Палата реабилитационного центра. Ночь. Леонид спит на многофункциональной медицинской кровати-каталке. На голове его надета белая балаклава. Звучит тревожная музыка. Раздается мощный удар в бубен. Следом — звук громыхающих в жестяной коробке стальных осколков и резкий хлопок бича. Леонид поднимает голову. Появляется доктор Димгрич в жуткой одежде с бубном в руке. Он вновь бьет в бубен и страшно воет. Следом появляется фельдшер Бирюкова в устрашающей одежде с кнутом в руке. Повторяется грохот металла и она резко хлопает бичом. Из-под кровати выползают пациенты реабилитационного центра. Они все пугающе одеты. Леонид окончательно просыпается и, обхватив руками колени, садится на кровати. Вокруг творится какой-то шабаш. Больной испуган и обескуражен. Вновь удар бубна, крик и щелчок кнута. Фигуры принимаются катать кровать Леонида, пытаясь сбросить его на пол. Он держится, вцепившись руками и ногами. Новый удар бубна — и они разом бросаются на Леонида, хватают его и вытягивают его ногу на спинку кровати. Доктор и фельдшер отпиливают ему ступню двуручной пилой. Леонид безуспешно бьется, кричит и теряет сознание. Толпа ликует. Вновь удар бубна, кнута, громыхание осколков. Доктор воет, и толпа выносит огромный протез ноги в рост человека. Леонид приходит в себя, пытается сопротивляться, но на него сверху кладут протез и прибинтовывают его вместе с протезом к кровати бинтами. Он безуспешно бьется, пока вкруг беснуется шабаш, и наконец вновь впадает в беспамятство. Фигуры исчезают.
На сцену выходит медсестра Юля в хирургическом костюме и медицинской шапочке. У нее в руках стопка с пипеткой, наполовину наполненная прозрачной жидкостью.
Медсестра Юля. Алкоголь — это база. Медицинский спирт в приоритете. Слезы градом — по умолчанию. И боль, много боли. Столько, сколько сможете растворить в алкоголе. Ночные стоны, фрустрация, тяжкие раздумья, горечь потери — обязательны. Сокрушений: «А вот если бы?!» и «Вот зачем?!» — достаточно от десяти капель, передоза не бывает. Запах душной палаты, мочи и мокрой подушки опционально. Вечный свет ламп, топот санитаров в коридоре, рыдающий сосед по палате — без этого микстура не получится. Мамины молитвы нужны, но не принципиальны — достаточно одной щепотки. Пить зажмурившись, предварительно выдохнув…
Выпивает залпом. Ее передергивает.
Медсестра Юля (посаженым голосом). Не вздрагивая!
Она становится на стул и, словно нащупывая в воздухе пальцами начало мелодии, поет.
Спит солдатик молодой
На Донбассе под горой,
В сердце дырочка от пули,
Спи, родимый, люли-люли.
Был ты папин,
Был ты мамин,
А теперь
Ты безымянный,
Ни в каких
Не найден списках,
Ни креста, ни обелиска.
Как над юным фараоном,
Нависает над тобой
Только конус террикона,
Молчаливый и родной.
Утро в реабилитационном центре. На выстроенных в ряд стульях сидят Леонид в белой балаклаве на лице и с оригами в руках, напоминающей странную бабочку, и Дядь Толя с жестяной банкой из-под растворимого кофе в ладонях. Лёра и Тёть Вера в инвалидных колясках. Медсестра Юля стоит возле Лёры. У каждого в руках странные предметы. Лёра держит самодельную мягкую игрушку — собаку узнать в ней можно с большим трудом. Возле Тёть Веры стоит странная вышивка на квадратной раме с аппликациями и пришитыми на полотно цветными ленточками, а на ее голове надета офицерская фуражка ВВС СССР с голубым околышем.
Входят Доктор Димгрич и фельдшер Бирюкова.
Доктор Димгрич. Как прошла ночь, товарищи фронтовики?
