворецкий, спаивающий по приказу Светлого Патриарха, — невидим вдвойне.

Маски сходили с целителя медленно, слой за слоем. Сначала ушла осторожность дипломата. Потом — благообразная сдержанность врача. К пятой или шестой рюмке столп нейтралитета за столом попросту исчез. Остался просто немолодой, смертельно уставший человек, которого полжизни душил собственный галстук. И галстук этот наконец дал слабину.

И тогда плотину снесло окончательно.

— Знаешь, что самое смешное, Саша? — Орлов уставился в рюмку, и голос его наконец сорвался с цепи. — Я ведь всю жизнь считал себя хорошим человеком. Светлый целитель. Добренький доктор, который никому не отказывает. — Он издал короткий смешок. — Полжизни, Саша. Полжизни я латал этих ублюдков. Вытаскивал с того света их пропитые печени, их жирные сердца, чтобы они наутро вставали с койки — и шли воровать из казны дальше. Я сшивал министра, который через неделю подписывал указ, гробивший сотни таких, как я. И улыбался, берря плату. Называл это «нейтралитетом».

Он залпом опрокинул рюмку и грохнул ею об стол.

— Святой! Я играл в святого, понимаешь⁈ А надо было резать. С самого начала эту гниль надо было резать под корень. — Глаза целителя, мутные от коньяка, вдруг полыхнули совершенно трезвой яростью. — Моя дочь это поняла. Девчонка, а поняла то, до чего я так и не дошел. И твой внук понял. Этот мир не вылечить, Саша! Его поздно лечить! Его надо выжигать дотла!

Тишина после этого взрыва стояла плотная. Перепуганный министр в углу, кажется, перестал дышать совсем — он только что своими глазами увидел, как Светлый Патриарх отрекается от всего, во что Светлые кланы верили веками, и осознание это явно не помещалось в его бюрократической голове.

А Патриарх Воронов сиял.

Старик медленно поднялся, обошёл стол и собственноручно наполнил рюмку Орлова до краёв — жест, в их кругу означавший высшее уважение. Затем поднял свою.

— Вот теперь, Илюха, — произнёс он с восторгом, — ты заговорил как патриарх. Наконец-то. А то всё кудахтал, как медбрат при покойницкой.

Они чокнулись. Хрусталь звякнул в тишине, и звук этот, на слух Себастьяна, прозвучал на удивление похоронно — будто где-то закрылась последняя дверь.

Себастьян бесшумно подобрал упавшую на пол пробку и отметил для себя, что Светлый Патриарх окончательно и бесповоротно перешёл на тёмную сторону. Случилось это, если быть точным, на шестой рюмке двухсотлетнего коньяка. При деятельном содействии одного дворецкого и полном попустительстве этого дворецкого собственной совести.

Совесть Себастьяна, впрочем, давно и прочно молчала. Её, как и многое другое в этом доме, он держал под идеальным контролем.

Он долил обоим патриархам ещё. Вечер, судя по всему, только начинался, а пьяные планы людей такого калибра имели обыкновение к утру становиться государственными указами. И кому-то предстояло всё это записать, согласовать смету и проследить, чтобы безумие было исполнено в срок и по высшему разряду.

Кому-то. Себастьян уже знал кому.

К полуночи галстуки уже валялись где-то под столом, рядом с остатками министерской выдержки. Два патриарха, старый и новообращённый, придвинулись друг к другу и принялись кроить Большой Совет заново, с энтузиазмом школьников, задумавших грандиозную пакость.

Министр культуры, доселе благоразумно молчавший, совершил роковую ошибку. Он принял короткую паузу за приглашение к диалогу.

— Что касается меню, господа, — осторожно подал он голос, цепляясь за единственную область, в которой ещё чувствовал себя экспертом, — я бы рекомендовал классический фуршет. Чёрная икра, осетрина, фуа-гра. Дабы подчеркнуть статус и…

Он не договорил.

Новообращённый Патриарх Орлов медленно повернул к министру голову. В его глазах не осталось и следа того доброго доктора, что полжизни латал чужие тела. На министра смотрел человек, только что переставший себе лгать, — и оттого вдвойне страшный.

— Икра? — переспросил он тихо. Потом грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули рюмки. — Какая, к чёрту, икра⁈ Этим глистам⁈ Этим пиявкам, что веками сосали из страны кровь⁈

Он навис над столом, и в реве его прорезалась вся та ярость, что копилась полжизни под маской смирения.

— Перловку им! Слышишь⁈ Перловку, в солдатских бачках! С тушёнкой третьего сорта, с комками! Пусть жрут пайку, как жрёт её солдат на границе, которого они кормили объедками! Хватит. Накормились.

