В полной темноте слышно тяжелое дыхание, прерываемое иногда надсадным кашлем. Раздается лязг открываемой металлической двери, и в темноту врываются мельтешащие блики ручных фонарей. В сполохах видны тени, волокущие безжизненное тело голого окровавленного мужчины. Они распахивают решетчатую дверь, швыряют узника в камеру. Грохот запоров. Тени исчезают. Слышны лишь стоны и хрип. Кромешная тьма.

* * *

Следом за последним лязгом запоров слева раздался голос.

— Чувак… ты живой там вообще?

— Не знаю, — просипел в ответ новенький.

— Шевелиться можешь?

— Да… рукой. Как больно…

— Ну, больно. Раз больно — значит, живой. Есть чему болеть… и упираться. А как ты хотел? Как хомячок: пожрать, посрать и сдохнуть? Не… такое тут не прокатит.

— Ы-ы-ы…

— Да ты плачь, если что, не зажимайся. Тут не то что всхлипывают — тут в голосину рыдают. Нормально это здесь…

* * *

— Чего замолк? Живой? — опять раздался голос.

— Можешь подойти? — спросил новенький.

— Кто — я?! Ты шутишь, чувак?

— Чего?

— Не знаю… Хребтину таки добили, видать, когда принимали. Руки уж потом отморозил, ничего не чувствую.

Помолчали.

— Тепло здесь…

— Бойлерная под нами. Трубы проходят, — ответил обитатель камеры.

— Повезло, значит.

— Ага… очень! Хотя… можно сказать и так.

— Не понял? В смысле? Где я?!

— Ты точно хочешь это знать?

После минутной паузы новичок ответил.

— Наверное, уже нет…

— Отож… Ты сам-то кто?

— Я? Наверное, дебил… А ты?

— Да, собственно, тоже… Коль уж так слился-то по-глупому, — тяжело вздохнул голос

— Это как?

— Надо было своих дожидаться, а я… вот, очканул култышкиной судьбы да выползать начал.

— Куда?

— С места боя — выползать.

— Ополченец, что ли? — спросил новенький.

— Ага. Хорунжий… Был. В самсоновской сотне.

— Хорунжий — это как ротный?

— Угу. Как «кусок»… В смысле, прапорщик. Полувзводом командовал: один пулемет, два гранатомета, семь калек и ни одного кадрового — шахтеры-пекари-токари и я один с дипломом: «Обработка металла давлением». Невероятно полезные на войне корочки.

— А что за култышка?

— Култышка? А… Ну, да месяц назад, еще когда за ЦОФ на Горняке бились, случай был такой неприятный. Там нацики поперли как-то в ночную. Скорее так — разведку боем учинить. Ну, их вначале соседи из мехбата встретили — две бэхи спалили, а бэтээр ихний зачадил да назад откатиться успел. Нацгадов частью сразу положили, а остатки потом уж мы по утряне, что зайцев в пролесках, гоняли вдумчиво. Да недосмотрели, в аккурат на стыке меж казачками и мехбатом, в посадке один и затихарился. Зимний маскхалат спас, а может, отрубился, раненый, и звука не давал. Ну, наши и протопали мимо, как прочесывали. Он там потом, бедный, двое суток еще доходил на морозе.

— Умер, что ли?

— Да если бы… — ответил голос — Когда мы решили в обратку нациков за полужопья потискать, вот там разведка мехбата его и нашла. Дотащили до врачей, те на скорую да в реанимацию. Откачали, короче. Только обе ступни и кисть руки пришлось-таки ампутировать.

— А… я слышал за этот случай. Его обменяли через несколько дней. Сержант спецназа, кажется.

— Ага, «спецнасер». Ему потом еще и вторую кисть оттяпали. И ногу повторно — уже до колена. Вот такая култышка от человека осталась: до конца жизни кто-то будет мотню тебе расстегивать и зад подтирать каждый раз…

— Ну а тебе чего?

— Мне — ничего. Когда мне прилетело в поясницу — и шесть часов в снегу пролежал под чадящей броней, любуясь на полголовы Кизимы и вывернутые кости Лосяры, то как-то решил ползти, чтобы, шо тот сержантик, не поморозиться. Ну и выполз… прямо к нацикам на бруствер.

— Понятно… Долго пытали?

