Брусилов

В Зале Стратегического Планирования было темно. Свет давала лишь тактическая голограмма, висевшая над столом, которая показывала Южный Халифат. Россыпь городов вдоль побережья, ниточки дорог, тёмные пятна пустынь. Карта медленно вращалась, и блики ложились на лица сидевших вокруг офицеров.

За столом собрался боевой костяк Генштаба. Все те, кто остался, когда схлынула пена. Люди с жёсткими лицами, которые видели слишком многое, чтобы радоваться раньше времени. Они ждали.

Брусилов стоял во главе стола и смотрел на карту. В груди поднимался горячий ком азарта. Почти забытое чувство, которого он не испытывал лет двадцать.

Двадцать лет он служил в армии, которую отучили воевать со всеми кроме своих. Сверху всегда находилась причина проглотить очередную пощёчину. Захватили имперский сухогруз вместе с экипажем? Столица выражала глубокую озабоченность. Обстреляли пограничную заставу, положили мальчишек-срочников? Летела гневная нота протеста. Страна годами утиралась, глотала плевок за плевком и называла это сдержанностью, дрожа над призраком санкций и большой эскалации.

Брусилов помнил эти события наизусть. Помнил, как сжимал кулаки на совещаниях, где седые чины объясняли, почему опять нужно отступить. Помнил лица своих солдат, которым приказывали терпеть.

А потом пришёл Воронов.

Брусилов до сих пор не мог решить, кто такой Лорд-Протектор — человек, демон или стихия. Но в одном он был уверен: Воронов вернул войне смысл. Этот человек не лез на трибуны с речами о величии нации. Он действовал холоднее и страшнее.

Вот и сейчас. Какой-то зарвавшийся шейх на другом конце света прислал Воронову свой клинок и пообещал вырезать его род.

Воронов же увидел в этом возможность. Он взял грошовую дерзость пустынного царька и превратил её в железный повод стереть с лица земли целое государство. Заодно возвращая свои триллионы, которые шейх прятал в собственных банках.

Брусилов прекрасно понимал, что затевается всё это не ради шейха. Шейх — лишь повод и наглядное пособие. Настоящее послание адресовано всему миру. И звучало оно так: тронете Эдем — и ваша страна перестанет существовать. И никто в целом мире не придёт к вам на помощь.

Воронов — холодный, расчётливый гений без капли самолюбования и надменности.

Брусилов поймал себя на том, что улыбается. Ком азарта в груди затвердел и стал похож на спусковой крючок.

Пора начинать.

Брусилов коснулся панели, и над столом расцвела карта Халифата. Сначала загорелась одна багровая точка в сердце столицы — дворец шейха, как все и ждали. Офицеры подались вперёд, готовые слушать, но Брусилов не убирал палец с панели, и точек становилось всё больше. Они вспыхивали одна за другой и расползались по стране, будто пожар по сухой степи: центральный аэропорт, следом узлы ПВО на побережье, военные базы в глубине пустыни, дворцы всех приближённых шейха. К тому моменту, когда Брусилов убрал руку, карта горела от края до края, и в багровом зареве лица офицеров застыли.

Брусилов молчал, давая им рассмотреть всё внимательно. Он знал, что увидит сейчас на этих лицах, потому что сам прошёл через подобное ошеломление два дня назад, когда Лорд впервые показал ему свой замысел.

Перед ними разворачивался воздушно-десантный охват целого государства — за один удар.

Командующий десантом первым понял, на что смотрит. Брусилов увидел, как старый вояка медленно осел в кресле и провёл ладонью по лицу.

— Это же «вертикальный охват», — произнёс он страшным шёпотом. — На всю глубину. Нас этому учили в академии, да только это красивая сказка, которую в жизни осуществить невозможно.

Брусилов понимал его лучше других. Большой десант умер полвека назад, в тот день, когда небо затянули ракетными комплексами. С тех пор любой курсант знал простую истину: поднимешь в воздух дивизию — получишь дивизию горящих гробов ещё на подлёте. Массированный охват остался в учебниках красивой теорией, памятником тому, как воевать уже нельзя.