Дядь Толя (отвечая за всех). Спасибо, Дмитрий Григорьевич! Вашими молитвами…
Дядь Толя поднимает к уху банку из-под растворимого кофе и три раза подряд легонько ее встряхивает, словно маракас. Раздается звук бьющихся о жесть металлических шариков. Леонид узнаёт звук из ночного кошмара и внимательно смотрит на товарища по несчастью.
Доктор Димгрич. Это хорошо. Это просто замечательно! Рад вас видеть всех в здравии и прекрасном расположении духа. Разрешите представить вам фельдшера Бирюкову. Теперь она будет контролировать прохождение вами реабилитационных заданий. Прошу любить и жаловать!
Он поворачивается к Тёть Вере.
Доктор Димгрич. Как ваши успехи, Вера?
Та встает с кресла, обходит его вокруг и садится назад.
Тёть Вера. Хожу нормально, но вот без кресла чувствую как-то себя не так. Неуверенно. Оно мне не для ног, а больше для головы, похоже.
Доктор Димгрич. Закончите ваше батальное полотно — и совсем про кресло забудете.
Он кивает головой Бирюковой и выходит из зала для занятий. Фельдшер внимательно, словно считывая что-то, осматривает каждого пациента по очереди. Последним оказывается Лёра, сидящий к ней ближе всех.
Фельдшер Бирюкова. Итак, Валерий… С позывным «Пластун», так, на секундочку! Мне непонятно отсутствие прогресса в твоем случае. Может, ты мне объяснишь то, чего я не знаю? Поделишься жалобами, замечаниями?
Лёра. Да… жалоба. Димгрич распорядился забрать у меня ходунки, мол, до сортира и койки я как-нибудь и без них доковыляю, а мне тяжело.
Фельдшер Бирюкова. Нет, Валерий. Дмитрий Григорьич тут ни при чем — это мое распоряжение. Встань, пожалуйста.
Парень, опершись руками на подлокотники, с трудом встает.
Фельдшер Бирюкова. Подойди ко мне и не вздумай падать… Юля, подстрахуй его!
Лёра делает четыре неуверенных шага и, пошатываясь, подходит к фельдшеру. Медсестра страхует его сбоку. Бирюкова жестко смотрит ему в глаза.
Фельдшер Бирюкова. Теперь аккуратно поворачивайся и иди назад — в кресло.
Парень разворачивается. Его качает в сторону, фельдшер делает резкое движение, но видя, что тот сохранил равновесие и пошел сам, отступает на шаг назад. Когда Лёра сел, она подходит и становится перед ним.
Фельдшер Бирюкова. Твое реабилитационное задание: семь раз в день проходить максимальное для твоего состояния количество шагов по палате. То есть семь раз до полной усталости. По два раза до завтрака, обеда и ужина и один раз перед сном. И как, получается?
Парень неопределенно поводит плечами.
Фельдшер Бирюкова. Судя по результату — ходим мы только до унитаза и кровати… С собачкой тоже, погляжу, так себе вышло.
Лёра. У меня каждый день лечебная гимнастика и массаж, куда мне еще ходить столько?! Мне бы до следующего сеанса отойти… И потом — я айтишник, иголку-нитки только тут первый раз в жизни в руки взял.
Фельдшер Бирюкова. Не можешь — научим, не хочешь — заставим. Ты же в армии был, знать должен… Я ознакомилась с твоей историей болезни и заключением Дмитрий Григорьича. Физически ты практически здоров. То тебе душу прострелили, а не ноги, понимаешь?
Лёра. Не знаю…
Фельдшер Бирюкова. Расскажи обстоятельства твоего ранения.
Лёра. При всех, что ли?
Бирюкова пожимает плечами.