— Меня? А на кой?! Когда приняли, вначале не поняли, шо за на хрен… пока из-за пазухи кубанка не вывалилась. Ну, тут вместо «здрасьте» дали пару раз: берцем с носака все зубы справа вынесли да отсушили прикладом по почкам пару раз. Вот, видать, неудачно в поясницу и попали, как раз по ране. Что-то и хрустнуло там. Меня как колом раскаленным прошило от затылка до пят — никогда в жизни такой боли не испытывал — аж дугой выгнуло. Затрясло, в глазах лимонно-оранжевым взорвалось все, а дальше помню, что на полу в бусике трясусь и рук за спиной, в наручи забитых, уже не чую. Соляры надышался и опять провалился. Так отрубов с десяти и довезли меня сюда — в «центральный следственный».

— Меня тоже с пакетом, вымоченным в соляре, таскали все время. Блевал прямо себе в рот, пока было чем.

— Прием серьезный устроили?

— Когда задержали или здесь?

— Вообще… — спросил обитатель камеры.

— Да как сказать-то? Взяли нас под Лесогоровкой, водила попер, не зная броду, через посадку, ну и напоролись. Его почти сразу уняли. Меня уронили раз несколько, а потом пинками доволокли к их блокпосту, а уж оттуда — вонючий пакет на голову, скотчем на уровне глаз затянули, и понеслось-поехало, как харей по щебню. Думал — кранты, а как сюда довезли, то понял, что вначале со мной бережно и заботливо цацкались.

— Что с ногами?

— Здесь первые три дня молотили по пяткам каждый раз, пока не отъезжал. Отливали и снова лупили. Я глотку сорвал орать под конец…

— Ну, то еще терпимо. Ходить — да, а так ниче.

— Прикалываешься?

— Послушай, чувак. Я тут неделю мультики снимаю. Лежу пластом и смотрю, как других приходуют.

— Раз бы прошлись по пяткам или выпороли шлангами, как меня только что — до одури, до визга поросячьего, — узнал бы… Твари… оцинкованное ведро на голову надели, подвесили в наручниках за спиной на крюк и лупили по голым ляжкам с двух сторон так, что от ора собственного оглох на фиг…

— Это понятно. Но ты-то живой, разговариваешь… Эмоции какие-то — соображаешь, поди. Шоб ясней было, как тут измордовать могут, я тебе расскажу… Дней несколько заволокли в камеру парня. Это левое крыло, если ты в курсе, там даже дознаватели в бушлатах и балаклавах сидят: дубарь такой, что если в камере не вповалку к друг другу всем скопом, то сам к утру околеешь. Ну, его раз раздели, отвели в пыточную, отмолотили и закинули назад. Потом опять, как оклемался. А третьего дня назад привели, как собачку, на поводке, только он задом бежал и повизгивал. Пока еще соображал, сказал, что ему трубу стальную, в солидоле мазаную, в жопу засунули, а в трубу — пару раз сложенную колючую проволоку. Потом трубу вытащили, а жгут в заднице так и остался — вот его за эту проволоку и тягали по коридорам так, шо он быстрее поводыря бегал — колени до кости ободрал. Когда в камеру привели, то прямо у нас на глазах пучок тот выдернули… вместе с кусками кишок. За полтора суток отошел, а пока умер — свихнулся… А ты тут со своим ведром и синими ляхами. Он так выл, что в камере решали, кто его ночью душить будет. Сам, правда, отмучился, свезло нам.

— Мрак… — подытожил новоприбывший. — У нас не убивали, не видел. Рассказывал, правда, один пацан, что притащили дядечку какого-то с фиолетовой мошонкой… такой раздутой, что штаны надеть не могли. Уже в годах был, немолодой. И солидный такой, полненький. Его, говорят, как-то распластали, ноги развели и садовым шлангом по яйцам отхлестали. А неделю назад камеру выводили в полном составе в какую-то галерею без окон…

— Это воздушка, переход между правым и левым крылом, над двором…

— Ага. Вот туда всех и вывели, поставили рожами к оконным проемам и велели смотреть во двор, где этого мужчину привязали тросиком за ноги к «девятке» и гоняли по кругу, пока от его фарша на снегу и асфальте двора красный круг не образовался. А когда все закончилось — погнали всех во двор и дали посмотреть на освежеванный труп. Обещали, что, дескать, со всеми так сделают, кто признательные не подпишет. Говорят, это где-то неделю назад было — ты должен был застать.