А теперь эту мёртвую доктрину выложили им на стол и приказали оживить за несколько часов.

И зал взорвался.

Первым вскочил командующий авиацией Веденин. Багровое лицо лётчика пошло пятнами, на висках вздулись жилы.

— Это самоубийство, и вы все это знаете! — Он грохнул кулаком так, что огни на карте дрогнули. — Поднять армаду «Атлантов» на чужое небо⁈ Да их пожгут ещё над границей, как наших мальчишек под Загорьем! Лорд вообще представляет, сколько у шейха зенитных полков⁈

— Лорд представляет получше тебя, Веденин. — С места поднялся жилистый старик с пустым рукавом, заправленным за ремень. Генерал Карпов смотрел на лётчика с открытым презрением. — несколько лет назад ты клялся нам, что небо у тебя на замке. А потом над нейтральными водами сбили наш борт, и что мы сделали? Утёрлись и послали ноту. С тех пор только ноты и шлём.

— Не тебе говорить! — Веденин рванулся вперёд, и его придержали за китель. — Под Загорьем я положил эскадрилью, потому что такие, как ты, лезли в драку без прикрытия!

— А под Тиховом ты не лез. Ты ждал приказа, пока мою роту резали в окружении.

Их разняли с двух сторон. Танковый генерал перекрыл всех своим рыком.

— Хватит мериться, чья рана глубже! — Он ткнул указкой в пустыню вокруг столицы. — Допустим, долетели. Допустим, высадились. А по земле кто пойдёт? У шейха «Церберы», западная броня в три слоя. Мои танки на «Атлантах» не поднять, значит, ребят моих там не будет. Опять погоните пехоту под гусеницы голым мясом, как под Тиховом?

— Снова Тихово! — рявкнул кто-то.

— А потому что вы так ничему и не научились!

Брусилов не вмешивался. Он стоял во главе стола и смотрел, как боевой костяк Генштаба орёт друг на друга, припоминая старые раны и старые могилы. В глубине души его это грело. Много лет он просидел в таких же залах, где седые чины глушили любой спор одним усталым «отставить», и тогда зал молчал, как покойник. Сейчас он жил.

Веденин, не найдя управы на Карпова, развернулся к Брусилову.

— А ты чего отмалчиваешься? — Лётчик ткнул в него пальцем. — Тебе легко кивать хозяину. Ты на Эдем уже один раз сходил со Вторым легионом — и вернулся пруды копать под поваром. Видно, в плену тебе заодно и хребет вынули.

В зале стало тише. Удар был ниже пояса, и все это поняли.

Брусилов не повёл и бровью. Еще недавно эти слова сожгли бы его дотла. Сейчас он лишь спокойно встретил взгляд лётчика.

— Сходил. И вернулся, — произнёс онспокойно. — А знаешь, что я там разглядел, пока копал пруды? Я видел вблизи, как воюют люди, которым развязали руки. И больше всего на свете не хочу однажды встретить их с другой стороны фронта. Поэтому — да. Я киваю Хозяину. Потому что один раз уже усвоил урок.

Веденину ответить было нечем.

Но за всеми старыми обидами по-прежнему висел один вопрос, и Веденин, не сумев достать Брусилова, ударил туда, где у всей затеи и вправду зияла дыра.

— Ладно. Пусть так. — Он тяжело дышал. — Но на одно ты мне ответь, перед всеми. Кто. Снимет. Небо? — Лётчик обвёл рукой зал. — Потому что без этого всё, о чём мы тут грыземся, — пустая болтовня. Три тысячи мальчишек в горящих гробах, и ничего больше.

Зал замер, потому что возразить было нечего. Это и был тот гвоздь, на котором висела вся затея.

Брусилов дождался, пока эхо вопроса осядет.

— Кто снимет небо, спрашиваешь. — Он посмотрел на Веденина. — Хорошо. Отвечу — и посмотрим, останутся ли у тебя возражения.

Доказывать сам он ничего не стал. Просто произнёс в пустоту, спокойно, как окликают давно знакомого человека:

— Фея. Покажись.

