Хосефа впервые в жизни пришла на киносеанс.

Перед «Салоном Олимпия» стояли элегантно одетые люди. В тот вечер она встретилась с мужчиной и смешалась с высшим обществом Бильбао. Когда зал погрузился во мрак и запустился мотор проектора, Хосефа вздрогнула и тут же замерла, очарованная двадцатью четырьмя кадрами в секунду. Кровь быстрее побежала по артериям, глаза судорожно забегали слева направо. Во французском фильме с испанским дубляжом «Дверь простора» Марселя Л’Эрбье Хосефа наблюдала за героиней, разрывающейся между двумя мужчинами, и узнавала себя, как вдруг скорчилась в кресле от боли. Ей стало тесно в одежде: все тело разом вытянулось, напряглось, сжалось, словно пытаясь изящно скрыть пышные формы. Чувствуя, будто нутро вот-вот предаст ее, Хосефа извинилась и сбежала посреди сеанса, сказав спутнику, что ей нездоровится. Она со всех ног помчалась домой, не обращая внимания на головокружение.

Сняв наконец обувь, Хосефа скривилась. Она посмотрела на свои ступни и разрыдалась: они так распухли в красивых черных туфлях, что теперь напоминали два куска мясного рулета, с которого только что сняли шпагат. Ухоженные ногти, покрытые красным лаком усилиями знакомой кубинки, ничуть не украшали фиолетовые пальцы-сосиски. Ее ноги больше походили на кровавое месиво, чем на украшение. Хосефа плакала от уязвленной гордости: когда-то ее считали одной из самых перспективных проституток в Бермео. Нет, она не отличалась уникальной красотой. В ее лице, теле и жестах не было ничего утонченного. Однако и уродливой ее назвать было нельзя: миловидная брюнетка с ореховыми глазами и молочной кожей. Ее декольте сводило с ума: Хосефа могла бы выкормить толпу малышей и изголодавшихся мужчин. Вне всяких сомнений, она обладала самым выдающимся бюстом в регионе.

В двадцать два года она приехала в Бильбао в надежде найти здесь богатенького простофилю, который засыплет ее золотом и будет водить в лучшие рестораны города. В автобусе «испано-сюиза», оставив в прошлом родную рыбацкую деревню, она уже воображала, как будет килограммами поедать морских уточек — свое излюбленное лакомство. По ее мнению, на свете не было ничего вкуснее. Она обожала отделять ножку от основания, наблюдать, как стекает солоноватая вода, и зубами вырывать плоть морского ракообразного, дьявольски похожего на крошечный пенис. Однако Хосефа не нашла себе богатея, одержимого ею настолько, чтобы каждый вечер приглашать в бар «Римбонбин». Среди шлюх Бильбао царила суровая конкуренция. Вместо дворца Хосефа сняла тесную меблированную квартирку на улице Сан-Франциско, параллельной улице Кортес — обители наркоманов и женщин для увеселений. Этот район по прозвищу Паланка находился на городской возвышенности, отбрасывая тень на железнодорожные пути и элегантную станцию Абандо. Согласно общему мнению, в вопросах проституции он предлагал лучшее, что можно было сыскать в Испании. В единственной комнате квартиры Хосефы все насквозь пропахло навязчивым ароматом нероли, словно цветы флердоранжа уже завяли и даже прогнили, — это ложное благоухание чистотой исходило от трех кусков мыла, спрятанных в ящике с трусами, гигантскими бюстгальтерами и удостоверением личности.

Каждый день Хосефа спускалась и предлагала свои услуги в клубах и отелях с почасовой оплатой. Мимо проезжали дорогие автомобили. Она взглядом подмечала следующего клиента. Молча согласившись, тот следовал за ней. Перед тем как начать, она просила его тщательно помыть яички в биде гостиничного номера, поскольку всегда отличалась высокими требованиями к гигиене. Она ополаскивала все свои отверстия как спереди, так и сзади, прежде чем приступить к делу. Хосефа выбрала эту работу, потому что за нее платили, и в редких случаях, но все же ей удавалось получить каплю удовольствия. Больше всего после минетов и совокуплений по-собачьи она любила объедаться. Она неукоснительно следовала одному правилу: постоянно наполнять желудок, снова и снова, сладостями и чуррос, которые предпочитала макать в густой шоколад из новых модных кофеен.

Хосефа была остра на язычок — особая баскская черта. Ничто так не забавляло ее с коллегами, как перемывать косточки мужчинам: хвастунам, красавчикам, богачам, беднякам и дуракам. Всем скорострелам, растяпам и импотентам. Кроме того, она ворчала на постоянных клиентов: так они заводились сильнее в это непростое послевоенное время.