— Тут такой цирк круглые сутки при полном аншлаге.

— Круто… Но я тут дня два… или три… ну, где-то так.

— А где сидел?

— Не знаю, камера человек на двадцать. Мужики, бабы, все в одно ведро в углу ходят… Сука, позорище.

— Холодно? Лупить куда водят?

— В общем, терпимо — стена правая теплая относительно, под ней ютились. Пыточная этажом ниже была, там догола раздевали — допрашивали и все такое. И следак там со своими бумагами. Я, например, сразу все подписал, чтоб вконец не забили. Но они все равно молотили меня круглые сутки, как в турецкий барабан, — и днем и ночью, твари. Тащатся они с этого, что ли?

— Раз правая — теплая, это, значит, и есть правое крыло. И не следак, а дознаватель. Мы-то, по нациковским раскладам, все государственные преступники, поголовно. Нам, значит, за госизмену трибунал положен, а не суд. И, соответственно, здесь делопроизводство военное. Ну да ты по-любому гражданский, выходит, — коль правое крыло да бабы в камере?

— Я? Ну конечно! Работал в Минвосстановления, а повязали, когда мы гуманитарку старикам везли да за линию фронта с переплуту выперлись, как два барана.

— Кормили-то хоть?

— Раз, в дороге, дали банку кильки в томате съесть. Но то шофер, судя по всему, от себя дал — его потом охрана выматерила за это. Здесь же ни разу не кормили, хотя один в камере говорил, что через день дают холодную кашу с землей вперемешку. Воды вообще не давали, но по углам осклизлой стены, где конденсат стекает, собирают в полиэтиленовую пленку и дают пить тем, кто после допросов.

— Ну а сюда каким боком тебя кинули?

— Сюда — это куда?

— Вот сюда. Ко мне, в темную?

— Не знаю…

— Ну как — не знаю, что сказали-то? Команду какую санитарам дали?

— Никакой команды. Били-били, потом сняли с крюка и, пока я на полу обтекал, о чем-то говорили — за волонтеров речь шла. Говорят, что, мол, чистый. Тут подхватили и волоком сюда, не одеваясь.

— Не «чистый», а в «чистую», в «чистяк» то бишь. Понятно… Ты как волонтер идешь у них, значит. Ну, поздравляю. Вас, говорят, уже месяц, поди, как не обменивают.

— В смысле?!

— В смысле, чувак, — в «чистую», мать его!

— Объясни!

— Ты ведь все уже понял? Ведь так? Или таки услышать хочешь?!

— Ну, не томи!

— Камера, где чистят. Зачищают где…

— Ох… Расстрельная?

— Ну да. Зато тепло, не бьют, не мучают. Чего завис?!

* * *

— Не молчи, слышишь…

— Когда?

— Никто не знает. Может, сейчас, а может, никогда. Здесь нет света, нет времени. Одна надежда. Так что ты не замолкай там, слышь! Не молчи…

— Да…

— Та не дакай! Как звать-то?

— Крам…

— Че?! Шо за имя? Нерусский, что ли?

— Имя у меня Марк, а это позывной.

— Позывной?! Гражданскому-то зачем?

— Ну, мы же ездим… там… на передок…

— А! Военная романтика. Ну и как: вдохнул полной жопой приключений?

— Отвали…

— Да ладно. Расскажи, ты кем по жизни был?

— Пиарщиком…

— Мля-я-я, да шо ж у тебя все такое… Это че, в смысле: выборы-швыборы?

— В смысле — да, но и всякого-разного хватало — реклама, продвигающие кампании. Мы до космических технологий доросли уже, а тут — война. И пошло все прахом, и посыпалось, как и не было ничего.

— Круто. Умный, наверное?

— Да уж не жаловался.

— Не куксись! Просто я в этом ничего не понимаю, но подвох чую кожей.

— Не поможет, кстати, чуйка…

— Ну как сказать.

— А сам? Чем занимался? — спросил Марк.

