Корни женьшеня, доставленные из Северной Кореи, показали себя очень хорошо. Нам нужен был понятный и предсказуемый препарат и методика, которые позволят чётко, вплоть до дней, рассчитывать время «отката». Для этого потребовалась пара несложных шагов: всего-то перемолоть полтонны корней в кашицу и тщательно перемешать эту массу, приведя её к однородному составу. Вторым шагом стала точная дозировка снадобья, исходя из веса пациента.

Врачи тоже не сидели без дела. Они обработали на компьютере первоначальные данные и сейчас создавали таблицы сроков «отката» в зависимости от тяжести и вида заболевания. Оказывается, разные формы рака прогрессируют не одинаково. Впрочем, эти моменты я уже отдал на откуп медицине. И врачи старались. Одно то, что рак можно победить, не травя людей химией и не подвергая облучению, обеспечивало невиданный энтузиазм медиков. Методика постоянно пополнялась новыми данными и совершенствовалась, а наградой служили еженедельные факты полного излечения сразу нескольких больных.

Вот и славно. Для меня их победные отчёты — это гарантия того, что никто не покусится на наш Отряд и Заповедник.

Тем временем Хуго, с помощью новейшей лаборатории и самых современных анализаторов разбирал на молекулы травы из Пробоев, выявляя их полезные свойства. И такие растения нашлись!

Пришлось закупать новые линии.

Зато таблетки «Очищение организма для ленивых» и «Похудей-ка» тут же нашли своих почитателей. Чтобы не плодить сложности, они были зарегистрированы, как БАДы.

Первая выводила из организма токсины и шлаки, но применять её было рекомендовано раз в день, а количество определялось весом. По одной маленькой таблетке в день на каждые полные десять килограммов веса. Вторые было рекомендовано употреблять раз в три дня, но на ближайшие четыре часа находясь в непосредственной близости от душа и туалета. Ну, а как ещё организм покинут почти полтора килограмма жировых накоплений.

Понятное дело, что найдутся такие, кто захочет похудеть и побыстрей. Чаще, чем раз в три дня вес сбросить. Заранее сочувствую. Их ждут незабываемые ощущения и пару дней «операции пластырь». Прижмёт их слабостью потом так, что с кровати не вдруг смогут подняться. Но в инструкции к каждой таблетке прописаны даты и дозы употребления. Крупными и жирными буквами! Равно, как и описаны последствия передозировки.

Первые же партии новых средств разлетелись, как горячие пирожки. И мы подняли цену вдвое. Но ажиотаж не утих, а лишь усилился. Спрос устаканился лишь на цене, увеличенной вчетверо.

Восемь тысяч за таблетку для внутреннего рынка, и десять, с учётом вывозных пошлин, для зарубежного. И пока всё!

Не тянем мы бо́льшие объёмы. Трав не хватает. Двадцать тысяч таблеток в неделю пока наш максимум. Почему пока? Так мы уже автоматизированную сельхозтехнику в Пробои завезли, и в очищенных, но не закрытых Пробоях, уже вовсю создаются плантации тех культур, которые нам нужны.

Да, планировалось это сделать позже, но жизнь заставила шевелиться активней.

Зачем это нужно, если вроде бы и так всё хорошо?

Обычная экономика. Хуго проанализировал потенциальный рынок и предсказал, что если мы снизим цены вдвое, то будем продавать таблеток в семь — восемь раз больше. И там такие цифры замерцали, что ради перспективы можно и напрячься, пересматривая планы.

Собственно, Тамара уже всех приучила к тому, что проекты, которые окупаются в два — три месяца и продолжают приносить прибыль, должны рассматриваться во внеочередном порядке и с особым вниманием.

Вот и пригодились три формирования бывших Цезарей, а теперь уже наших бойцов.

Они теперь следят за уже шестью подчищенными Пробоями. Задачи просты — подчищать их раз в неделю, но не закрывать. А мы там теперь травы выращиваем.

В тот вечер я чересчур долго задержался в штабе. За окнами уже смеркалось, а я всё сидел над картами, размечая с Хуго новые плантации в подчищенных Пробоях.

Хуго вывел на экран график роста производительности — цифры ползли вверх и радовали глаз. Но мысли мои были не о таблетках. Мы сейчас меняем мировоззрение людей. Пытаемся доказать, что Пробои могут быть полезны.

В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Я поднял голову — на пороге стоял один из бывших Цезарей. Молодой. Невысокий, жилистый, с татуировкой змеи на шее.

Он звонил днём, и я согласился его принять.

— Привет. С чем пожаловал?