Над картой соткалась из света крошечная фигурка в строгом костюме и очках. Половина зала вздрогнула, кто-то выругался под нос. Фея оглядела генералов поверх несуществующей оправы со скукой музейного смотрителя.

— Меня Лорд выдал вам на эту операцию, — сообщила она звонко и ехидно. — Так что давайте я сразу сниму ваш главный страх, пока вы тут не поседели.

Она махнула рукой, и над картой пролегла широкая дуга — от имперской границы через полконтинента к столице Халифата.

— Ваши тихоходные «Атланты» пойдут вот так, над пятью чужими государствами. И во всех пяти разом я погашу радары, наведение, связь батарей — всё ослепнет за секунды до подхода и проспит, пока последний борт не разгрузится. Системы Западного Альянса я разобрала ещё вчера за обедом. Скучные.

Маленькая фигурка зевнула с невыносимым самодовольством.

— Так что стрелять по вашим тихоходам будет некому. Они даже не увидят на радарах, что вы проходили. Хотя услышать услышат, конечно

В зале что-то сдвинулось. Тишина из растерянной стала жадной. Генералы переглядывались, и Брусилов почти физически чувствовал, как в десятке голов одна и та же мысль встаёт на место недостающим звеном. Нет ПВО — нет и гробов. Нет гробов — и мёртвая сказка из учебника вдруг оживает!

Веденин, который минуту назад орал про самоубийство, медленно опустился на стул. На горящую дугу он смотрел уже с тем нехорошим азартом, с каким смотрят на разложенное на столе оружие. А потом первым подался вперёд.

— Стой. — Лётчик ткнул пальцем в дугу. — Допустим, сеть ты вскроешь. А если батарея автономная, сидит на оптике и вообще не в общем контуре? Её программой не возьмёшь.

— Возьму твою бабушку программой, — фыркнула Фея. — Таких слепых батарей у них наперечёт, я их уже отметила. Адреса тебе прислать или сам доищешься?

И тут зал прорвало во второй раз — только теперь без единого крика про самоубийство. Генералы, секунду назад готовые передушить друг друга, навалились на крошечную фигурку плечом к плечу, перебивая один другого.

— А держать сколько сможешь? Мои «Атланты» тихоходы, им над пятью странами часами ползти!

— Сколько надо, столько и подержу. Враг будет любоваться чистым небом и сводкой погоды, пока твоё корыто не сядет.

— Спутники Альянса! Они шейху картинку вживую гонят!

— Зациклю им запись. Будут три часа пялиться на вчерашний закат.

— Связь между батареями оставишь?

— Оставлю. Пусть звонят друг другу и выясняют, чего это радары разом ослепли. Паника по своим же каналам — мой любимый жанр.

Командующий десантом, что первым окрестил затею сказкой, поднялся снова. От прежнего страха в нём не осталось и следа.

— Барышня дело говорит. Но за те слепые гнёзда, что ей не по зубам, я подстрахуюсь. — Он повернулся к Брусилову. — Дай мне армейский спецназ. Группы уйдут за кордон загодя и залягут у самых жирных батарей. Фея в час «Ч» рубит сеть, а мои парни в ту же секунду рвут то, до чего она не дотянулась. Что переживёт её программу, не переживёт пластид.

Фея смерила десантника взглядом поверх очков.

— Так и быть, разрешаю людям подтереть за мной пол. — Она дёрнула плечом. — Хотя, признаю, приятно, когда хоть один из вас думает головой.

Зал хохотнул. Брусилов кивнул.

— Принято. Работаем в две руки. Фея кладёт небо по всему маршруту, спецназ добивает слепые точки. Одно страхует другое.

Брусилов дал азарту немного покипеть, потом сменил картинку. Над столом вместо карты повис силуэт боевой машины. Приземистый корпус щетинился стволами, и даже голограмма дышала угрозой.

— А теперь о том, чем мы вскроем эту страну. — Он подсветил машину. — «Центурион-2». Пятьсот штук в первой волне. Воронов сделал их всех специально для десанта.