— Да разное-всякое. На «Проммаше» работал, потом металлом занимались — за малым в большие люди не выбился. Уж перед войной небольшое производство металлоконструкций с друзьями наладили — ворота, теплицы, гаражи, заборы и все такое… ну, тоже все прахом пошло.

— А в казаки как попал? Ты ж не селянин, походу?

— По-твоему, казаки — это сплошь поселковые дебилы ряженые с нагайками за голенищами и пьяными воплями про Любу?

— Не без этого… Или как?

— До войны не знаю, а как началось, то по-разному. Возможно, всякое встречается, да ща и слухи разные ходят, но за наших — за самсоновских — никогда стыдно не было.

— Как попал к ним?

— Случайно, хотя можно сказать, что судьба за руку привела. Век бы так, правда, не водили. Одним словом, куда взяли попервах, вот там и пригодился.

— Расскажи…

— Пока все началось, как все, думал, что само рассосется. Помитинговали, побузили, постреляли чуток, но чтоб вот так, с остервенением, со зверством таким друг на дружку, до кровавой пердоты! Чтоб с «Градов», с танков да по городам-поселкам — никто ж не верил в такое.

— Ага, классика: «Верхи не могут, низы не хотят». Прямо драматическое столкновение фригидности с импотенцией — и не верил никто, а оно во как вышло.

— Отож. Ну, короче, заказ у нас свалился, на полном безрыбье неплохой, можно сказать, — монтировали эстакаду для приема молочки у хозяина на Коминтерна. Мужик с жинкой за лет несколько поднялись на мелком опте — со всего Краснополья надои собирали — ну и решили развиться чуток. Пока война, курс скачет, банки закрылись да съехали в метрополию, чтобы, значит, наличка не пропала. Ну и нам чего — предоплата, все дела. Мы двутавры, швеллеры, уголок с базы нагребли и варим себе спокойно. Заезд на цокольный — это работы от силы дня на три с раскачкой. Но ведь август, жара невозможная, а тут еще и стычки на границах района пошли.

— Коминтерна… в августе! Это ж как подгадали так?! — хмыкнул Марк.

— И не говори! Ну, ты понял, да?! Значит, гвардейцы с нацбатами сбивают с блокпостов ополчение, сминают казачков и перерезают трассу. Краснополье с самого утра оказывается в полукольце. С городом одна нитка осталась связующая, плюс грунтовки, где уже снайперские расчеты нациков шарятся. А фермеры, наши-то, с ночи молоко собирают… Ну, короч, в четыре с копейками уже трескотня под самым Коминтерна: трассера, крупнокалиберные, болванки летают — войнушка в полный рост. У казачков два танка полыхают — один в селе, другой на въезде. Мы залезли в цокольный и только сусликами выглядываем из-под полуподвала. Вскоре, видим, летит хозяйский бусик, жопой вихляет… Да не долетел. В метрах ста от фермы его насквозь прошивает сноп трассеров, ажно стекла, как пар, брызжут в стороны. А в полукилометре БТР выруливает на трассу. Он еще помолотил из КПВТ чуток для острастки по ферме, по крышам больничных корпусов да по домам окраин и попылил от нас ко въезду. Смотрим, от бусика хозяйка к ферме бежит и руками машет. Живая! Мы к ней. Подлетаем. Она очумелая, что несет — не поймешь, глаза стеклянные, а фартук весь в крови, ошметках волос, костей. Сварной наш бабу за руку и на ферму поволок, а мы со слесарями — к машине. Ну а в бусике уже кому помогать?! Хозяин как был пристегнут ремнем, так и сидит, скособочившись. Только от головы кусок позвоночника торчащего остался и кровавые сопли с мозгами на седой бороде. Парное молочко с пробоин струярит прямо в пыль дорожную — там все баллоны посекло осколками. Как хозяйку не задело — ума не приложу, вообще ни царапины…

— Мрак…

— Тут БТР про нас опять вспомнил, чудом залечь успели да отползти. Короче, пулеметчик ихний хозяина, словно викинга, в машине похоронил — сгорел мужик прямо там. Мы его бабу к себе в легковуху — и деру с Коминтерна. На окраинах самсоновцы стояли. Попросили раненого забрать. Ну, мы их прицепом прихватили, хоть и на головах уж сидели. У казачка из сопровождения рация трещала всю дорогу. Пока мы до клинической доперли, уже знали, шо в Коминтерна еще трое «трехсотых» — и два тяжелые совсем. Сопровождающим был Лось, кстати. От он на меня и посмотрел. Так, просто зыркнул молча, всего раз. Слова не сказал. И понял я, что не могу бросить их теперь или там отморозиться. Ну, короче, сам вызвался. Пошли второй ходкой за ранеными. Там еще было всякого, завертелось…

— Ясно.