Себастьян, стоявший у буфета, внешне не дрогнул ни единым мускулом. Внутренне же он уже открыл воображаемый блокнот и сделал первую запись. Перловая крупа, оптом, тонн — уточнить по числу делегатов. Бачки армейские, желательно с подлинной ржавчиной для аутентичности. Тушёнка низшего сорта — поставщика найти будет несложно, такого добра на складах в избытке. Деталь дикая, но, по чести говоря, исполнимая. Себастьян занёс её в смету без малейшего сопротивления.

Воронов слушал всё это, и лицо его расплывалось в блаженной улыбке. Молодой задор соратника явно пришёлся ему по душе. Когда Орлов выдохся, старик задумчиво покрутил в пальцах бокал, и Себастьян понял, что сейчас прозвучит вклад самого Патриарха. Вклад Вороновых всегда отличался известной… монументальностью.

— Перловка — это хорошо, — одобрительно кивнул старик. — Это для желудка. Но надо ещё для души. Для атмосферы. — Он мечтательно прикрыл глаза. — Знаешь, что мы поставим в фойе, Илюха? Прямо у входа, чтоб каждый сразу увидел. Гильотину. Настоящую, рабочую, с остро наточенным ножом. И палача рядом в капюшоне. Пусть стоит, точит лезвие и молчит.

Он открыл глаза, и в них плясали черти.

— Пусть заходят и сразу прикидывают, по размеру ли им новый воротник.

Министр культуры издал тихий звук, похожий на писк придавленной мыши.

Себастьян сделал в воображаемом блокноте вторую запись, столь же обстоятельную, как первая. Гильотина — изготовление на заказ либо аренда исторического реквизита; уточнить, сохранились ли рабочие экземпляры, или проще заказать новую у кузнецов Эдема. Заточка ножа — отдельной строкой, ибо тупая гильотина есть оскорбление как для казнимого, так и для зрителя. Палач — позиция нештатная; вероятно, придётся привлечь кого-то из людей Глеба, у них с этим строго и со вкусом. Услуги палача внести в смету по разряду «декорации и сопровождение мероприятия».

Где-то на этих словах министр культуры окончательно покинул компанию. Из-за стола он не вышел. Он медленно, как подтаявшая свеча, сполз со стула под стол, где и затих, видимо, найдя в темноте и тесноте некое подобие безопасности. Бедняга так и не сумел переварить простую истину: мир, в котором он был министром, перестал существовать, а в новом мире икра больше не была валютой.

Себастьян приблизился, чтобы убрать пустую бутылку, и на пути его оказалось распростёртое под столом тело министра. Дворецкий не стал его тревожить. Он лишь чуть приподнял поднос, перешагнул через поверженного слугу старого режима с безупречной грацией и продолжил свой путь, не пролив ни капли.

Вернувшись на пост у буфета, Себастьян мысленно перечитал составленную смету. Перловка в ржавых бачках. Гильотина с наточенным ножом. Палач по статье «декорации». Любой нормальный человек на его месте усомнился бы если не в законности, то хотя бы в здравомыслии происходящего.

Себастьян не усомнился. Он давно усвоил, что в этом доме грань между безумием и государственной политикой — вещь сугубо формальная, и проводит эту грань, как правило, именно он, своей рукой, занося очередной кошмар в нужную графу бюджета. В том и состояло его ремесло. Превращать бред гениев и чудовищ в аккуратный документ, который можно исполнить и подписать.

Оставалось, по его прикидкам, обсудить лишь одну деталь — музыкальное сопровождение. И, словно подслушав его мысли, Патриарх Воронов вдруг хлопнул себя по лбу, потянулся к аппарату связи и расплылся в той самой улыбке, от которой у разумных людей холодело внутри.

— Слушай, а ведь нам нужен оркестр…

Аппарат послушно соединил Патриарха с тем, кому в этот час меньше всего полагалось отвлекаться на оркестры. Над столом, среди пустых бутылок, развернулось изображение генерала Брусилова.

Генерал явно был не в кабинете для светских бесед. За его спиной по тёмному залу ползли тактические голограммы, сновали офицеры, мигали колонки готовности. Человек, на чьих плечах в эти часы лежала высадка, способная за сутки стереть с карты целую страну, выглядел собранным и предельно сосредоточенным — ровно до того мгновения, пока не разглядел, кто и в каком состоянии его вызывает.

— Брусилов! — радостно взревел Воронов, едва не уронив бокал. — Дорогой ты мой! Дело государственной важности!