Захаров не утерпел и добавил с гордостью отца:

— Никаких парашютов. Эшелоны выходят на потолок и роняют их в свободное падение. Машины идут к земле как метеоры, гасят скорость гравитормозами у самых крыш — и входят в цель сверху. Дворец и штабы баз мы вскрываем через потолок, пока враг ещё пялится на горизонт.

По залу прокатился азартный гул. Кто-то присвистнул, кто-то расхохотался. Сотни боевых машин, падающих с неба на головы врага, — такого не рисовали даже в самых смелых учебниках, а теперь это рисовали прямо здесь, перед ними.

— А по земле? — Танковый генерал не дал паузе затянуться. — Допустим, вы проломили крыши, связали элиту во дворце. Дальше что? У шейха моторизованные бригады на «Церберах», тяжёлая броня Альянса. «Центурионы» завязнут в боях, а пехота что — пешком от танков по барханам?

Брусилов ждал этого вопроса и потому улыбнулся. Он вывел на экран вторую волну, плывущую вниз на куполах.

— С обычных «Атлантов» следом за десантом идёт техника. Десантные «Скифы», тяжёлые «Волкодавы» и «Зубры», все под композитом Эдема и с спаренным вооружением, включающим рельсовые пушки.

Он повернулся к танкисту с откровенной издёвкой.

— Твои любимые «Церберы» — это вчерашний день. Лёгкий «Скиф» прошьёт им лоб с трёх километров, пока западная башня только доворачивает пушку. А пехота пойдёт в бой на броне и раздавит узлы сопротивления.

Танковый генерал крякнул, но в его крякании было больше довольства, чем возражения.

Кто-то на азарте предложил добавить к первой волне «Голиафов». Брусилов отрезал, не дав идее дозреть.

— «Голиафов» оставляем дома. Тринадцать метров в «Атлант» не влезут, да и нужна нам стремительная стая. Неповоротливый шагоход в пустыне станет лишь жирной мишенью.

Спорить больше было не о чем. Брусилов оглядел стол и едва не рассмеялся. Полчаса назад эти же люди кричали ему, что Лорд сошёл с ума, а теперь дрались за место в самой безумной операции в истории, как мальчишки. Мёртвая доктрина из учебника лежала перед ними живая и расписанная по волнам. Оставалось разложить её по минутам и нажать на спуск.

Брусилов поднял ладонь, и азарт в зале улёгся сам собой. Наговорились. Теперь им хотелось услышать, как все эти куски сложатся в одно целое, а это целое он держал в голове уже вторые сутки.

Он стёр с проекции наброски. Над столом развернулась светящаяся нить времени, расчерченная на часы и минуты, от нуля до самого конца ультиматума.

— Спорить закончили. Теперь слушайте дальше.

Выражение выскочило само, и Брусилов мысленно усмехнулся. Год назад он сказал бы «как это сработает». Эдем за полгода перекроил даже его язык. То, что он собирался показать, и впрямь походило на партитуру больше, чем на боевой приказ: каждый инструмент вступает в свою секунду, ни тактом раньше.

Он коснулся ленты в самом начале, задолго до нуля.

— Увертюру играет Фея. — На нити загорелась первая засечка. — За шесть часов до удара спецназ уже лежит за кордоном, у слепых батарей, и ждёт сигнала молча. Далее Фея запускает взлом — и небо над пятью странами слепнет разом. Радары видят пустоту, операторы — вчерашнюю погоду. А те батареи, что не в общей сети, в ту же секунду уходят на воздух вместе с расчётами. К нулю над всем маршрутом — мёртвая тишина. Никто в мире ещё не знает, что война началась.

Палец его скользнул к нулю, и нить вспыхнула багровым.

— А вот здесь — первый удар оркестра. — Голос Брусилова сел ниже. — Эшелоны «Атлантов» уже висят на потолке, над самыми целями. Они роняют груз. Пятьсот «Центурионов» идут вниз метеорным дождём, гасят скорость у самых крыш — и проламывают их. Дворец шейха, штабы баз, бункеры связи мы вскрываем сверху за одну минуту, по всей стране сразу. Враг просыпается от того, что ему на голову падает бронированный потолок.