— Так и зашла ко мне война. К Лосю сразу прибился. Вот же ж судьба — как началось, с тем же и закончилось.

— Та да. У меня все с расстрелов начиналось, причем оба раза в Лесогоровке. Походу, и концовка будет такой.

— С расстрелов?

— Угу… Оба раза, заметь. Вот и говорю, словно вешки по болоту, только успевай обеими ногами в топь вовремя встревать.

— Ну, по жизни, выходит, так и есть: смотреть надо, что судьба с-под тебя хотит.

— В первый раз вышло как бы не со мной, а рядышком черкануло. Меня знакомый к осени подписал гуманитарку таскать для Министерства восстановления. Там же быстро: таскаешь, не крысишь — молодец, работай. Да и мне нормально: надо же чем вменяемым заниматься. Пошло-поехало, таскали по всей области, в основном отвечали за Дивнозерский район и что там рядом.

— Понятно: попали под октябрьскую раздачу в Лесогоровке.

— Почти — уже следующим днем, как ваши нацгадов выбили, поехали мы народ эвакуировать.

— Не, то не наши. Там казачки атамана Волчеярова и мехбат корпуса отжигали.

— Какая разница? — отмахнулся Марк. — Мехбат держал периметр, а мы с казаками грузили народ. Ты представляешь, что там творилось? Бабы, дети, все с оклунками, мужики дубьем коров-свиней гонят в райцентр. То коза потерялась, то девка с перепугу истерит — в погреб забилась и не лезет. Там бабку, из ума выжившую, прямо на кроватной сетке несут с образами на груди — ор, слезы, мат в три этажа. Офицеры батальона подгоняют, мол, вот-вот врежут по селу опять с минометов. И казаки ваши свирепеют на глазах. Ну, мрак, одним словом. Дергает тут меня наш водила и говорит, что велели нам семью расстрелянного вчера селянина эвакуировать и тело забрать да в районный морг доставить. Нас двое, вдова с тремя детьми, старшему пацану, кстати, лет так хорошо за двадцать, плюс вещи какие-никакие и труп в придачу. И все это надо загрузить в «Логан», в седан. Говорю: «Свят, как ты себе это мыслишь?!» Святонравов, мужик такой… одним словом, конкретный был дядька, говорит: «Задачу нарезали — выполняем. Мы — спереди. Тетку со старшим и двумя малыми сзади. Рухлядь в руки. Убитого — на полиэтилен и в багажник. Двадцать минут не спеша, и мы в районе». Ну, план. Пока участковый и Свят паковали батю, мамка историю свою рассказала. Дело было так… Утром они готовились выезжать с поселка, там житья уже не было с сентября. Обстрелы через день: то там мину ночью проложат точно в центр рынка, словно прозрачный намек; то в крышу кому прилетит очередь из бээмпэшки; то после принятого для куража стенолаза нацгады пару лент из АГСов небрежно уронят вдоль улиц. Батя, значит, пошел на огород курей рубать, взрослый сын у деда через улицу собирал стариков. Пока женщина со своими девками возилась, тут и нацики заскочили в нейтральное типа село. Один БТР зарулил прямо к ним под окна и кагалом человек в пять нацики ввалились во двор. Муж только в хату заскочить успел, как во дворе — бах! бах! бабах! — пристрелили двух собак и уже в дом входят. А те собачки, говорит, мелкие совсем, обе на цепи сидели, — вторая с визгом в будку кинулась, так они ее прямо там и дострелили. Малая в крик, старшая в угол забилась, батя побелел, но молча стоял. Те зашли, потребовали документы. Родители попытались что-то объяснять, но на них сразу гаркнули: «Заткнули пасть, мрази!» Мамка говорит, что за мужика своего и не думала вначале, за старшую боялась: той шестнадцать всего, но девка уже — все при ней. Нацики посмотрели паспорта, сверили с какой-то цидулькой, что у них была, и говорят мужику: «Выйдем, побазарить надо…» Вышли и свернули за дом на огород. Она попыталась два раз нос на улицу высунуть, но те лишь гаркали и загоняли в дом. Старший сын кинулся было домой, но селяне придержали: «Не ходи туда, паря! Здесь постой…» — там охотники почти все, мужики в большинстве серьезные, тормознули пацана. Спасли, можно сказать. Через несколько минут вдруг нацики сваливают со двора, залазят на БТР и уезжают. Мамка во двор — нет мужа. Она на огород. Смотрит — лежит. Две дырки в голове. И выстрелов, говорит, никто не слышал.