Однако с Хулианом она не шутила. Тот был неженкой. Юный плотник-астматик нравился ей, хотя с членом управлялся скверно. Он никогда не приходил с пустыми руками и всегда приносил лакомства — объемные слоеные ушки, покрытые белой глазурью, которые он держал двумя пальцами за тонкую оберточную бумагу, до прозрачности пропитавшуюся растаявшим сахаром и жиром. Она облизывала его ладони, поедала подношение и приступала к делу. Часто, пока ее бедра хлопали о его тело, она пугалась, услышав свист, вырывающийся у него из груди.

— Ничего страшного, это из-за древесной пыли, — говорил он.

Тогда Хосефа молилась и ласкала Хулиана, зажав его шею между огромными грудями в тот момент, когда он переводил дыхание.

Несмотря на торговлю телом, Хосефа оставалась набожной. Каждое воскресенье она ходила на мессу. Ей удалось избежать пристрастия к алкоголю, которое помогло бы снести нападки мужчин, искавших острых ощущений — того, в чем им отказывали дома. В прибыльные деньки Хосефа вместе с кубинкой по имени Гваделупа покупала жареные сардины в Португале-те. Они выплевывали на землю мелкие смертоносные косточки, нахваливали последние подвиги Мари Паз, пока масло стекало по пальцам, а в животе плескалось пиво. Переваривая, они наблюдали, как Бискайский мост-транспортер совершает свои рейсы туда-сюда: между их берегом и зажиточным районом Гечо.

Хосефа питала особую страсть к украшениям — это была ее истинная слабость. Она тратила все деньги на бриллианты. На каждом пальце носила по перстню, и малейшее движение запускало металлическую сюиту, приводя ее в восторг. На шее жемчужное ожерелье путалось с золотой цепью, на которой висел огромный позолоченный медальон из тех, куда, открыв, можно вставить две фотографии. В медальоне Хосефы у самого сердца хранился только один черно-белый снимок — ее самой в возрасте двадцати лет. Она больше не походила на свой портрет. Прошло всего четыре года, но, главным образом, набралось тридцать килограммов. Иногда она думала, что во всем виновата ее любовь к жареному и сладкому, но вскоре пришлось признать очевидное: она забеременела.

Ни отвары из полыни и можжевельника, ни вагинальные инъекции кока-колы и ламинарии — ничего не помогало. При малейшей боли в животе Хосефа надеялась, что ей удалось, но получала лишь жар и ужасную диарею, длящуюся несколько дней. Плод цеплялся за жизнь, а она погружалась в депрессию и беспощадно толстела. Хосефа, и без того отличавшаяся непомерным аппетитом, стала есть с утра до ночи. Больше никакого грязного секса, а значит — ни песеты. Беременность обезобразила ее: темные пятна, отеки, растяжки, геморрой, варикоз. Она воспринимала происходящее как кару. Самое жестокое наказание для шлюхи. Ей хотелось удавиться при виде собственного отражения в зеркалах, магазинных витринах и автомобильных стеклах. Однажды утром она всерьез подумывала сброситься с моста Деусто. И вообразила, как плывет, необъятная, по изгибам Нервьона до самого океана, который когда-то поглотил ее предков: двоюродных дедов, кузенов, братьев. Наиболее отчаявшиеся женщины именно так кончали свои дни. Почему бы и нет? Хосефа размышляла, но одумалась, вспомнив, что по ту сторону моста находится лучший мороженщик в городе. Отдаляясь от перил, она уже представляла, как молочное безе тает на языке, оставляя вкус корицы с лимоном.

Купив мороженое, она в последний раз прогулялась, сделав крюк мимо витрин ювелирных магазинов на Гран-Виа. Глядя на перстни, коралловые серьги и изумрудные броши из слоновой кости, она пускала слюни и лизала десерт. Пухлая ладонь сжимала уже размокший стаканчик.

Под вечер Хосефа прошлась мимо готической церквушки Святого Франциска Ассизского. Она частенько туда заглядывала со рвением грешницы. Если у нее оставалась пара монет, она заходила внутрь и ставила свечку у статуи Пресвятой Девы. Хосефа молилась — прерывисто, про себя. Она не осмеливалась просить о внезапном выкидыше, опасаясь и осознавая, сколько зла натворит, убив бедное существо, которое устрой лось в ее огромном животе. Хосефа боялась разгневать небеса, ангелов, священников и demonio[12]. Она понимала, что является воплощением греха, что, перекрестившись десять раз и даже испив святой воды, не отмоется от скверны своей профессии и нечестивых мыслей. Но она молилась.

Лишь ее боязнь игл и крови позволила родиться ребенку двадцать восьмого июня тысяча девятьсот сорок третьего года. Повитуха мыла руки, когда спросила Хосефу, как та хочет назвать этого прекрасного мальчика.

Хосефа полагала, что это сын Хулиана, постоянного клиента, поэтому, недолго думая и без лишних церемоний, назвала младенца в его честь.

Хулиан — мой отец.