— Там, у нас в отряде, — начал он с места в карьер, — Гриша сильно недоволен. Говорит, что зря мы в очередной раз Пробой не закрыли. Что Твари через неделю снова полезут, а мы так и будем их бить, как на конвейере.

— Гриша — это который с тобой из ваших бывших? — сделал я пометку в электронном блокноте. — Тот, что с рыжими усами? — уточнил на всякий случай.

— Он самый, — Змей усмехнулся, но усмешка вышла кривоватой. — Боец он хороший, тут спору нет. Хоть с башкой не всегда дружит. Говорит, мы тут плантации растим и охраняем, а сами как скот на убой ходим — раз в неделю одна и та же зачистка. Похожая одна на другую, как две капли воды. Но я думаю, что ему просто скучно стало, вот он и бузит.

— А ты что думаешь про бойца? Почему он так себя ведёт?

Мой вопросы повисли в воздухе. Змей помолчал, пошевелил пальцами, будто что-то перебирая в уме.

— Я думаю, что Гришке не столько денег хочется, сколько славы и крови, — парень посмотрел мне в глаза. — И он просто не хочет понимать, зачем мы это делаем. Зачем тратим время и патроны на то, что можно просто закрыть и забыть. Навсегда. И быстро.

— А ты как понимаешь?

Он прищурился. Я видел, что он что-то решает для себя.

— Я понимаю, что мы — как фермеры. Только работаем не на земле, а в Пробое. Я знаю сколько стоят ваши таблетки. Знаю, что их ждут у нас в стране, в Японии, в Корее, может, даже в Европе, — он наклонился чуть вперёд. — И если мы закроем все Пробои, то потеряем там поля. А без полей — не будет сырья. Без сырья — нет денег. А без денег — нет и Отряда. Так?

— Почти, — я кивнул. — Ещё есть нюанс. Если мы перестанем зачищать Пробои, они начнут разрастаться. И тогда мы получим не плантации, а второй фронт. С Тварями, которые будут лезть не раз в неделю, а каждый день. А если уже зачищенные закроем, то на их месте запросто новые появятся, и там уже будет сложно и опасно. И тогда уже никому так легко не будет.

Парень выпрямился, словно скидывая с плеч тяжкий груз. На его лице на мгновение мелькнула улыбка.

— Я то же самое Григорию и говорил, — ответил он, а его голос стал чуть уверенней, — Но он меня не слушает. Знай, своё твердит, что раньше у нас всё было лучше и проще. Что мы теперь — уже не Охотники, а словно какие-то плантаторы. И совсем потеряли дух. Тот самый, Охотничий.

— А ты сам что думаешь?

— А я, — тут он запнулся, потёр шею, — Я считаю, Охотничий дух не в том, чтобы убивать бездумно. Пусть мы сейчас просто и нудно раз от раза зачищаем одно и то же, и скоро, кажется, уже наизусть всё выучим, но дело же не в нас, а в травах? Если они позволяют вылечить, или облегчить болезни и жизнь тысячам людей — это уже достойная цель, не так ли?

Я смотрел на него. А ведь парень-то вовсе неплох. И переживает искренне.

— Ты говорил это своему бойцу?

— Говорил. Он меня обозвал, — тут Змей махнул рукой, не договорив.

— Трусом?

— Нет, — он усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — Он сказал, что я стал «домашним». Что раньше я был настоящим — рвал всё, что вижу и никого не боялся. А теперь — сижу в штабе, слушаю тебя и со всем соглашаюсь.

— И что ты ему ответил?

Змей помолчал.

— Я сказал, что настоящий воин — это не тот, кто не боится, — ответил он вполголоса, — А тот, кто знает, за что он сражается. И я знаю, — он кивнул на экран, где мелькали цифры на таблицах продаж, — За тех людей, кто будет дольше и лучше жить благодаря лекарствам. И за наш новый Отряд. Что бы там Григорий не плёл, а у нас пока даже ни одного раненого нет. За месяц! И это при двух выходах в неделю!

— Ты правильно решил, — сказал я наконец. — Скажи Григорию, что я жду его завтра в девять утра. Поговорю с ним сам, без криков и угроз. Объясню, как и что обстоит, если он чего-то не понял.

— А вдруг он не пойдёт?

— Придёт, — я усмехнулся. — Он же боец. А бойцы не пропускают вызов.

Змей кивнул, развернулся и пошёл к двери.

— Командир, спасибо, что не отмахнулись, — остановился он, обернувшись на пороге

— За что? — я поднял бровь.

— За то, что выслушали. Многие бы на вашем месте сказали — разберитесь сами. А вы — нет. Вы дали мне самому прийти к ответу.

— Ты к нему и пришёл, — сказал я. — Сам. Я только сидел и слушал. Ну, и вопросы задавал.