— Да с ПББСА вальнули.

— Похоже. Она говорит, что у одного автомат был необычный. Ее мужа застрелили и еще одну женщину, пенсионерку. Ту прямо в доме убили. Какую-то куртку или пальто на голову накрутили и тоже по-тихому убили.

— Узнали, за что?

— Да вроде. Она — пенсионерка, бывшая работница райсовета, была инициатором проведения референдума об отделении. Мужик — водитель. Много кого возил, плюс жили они небедно, две машины в семье. Может, и настучал кто, как жаба придушила. А может, и обидел кого по жизни.

— Ну, не без этого. Знали, поди, за кем шли, — хмыкнул казак.

— Ясно дело. Но вот так, походя, как собаку во дворе, отца троих детей, считай, у них на глазах завалить…

— А че ты хотел, Крам?! Это ж нелюди. У каждого вместо души — батальон бесов. Не убедился еще? Бабке знаешь зачем пальто на голову навертели?

— Да. Знаю. Свята похоже шлепнули, но не помогло.

— Это водила который твой?

— Да не мой, а так получилось, что оба раза с ним в Лесогоровке попали.

— Ты говорил, что заехали не туда?

— Да… не туда. Заехал он, зато я подгонял.

— Торопился, чувак?!

— Ну, хотел, чтобы побыстрее сгрузиться и посветлу вернуться, вот и пошли напрямки, через лесок, а там или свернули не туда, или ДРГ промышляла — напоролись, короче.

— И че?

— Хлопок взрыва, «логан» швырнуло, и пока очухались, нас уже под стволы взяли и наружу вытащили. Святу ногу распанахало, он уперся, отвязался на них. Двое подошли, рывком куртку, свитер, исподнее задрали на голову, он руки стал опускать, а один сзади в упор из пистолета и выстрели ему в затылок. Только не рассчитал. Свят дернулся и давай назад заваливаться, прямо на нацика. Руки упали вперед, стянули одежу, и кровь такой тугой, пульсирующей струей прямо тому на разгрузку, на штаны, на руки. Тот замешкался, а он прямо на него осел спиной и подмял — завалил в сугроб, перепачкал всего, конечно. Не помог трюк с курточкой.

— Да… По-глупому попали.

— Веришь, прямо перед глазами стоит то побелевшее лицо Свята с серо-зелеными ноздрями и пустыми глазами в прорехе куртки между зависших рук. Его там прямо голой спиной в сугробе оставили.

— Мне тоже глаза Кизимы снились.

— Кизима?

— Я ж рассказывал тебе: когда наш БТР спалили, он вместе с Лосярой погиб, а меня тогда ранило.

— Расскажи…

— Та то долгая байка…

— Куда-то торопишься?

— Та куда уж, — ответил голос слева.

— Ну, за ЦОФ и Горняк ты наверняка слыхивал?

— Еще бы…

— Ну вот… как отбили, то фронт сдвинулся, и стало у нациков грустно, а у нас весело. ЦОФ под нами, Шламовая гора тоже, короче, все опорные высоты наши. Встал там мехбат, артель, ну и лечат болезных. Нас и пехоту выдвинули к линии соприкосновения, и пока там переговоры, замирения, международные наблюдатели и все такое — мы с нациками бодаемся в полный рост, но на уровне разведгрупп и не более. Вот. Что за мужик был наш ротный ты, видать, уже понял?

— Лосяра? Из тех, что БТР на скаку остановит?