Кто-то у стены с восхищением, выматерился. Брусилов не обернулся.

Он повёл пальцем дальше, и нить за нулём загорелась сплошной полосой.

— Дальше вступает всё разом. — Засечки посыпались одна за другой. — С куполов следом за машинами сходит пехота, тысячи стволов на броне, и у каждого батальона свой объект. Одни захватывают и держат ключевые объекты. Другие в первые же минуты берут аэродромы — это наш воздушный мост, по нему пойдёт всё, что не влезло в первую волну.

Он подсветил кольца дорог вокруг столицы.

— А главное — вот здесь, на подступах. Командование мы им уже снесли сверху, так что единым кулаком они ударить не смогут, но уцелевшие танковые и мотопехотные бригады по тревоге полезут деблокировать ключевые объекты. Их нужно встретить.

Засечки выстроились вдоль шоссе и теснин, поперёк всех путей.

— «Скифы» сидят в засадах на развязках и переправах, там, где колонне деваться некуда. Их надо ловить на марше, пока бригады растянуты в нитку и не развернулись в боевой порядок.

Он убрал руку с проекции.

— Дальше — зачистка того, что ещё трепыхается по углам. Обязательно распределите объекты и доложите мне. Продумайте все еще раз. Всегда что-то может пойти не по плану.

Палец Брусилова дошёл до конца ленты и остановился. Нить упёрлась в одну-единственную точку — тронный зал шейха.

— И финал. — Он выпрямился. — Дворец шейха вместе с ним самим должен быть взят.

В зале повисла тишина. Только теперь в ней был восторг пополам с оторопью.

Брусилов обвёл их взглядом.

— Вопросы? — спросил он, заранее зная ответ.

Вопросов не было. Спорить с исправными часами бессмысленно.

— Тогда по местам. — Он погасил проекцию. — Распишите каждую фазу по своим частям до минуты и сверьте время. Через час жду планы. До конца ультиматума — тридцать часов. Собирайте десантные дивизии и срочно насыщайте оружием. Помимо «Центурионов» нам выделили новые винтовки и бронекостюмы.

Зал поднялся разом, и в скрипе отодвигаемых кресел Брусилов уловил нетерпение. Им хотелось начать.

Генералы расходились по своим штабам шумно, переругиваясь уже по-деловому, и ещё долго в коридоре стучали каблуки да хлопали двери. Потом стихло и это. Брусилов остался один на один с погасшим столом.

Уходить он не спешил. Над столешницей всё ещё тлела золотая нить времени, свёрнутая теперь до единственной засечки в самом конце — до часа «Ч». Брусилов смотрел на неё как на заряженное, но ещё не давшее залпа орудие.

Полжизни он прослужил Империи, которая разучилась бить. Каждую проглоченную пощёчину он помнил наизусть. Огромная держава с лучшими армиями континента годами умела только одно: вежливо, с достоинством переживать собственное унижение.

Брусилов усмехнулся в полумрак. Кому, как не ему, было оценить эту перемену по-настоящему. Он сам когда-то вёл на Эдем Второй легион — и вернулся оттуда пленником, чтобы под надзором повара копать пруды для лосося. На собственной шкуре он узнал, что бывает, когда сонная сила наконец обретает волю и хозяина. Теперь эта сила была его силой, и завтра он сам поведёт её туда, куда укажет Лорд.

Он повернулся к двери, чтобы идти поднимать дивизии. У старой Империи десятилетиями вместо хребта висела мокрая тряпка, и весь мир привык вытирать об неё ноги. С мрачным удовольствием Брусилов подумал, что послезавтра мир сильно удивится. Ведь у их развалины матушки-родины, наконец отрасли яйца!

(Всем привет, на связи авторы! Вот и закончился бодрый период с новым томом и ежедневной продой) С этого момента главы выходят 3 раза в неделю пн-ср-пт. И вместе с этим мы готовимся к новому тому. Ожидайте пожалуйста и наслаждайтесь историей =))