Он лишь усмехнулся напоследок — на этот раз иначе, без своей обычной кривой улыбочки.

* * *

— Санчес, не занят? — заглянул ко мне Никифор, когда я сделал паузу на крепкий кофе, перед тем, чтобы ещё раз, уже на не замыленный взгляд, пробежаться по нашей очередной разработке, на которую мы с Хуго только что убили полтора часа, доводя её до совершенства.

Если что, мы с Хуго Малый Эвакуатор конструируем. Раз уж Отряд разросся, и зачастую ходит отдельными самостоятельными группами в Пробои, то им не помешает средство экстренной эвакуации. Вот его-то мы с Хуго и изобретаем. И уже давно. Но вроде сегодня первую модель пока чисто теоретически подготовили к производству и окончательно отладили.

Вышла этакая большенькая полноприводная самоходная тележка, с мощными маноаккумуляторами и блоком телепортации. Хочешь — четырёх раненых на ней из Пробоя отправь прямо в полевой госпиталь, а то и обратный путь возможен, если у кого-то из группы есть при себе Маячок. Получишь усиление в четыре бойца или полтонны полезного груза.

Пока чисто теоретически аккумуляторов хватит на два телепорта по двадцать — двадцать пять километров, или четыре, на уже на десять — двенадцать.

Стоимость… стоимость серьёзная выходит, но про неё пусть армейцы переживают. Для них один Малый Эвакуатор обойдётся в один БТР, а его перезарядка — в полный боекомплект для этого БТРа.

— Что у тебя, Никифор? — отвлёкся я от схем и расчётов.

— Давай Первый детдом под себя заберём?

Ответил я не сразу. «Первый» — больше нашего почти в три раза. А значит — это серьёзный кадровый ресурс. С одной стороны — заманчиво. А с другой… Детдом номер один куда, как более сильно, чем наш, используется криминальными структурами и его бывшими воспитанниками. Оно и понятно. Он ближе к центру города, и географически почти примыкает к самому большому городскому рынку. Практически, единственному. Так как на остальных шмотки не продают, а лишь продукты.

И пусть криминальные структуры меня не особо пугают, это им нас стоит опасаться, и всерьёз, то насчёт психологической обработки будущих кадров, вопрос сложный.

— У вас же там почти что беспредел? — задал я вопрос Никифору, если что, выходцу из Первого.

— Ну, есть такое… — признал он.

— Насколько серьёзно?

— Очень серьёзно. Всё руководство урки запугали. Прошлого директора инвалидом сделали, а бухгалтерше кислотой в лицо. Так что нынешние на любую дичь не отсвечивают.

— И много там у вас дичи?

— Арсения, из моего десятка помнишь?

— Далеко не самый сильный Воздушник. Всегда удивлялся, что он у тебя делает?

— Не важно, — отмахнулся Никифор, — Он инициировался в подвале, где его избили и заперли, когда старшие его младшую сестрёнку на ночь армянам отдали, чтобы рассчитаться за джинсовый костюм для одного из них. Для них это обычная практика. Потом с ней сами наигрались, пока он в больничке лежал.

— И Арсений никого не убил?

— Не успел. Я тогда и его и сестру к тебе притащил. Жаль, сам узнал поздно, что случилось.

— Помнится, ты говорил, что и у других парней были проблемы с вашими старшими, что рынок контролируют.

— У всех были. Даже у меня, — не стал скрывать Никифор, — Но мои проще. Избили три раза, но я всегда отвечал, и от меня отстали.

— Твой бывший детдом актив пусть и заманчивый, но токсичный. Пойми — массовых убийств и репрессий нам не простят.

— Но что-то же можно сделать⁈

— Давай я завтра с Эльвирой Захаровной переговорю? Хочешь, вместе ей вопросы позадаём?

— Не, давай ты сам. Я уже понял, что с горячей головой я не переговорщик.

Эльвира Захаровна встретила меня в своём нынешнем кабинете — тесном, заставленном папками и старыми компьютерами. Старый кабинет, где развлекался прошлый директор, она отдала под игровую комнату для младших. Директриса сидела за столом, прямая, как линейка и смотрела на меня поверх очков. На столе — чай в обычном гранёном стакане. Она его почти не пила.

— Что привело? — спросила она без предисловий. — Не по пустякам же вы пришли.

Я сел напротив, положил на стол планшет с документами.

— Никифор хочет забрать Первый детдом под нас. Под Отряд, — не стал я тянуть, — Сказал, там у них почти беспредел творится.

Она помолчала, глядя на меня. Потом медленно сняла очки, положила их на стол.

— Почти, — повторила она. — Скажите прямо — беспредел. Не надо смягчать.