— О! Точно! В общем, решил Лось, что нацики из-под арты силы вывели, держат там посты и удара ротной группы да с броней не выдюжат. Плюс место нашел, где стык был у них меж гвардией и армейцами. А там же заруба страшная меж ними. Ненависть такая, что они друг с дружкой сами постоянно рубятся.

— Это даже я знаю…

— Вот. Собрал, короче, Лось какой разведматериал, что-то там себе насчитал, перетер с кем мог из корпуса и пошел со всем этим делом к Бате. А надо сказать, что там-то все по уму было посчитано. Сбей мы гвардейцев с посадки, то вклинились бы меж Горняком и степью, и, кроме как посреди пашни, нацикам бы сидеть было негде. Откатились бы они до самой речки, а может, и на тот берег сдрыснули. И все хорошо, да при атаке правый фланг открывается для армейцев, а там уже не гвардия — сам понимаешь. И удумали тогда отцы ударить вначале отвлекающим, причем под самый вечер, в сумерках, как бы разведку боем начать. А основной удар следом нанести уже батальонной группой, чтобы наверняка. Естественно, шо отвлекающий Лось взял на себя: решил послать туда мой полувзвод и подкрепить это дело собственной командой. Самсонов три раза спросил Лосяру — уверен ли тот, сможет ли вывести людей и броню? Но тот сказал: «Да. Сам поведу!» Заявил, дескать: «Беру БТР Левака и своих архаровцев — Манжулу там, Кизиму».

— А что за левый бэтээр?

— Не «левый», а мой, «машину Левака», значит.

— В смысле, тебя Лев звать?

— В смысле — Яков. Яков Левитин.

— Это позывной?

— Зачем?! С такой-то фамилией…

— А этот… Манжула?

— Тоже фамилия, а вот Кизима — погремуха.

— Та нет, я за Манжулу — это не физкультурник с Ворошиловского?

— Не знаю, но здоровый был волкодав, смешливый такой охранник у Лося.

— Возможно, и он. Помню, работали в поселке на выборах и в школе сабантуй организовали, а после — столы для педколлектива накрывали. Так их учитель физкультуры после трех рюмах конины рассказал, как на поселке мужики соседке кабана валили. Как рассказывал — рыдала вся школа.

— Угу. Почти как здесь, заметь…

— Да уж… Извини, перебил. Так что там с Манжулой?

— Да че, взял Лосяра своих волкодавов, залез к нам на БТР, и под сумерки поскакали мы в свою последнюю кавалеристскую атаку под бодро пукающие в голове марши да с шашками набекрень. Так оно все и началось.

— Отказаться не мог?

— Ты че, чувак?! Это ты себе как представляешь?

— Так ведь вас вроде как в жертву принесли?

— С чего это?! БТР, семь бойцов, пулемет, два граника. Выскочили, спешились, помолотили армейцев и откатили за холм под прикрытием брони. Те бы из-за одного БТРа всерьез выкатываться не стали — не вскрыли бы свои позиции. А когда рядом батальон ударил бы, то ни у армейцев, ни у гвардии тем паче уже времени не было отдупляться по-взрослому.

— А что пошло не так?

— Да я и сам не понял, если честно.

— Это как?

— Судя по звуку боя, мы свою задачу выполнили. Пока нас утюжили, Самсонов таки врезал нацикам — и посадку наши отбили. Точно отбили. А вот нас казачки не вытащили. Сразу не вытащили, а я уполз.

— Не томи, что с вами приключилось?

— С нами? Нас со старта, как только вылетели ураганить и с курсового огонь открыли, тупо подбили. Лосяра первый заметил старт ПТУРа и заорал. Мы слетели с брони, и ПТУР пришел в противоположный от нас левый борт. БТР встал, экипаж горел внутри машины. Двоих казачков, не успевших спрыгнуть, сразу задвухсотило. И всех оставшихся на той стороне тоже положили. Манжула, походу, погиб сразу, а вот Кизиму Лось таки вытащил под огнем из-под БТРа.

— Живого?