На лице генерала отразилась недолгая человеческая борьба — между уставом, требующим немедленно оборвать связь, и очевидным фактом, что на проводе один из тех немногих людей, которым он не мог отказать. Долг проиграл с разгромным счётом.

— Слушаю, Александр Сергеевич, — осторожно произнёс Брусилов, и Себастьян уловил в его голосе тень обречённой улыбки.

— Слушай. У тебя оркестр есть? — Воронов навалился на стол. — Военный, бравурный. Нам для Совета нужен. Чтобы вся эта мразь шла по красной дорожке прямиком к гильотине — и под имперский марш, понимаешь? Чтоб торжественно!

То, что случилось дальше, Себастьян нашёл по-своему поучительным. Он давно подозревал, что одержимость в этом доме заразна, и теперь получил тому очередное подтверждение.

Брусилов, которому полагалось ответить сухим «не до того, у меня операция», вместо этого медленно расплылся в улыбке. В усталых глазах генерала, измотанного бессонной подготовкой к войне, вспыхнул нехороший родственный огонёк.

— Будет вам оркестр, Александр Сергеевич, — пророкотал он. — Лучшую капеллу, какую найду. Имперский марш так имперский марш. — Он сделал паузу, и Себастьян понял, что генерала понесло. — Но раз пошла такая пьянка… давайте я вам для надёжности по периметру зала взвод «Центурионов» поставлю. Пусть стоят вдоль дорожки железной стеной. И ваши делегаты сразу поймут, что шутки кончились. Шаг в сторону без команды — и мои парни втопчут наглеца прямо в ваш красивый ковёр.

Себастьян внёс в смету последнюю на сегодня строку. Взвод «Центурионов», полная боевая комплектация, по периметру парадного зала. Статья — снова «сопровождение мероприятия». Он отметил про себя, что декорации к этому Совету выходят дороже бюджета иной небольшой войны, но возражать, разумеется, не стал. Возражения не входили в его обязанности.

Зато входило кое-что другое. Себастьян сделал особо тщательную пометку касательно ковра в парадном зале. Если уж кого-то планируется регулярно втаптывать в него боевыми экзоскелетами, обюссонский тут будет неуместен. Дешевле и практичнее постелить что-нибудь немаркое и легко заменяемое. Кровь и машинное масло — не те субстанции, ради которых стоит губить ручную работу.

К этому моменту оба патриарха уже не помещались в собственном восторге. Воронов и Орлов — жестокий интриган и только что прозревший целитель — сидели в обнимку, как два закадычных друга, не разлей вода с самой юности, хотя сошлись по-настоящему лишь несколько часов и одну бутылку назад.

Себастьян поднёс им указ.

Он успел подготовить его, пока они договаривались с Брусиловым. Документ постановлял провести Большой Совет Империи с подачей делегатам солдатской перловки в ржавых бачках, с установкой в фойе действующей гильотины при штатном палаче и с обеспечением безопасности силами боевого взвода экзоскелетов «Центурион». Всё — сухим канцелярским языком, со ссылками на распоряжение Лорда-Протектора и нумерацией пунктов.

Орлов, бывший столп Светлого нейтралитета, расписался первым, с размаху, едва не порвав бумагу ручкой. Воронов вывел свою подпись рядом, аккуратным росчерком старого хищника. Коньяк из опрокинутой кем-то рюмки уже подползал к нижнему краю листа, и Себастьян мягко промокнул его салфеткой, спасая исторический документ для потомков.

Указ был подписан. Перловка, гильотина, боевые мехи и духовой оркестр отныне являлись официальной волей государства. Воля эта была скреплена подписями двух Великих патриархов и заверена по всей форме. Себастьян аккуратно собрал листы, выровнял их по краю лёгким движением и убрал в кожаную папку, подальше от коньячных луж.

Где-то за стеной патриархи затянули нестройную, но прочувствованную песню. Завтра, протрезвев, они едва ли вспомнят и половину сегодняшних идей. Зато документ всё вспомнит за них. И всё будет исполнено — в срок, до последней банки и наточенного ножа, потому что за этим проследит он.

Себастьян окинул взглядом поле боя: храпящего под столом министра, обнявшихся убийц во главе стола, залитые коньяком планы переустройства мира. И поймал себя на той самой мысли, что вела его сквозь весь этот безумный вечер.

Иные служат королям. Иные — богам. Ему же выпало служить безумцам, которые перекраивают мир пьяной рукой, и удерживать их хаос в безупречных рамках протокола. И выше этого искусства в его ремесле было только служение Лорду Воронову, который единственный мог это всё контролировать.

Он поправил манжеты и пошёл будить кухню. Предстояло заказать перловку.