— Беспредел, — кивнул я. — Говорят, прежнего директора инвалидом сделали. Бухгалтершу — кислотой.

— Не говорите, я знаю, — она перебила меня, но без злости. — И знаю, что вы можете сделать. У вас есть силы. И возможности. Но вы не полиция и не опека. Вы — Отряд.

— Поэтому я и пришёл к вам.

Она взяла стакан с чаем, подержала в руках, поставила обратно.

— Детдом — это не казарма и не база для ваших бойцов, — сказала она тихо, но отчётливо. — Это дети. Травмированные, трудные, злые. Некоторые — с криминальным прошлым, причём зачастую, уже с серьёзным. И если вы туда просто зайдёте с отрядом и наведёте порядок силой — вы их не спасёте, вы просто создадите себе новых врагов. Или новых мучеников.

— Я знаю, — повторил я. — Поэтому я хочу знать, как вы видите это с той стороны. Как вы считаете, можно ли туда войти без крови?

Она долго молчала. Я не торопил.

— Когда-то, — начала она медленно, словно пробуя слова на вкус, — Когда я только начинала, у нас был проект «Наставник». Мы прикрепляли к каждому трудному подростку взрослого, который занимался им индивидуально. Не из воспитателей — а из бывших, таких же, как он. Тех, кто выкарабкался. Работало. Потом проект закрыли — денег на него не дали и оттого кадров не нашлось.

— Вы предлагаете взять наших старших и сделать их наставниками для младших из Первого?

— Я предлагаю дать им шанс не быть жертвами или палачами, — она поправила очки, хотя они лежали на столе. — Если вы зайдёте туда как завоеватели — они вас возненавидят. Если придёте как те, кто даёт шанс — может быть, что-то и срастётся.

— А те, кто уже продаёт детей или развлекается с ними? С этими что делать?

Она посмотрела на меня. Взгляд у неё был усталый, но цепкий.

— Их надо убрать. Не наказать — убрать. Без шума и без судов. Потому что суды в нашем городе работают так, что они выйдут через месяц, из-за отсутствия доказательств и вернутся обратно. А если убрать тихо, то все остальные поймут. И испугаются. Или уедут. Навсегда.

— Вы предлагаете мне стать судьёй?

— Я предлагаю вам стать тем, кто может позволить себе не быть судьёй, — она жёстко усмехнулась, но без всякого веселья. — Решать свои проблемы так, как вы считаете нужным и должным. Я же уже слишком устала, чтобы учить вас морали.

Я откинулся на спинку стула. Смотрел на неё, на её побледневшие руки, лежащие на папках. В кабинете было тихо — только где-то за стеной слышались детские голоса и смех.

— Что вы скажете детям? — спросил я. — Когда мы туда придём.

— Я скажу им, что скоро у них будет другой директор. Другая жизнь. А пока — пусть старательно учатся. Это самое главное, чему я их могу научить.

Она помолчала, потом добавила тише:

— Если вы решите взять Первый, я помогу. Чем смогу. Но не ждите, что дети будут вам благодарны. Благодарность — это не то, что они умеют. Они будут вас проверять. Каждый день. Каждый ваш шаг.

— Я к этому готов, — сказал я.

— Тогда готовьтесь к тому, что первые три месяца вы станете для них врагом, — она взяла стакан с чаем, наконец отпила глоток. — А потом, если повезёт, они перестанут вас бояться. И лишь только потом — начнут вам верить.

Я встал, кивнув в знак благодарности.

— Спасибо, Эльвира Захаровна.

— Не за что, — она чуть заметно улыбнулась, и эта улыбка была грустнее, чем всё, что она говорила. — Надеюсь, у вас всё получится.

Я вышел из детдома, и под мелким, едва накрапывающим дождём, шёл к себе, в Пирамиду.

Если что, разговор получился более, чем очень откровенный.

Нет, я и раньше знал, что у нашей директрисы шерсть дыбом встаёт, когда малышню трогают, но чтоб вот так! Честно — не ожидал…

— Никифор, зайди ко мне, — связался я с инициатором затеи.

— Санчес, есть подвижки? — примчался он ко мне, судя по его виду и грязному тренировочному костюму, чуть ли не с полосы препятствий.

— Список главных беспредельщиков из Первого есть?

— И не только. Я тут на флэшку собрал, кто и что из парней про их «подвиги» знает. И там не только старшие. «Подпевалы» тоже отметились, и не раз. Но у меня всё записано и проверено.

— Тащи флэшку!

— Так точно, командир! — отсалютовал он мне, и бегом ломанулся за компроматом.

Божеж ты мой! На какую же лютую хрень я подписываюсь! Опять же, а куда деваться.