— Ну да… вначале. У того взрывом снесло половину лица и нижнюю челюсть. Он стоял раком, болтал головой и мычал. Из провала, разбрызгивая кровь, извивался распотрошенный язык. Я лишь потом понял, что это такое. Не представлял, какой он длинный на самом деле… А потом он вырубился, встряв головой в снег под колесом. Лось что-то орал в рацию, потом попытался достать Манжулу, подпрыгнул вдруг, разложился шпагатом и затих. Нога в берце пяткой заскочила за затылок, а из таза, прорвав штаны, вывернуло бедренный сустав. Как я понял, то его из крупнокалиберной снайперки гахнули в плечо. Пуля прошла сквозь все тело и вышла через таз. Наповал сразу, не мучаясь, отошел наш командир.

— Тебя тоже снайпер?

— Да откуда ж я знаю?! Минут несколько всего того боя-то было. По нам толком-то и не били, говорю же, весь огонь на Батю сразу сместился. Нас только раз шесть минометом накрыло, ну и со стрелковки чуток, для острастки. Ну, вскорости после Лося меня по пояснице словно доской плашмя огрели, что задохнулся аж. Броник на мне был для защиты печени и прочих органов ливера, в него раз несколько тоже прилетело, а здесь вишь как — поясницу не прикрыл. Потом отошел, стал слышать, соображать. Шевелюсь — в спине боль дикая, но ноги слушаются, цела была хребтина, значит. Кизима уже отошел к тому часу. Там, видать, и помимо лица плохо дело было. Я его перевернул когда, то вижу, что на глаза открытые щепа и глина налипла, значит, умер он сразу, еще когда повалился. И под ним словно нассано, только кровью — лужа огромная меж ногами, что твоего кабанчика кололи. Ну да некроз гангрене не помеха — то, видать, ему еще в бедренную артерию прилетело, вот он и истек, пока мы с Лосярой на челюсть его оторванную смотрели.

— Если в бедренную, то не спасли бы никак.

— То понятно.

— Ну а сам как выбирался?

— Да никак поначалу. Лежал, ждал. Бой то стихал, то разгорался. Уже мехбат подключился — начал упырков утюжить с гаубиц и САУшек. Темень упала. Я к тому времени отполз метров на двадцать в канаву меж грунтовкой и отвалом. Минут в десять-двадцать нацики с «подноса» по мине ложили в наш сектор, ну а мне и без еще одного осколка в хребте было хоть волком вой… Так лежал, пару раз проваливался. Потом понял, что замерзаю вконец. Мороз несильный был — градусов пять, не больше, но лежа-то в снегу, сколько выдюжишь? До полуночи держался. Переворачивался с боку на бок и качал мышцами пресса, ног, плечами, руками. А оно больно ведь, аж в испарину кидает. Тоньку свою вспомнил… брошенную… непримиренную. Зайку-Зойку малую. В школу уже пошла, а папка, пусть и с обидой на меня, но вот здесь — вот подохнет он ща, без всякого боя. Не повинится, не обнимет. Вот так, держа баб своих перед глазами, и качал себя до согрева каждый раз. До отруба.

— Силен…

— Ага, неимоверно. Только потом, как выбился из сил, стал проваливаться все глубже, и галюны пошли или сны — не понял, короче. Вот тут и дошло: если не выползу — замерзну. Наши или завязли, или думают, что здесь всех положили, и нет от них помощи. Так и пополз — по метру, по два. Пистолет — в кубанку, ту за пазуху — и вперед. Прополз метров двадцать, пока не выбился из сил, кубанку на голову. Отдышался, замерз — пистолет в папаху, ее за пазуху — и дальше пополз…

— Долго?

— До рассвета. Я несколько раз выпадал, причем конкретно так, видать, на несколько часов каждый раз. И тут пришла какая-то ясность. Причем невероятная. Со звездами разговаривал…

— В смысле, галлюцинировал?

— Не знаю… Сейчас не знаю. Тогда казалось, что нет.

— И что они тебе говорили?

— Кто?

— Звезды…

— Я не помню. Слов не помню никаких. Но хотелось разрыдаться и просить прощения…

— А потом?

— Потом — стало светать. В морозном яреве, в чистоте пришла такая легкость, что, казалось, вздохни чуть глубже — и улетишь вслед за инеем, словно оторвавшийся тромб. И так страшно, так яростно захотелось жить, что я молил о каждом миге, каждом мгновении, каждом движении… и полз… Последний раз получилось неслабо так, на пригорок выгреб у самой посадки, дымок почуял и последним рывком выбрался к крайнему окопу. Там меня и приняли — в звезды.