Фельдшер Бирюкова. Это же коллективная терапия…
Откуда взялись укропы, я не знаю. Мы проверяли лесополку на мины, когда рядом грохнуло, и я увидел, как поляна стремительно летит мне в лицо. Был какой-то звон в голове, а потом он превратился в речь. Иностранную речь. Говорили на каком-то исковерканном украинском и вроде как на польском: «Курва я пердоле», — сложно с чем-то спутать даже контуженному гранатой ВОГа, ударившей в дерево на уровне головы. Это потом мне рассказали. Открыл глаза и увидел, что лежу, а эти двое стояли надо мною. Все плыло перед глазами, я был в каком-то оглушенном состоянии. Посмотрев влево, я увидел Габриэлу. Ей перебило ноги. Она лежала на боку и рычала на укропов. Тот, что поляк, подошел к ней сзади и выстрелил ей в поясницу, в хребет. Она завыла и забилась. Потом он выстрелил мне в ногу, а хохол — в другую и потом еще в правую руку. Они ругались на меня и несколько раз ударили прикладами в пах и в голову. Потом я окончательно потерял сознание. Когда пришел в себя, Габи была еще жива. Она пыталась подползти ко мне на перебитых передних лапах, а задние просто волочились по земле. И делала по двадцать-тридцать сантиметров, стонала, замирала и дальше ползла. Я не мог встать, а подтянуть ее здоровой левой рукой за поводок побоялся. Она умерла в полуметре, не сводя с меня застывших глаз. Габи хотела всего лишь лизнуть меня в последний раз, попрощаться, почувствовать родную руку у себя на голове, а я ничем ей не помог. И никому из наших парней не смог помочь — я один выжил чудом. И этого я себе не прощу никогда.
Больные стоят на берегу небольшой лесной речки неподалеку от корпусов реабилитационного центра. Тёть Вера и Лёра на креслах-каталках, Леонид с локтевым костылем и палочкой. Все смотрят на Дядь Толю, задумчиво разглядывающего свою банку.
Фельдшер Бирюкова. Итак, Анатолий! Завтра операция — и последние два осколка будут извлечены из ваших мужественных телес. Искренне поздравляю!
Дядь Толя. Так, может, пока того их, в общею копилочку и потом уже — айда всех скопом в речку?
Нет, так будет неправильно. И это не речка. Для вас она — Лета, река забвения. Что, не читала вам мама в детстве легенды и мифы Древней Греции? Завтра лапароскопическая операция под местным наркозом. Это малоинвазивная форма хирургического вмешательства. Все быстро, безболезненно и безопасно.
Дядь Толя (смеясь). Дочечка, а такие слова можно вслух при милиционерах говорить? Ты мне по-простому объясни!
Фельдшер Бирюкова. Увидят их через специальное оборудование и через прокол вытащат осколки, без разрезов.
Дядь Толя. И что потом — болеть не будет?
Фельдшер Бирюкова. Нет. Даже вот без этого можно обойтись.
Она изобразила рукой движение с маракасом.
Дядь Толя. У меня первые осколки в Файзабадской санчасти извлекали. Сама операция под наркозом, а болело потом будь здоров, только что и помогало боль заглушить. Так по-глупому попали под раздачу. Сказал же взводный в кишлак не входить, но мы-таки угол срезали — и как раз под раздачу. Такие дела…
Фельдшер Бирюкова. Пора, Анатолий, прощаться вам со своими страданиями. И с афганскими, и с нынешними. Врагу не пожелаешь такой судьбы. Топите в Лете свою боль. Завтра с чистого листа вытащат ваши железяки — доктору подарите на память. Ну и под сброс беспилотника вам больше не попасть, фронт уже далеко, а в Грайвороне наши.
Дядь Толя. Да что мне, бобылю, бояться этих тварей? Мы так не воевали, мы глаза в глаза бились с душариками… Так что, доча? Прямо вот так всю свою коллекцию и бросить?
Фельдшер Бирюкова. Высыпайте воспоминания, прощаясь со своим прошлым. Смелее, вы же дважды солдат.
Дядь Толя по инерции встряхнул банку, поглядел на нее и открыл, рассматривая сложенные там осколки.
С коляски встала Тёть Вера, подошла к нему сзади и слегка приобняла за плечи. Дядь Толя благодарно взглянул на нее и медленно высыпал осколки в воду. Потом взвесил в руке пустую банку и кинул на середину речки.
Все пациенты аплодируют. Дядь Толя обнимает фельдшера, целует ее в щеку, потом конфузится.
Фельдшер Бирюкова. Вера, вы коляску оставьте Леониду, вас Анатолий, если что, поддержит. На мужика всегда можно опереться. Лёра, идешь пешком, опираешься на кресло-каталку. Юля поддержит. На женщину тоже всегда можно опереться, ага!
Все уходят, она остается вдвоём с Леонидом, рассматривая, как он тяжело стоит, опираясь на локтевой костыль и трость.
Фельдшер Бирюкова. Продолжаем себя жалеть?
Леонид. Да я как бы… Не так чтоб прямо очень.
Фельдшер Бирюкова. Почему в трусах на прогулке?
Леонид. Так шорты же!
Фельдшер Бирюкова. Шорты у спортсменов, а ты доходяга, тебе брюки положены. С вытянутыми коленями и со штрипками. Сядь в коляску и сними протез.
Леонид обижен. Садится в кресло-каталку и молча отстегивает протез.
Бирюкова присаживается на корточки и внимательно осматривает культю его голени.
Фельдшер Бирюкова. Отлично сформированная культя, хорошо зажившие швы. Никаких признаков контрактур и близко нет. Тебя обследовали, подтверждено отсутствие невром и остеофитов. Что с тобой не так, боец?
Леонид. Не знаю. У меня фантомные боли, ночные кошмары и тревожность. Сколько раз просил прописать мне антидепрессанты!
Фельдшер Бирюкова. По жопе бы тебе прописать… ремня хорошего. То не фантомные боли, то ты себе тараканов в голове наплодил с хомячками, вот они тебе и спать не дают. Антидепрессанты ему… Хочешь суицидником стать? Все сидящие на антидепрессантах думают о том, как бы себя жизни лишить. А ты должен думать, как в строй встать.
Леонид. В какой строй меня возьмут, одноногого?
Парень надевает протез. Бирюкова обходит его и с трудом толкает коляску по направлению к коттеджам реабилитационного центра.
Фельдшер Бирюкова. В жизненный строй. Там тоже спинку надо ровно держать. Не знал? Ты кем до войны работал?
Леонид. Шофером в МЧС.
Фельдшер Бирюкова. Пожарник, значит.
Леонид. Мы так не говорим. Огнеборцы или пожарные. Пожарник — это как позорник.
Фельдшер Бирюкова. Так ты и есть позорник, закатался в куколку и вылезать в мир Божий не хочешь. Оригами своей цикады сложил? Нет, не сложил. Тебе и в имаго хорошо, да, куколка?
Леонид. Злая вы…
Фельдшер Бирюкова. Была бы злая, с вами бы не билась — живите как хотите.
Она останавливается, обходит коляску и замирает напротив своего пациента.
Фельдшер Бирюкова. Ты, может, не знаешь, но я фельдшер скорой помощи. Сюда, в госпиталь и к вам пришла работать по личным обстоятельствам. Знаешь, в чем отличие врача от фельдшера скорой? Нет?! Врач лечит, а мы спасаем. Моя задача — стабилизировать состояние и довезти пациента или пострадавшего до лечебного учреждения. Дальше уже врачи с ним работают. И нас, сотрудников служб экстремальной медицины катастроф, меньше всего волнует, хочет спасаться этот конкретный больной или нет. Моя задача человека спасти, остальное — его личные половые трудности.
Она толкает коляску и везет Леонида в реабилитационный центр.
Леонид. Да мы вообще о вас ничего не знаем, госпожа фельдшер. Имя-то у вас хотя бы есть?
Бирюкова озадачено останавливается.
Фельдшер Бирюкова. Конечно, есть. Бирюкова… Фельдшер Бирюкова.