Эмилия знала за собой эту гадкую черту – резкую смену настроений. Тайком от Павла она даже пила антидепрессанты, думая, что повредилась головой, увидев отца в петле. И сегодня она сама себя подвела – перестаралась, пока собиралась на ужин и почти у самого выхода поняла, что очень устала. Последние несколько дней выдались уж очень насыщенными. Развернули ей жизнь на сто восемьдесят градусов.

А после, увидев Александра в фойе – такого красивого, статного, в смокинге, ждущего её и только её – воспряла духом. Её сердце трепетало, как птица, когда он, осторожно касаясь, надевал ей на шею бриллианты. Которых она не заслужила. Не выстрадала. Эмилия почти привыкла, что подарки равно извинениям. Это уравнение так плотно засело в голове, что она чуть не расстроилась, когда Александр, кроме комплекта украшений наверняка баснословной стоимости, подарил ей её любимые «Амуаж…», которые навсегда остались в доме прокурора. Но Саша был искренен, он не пытался купить её расположение, ведь она и так уже отдала ему всё и отдаст ещё больше, стоит ему только намекнуть… И она снова была счастлива, глядя из окна его машины на вечернюю Москву.

Она расстроилась, когда увидела Дашу с Катей в «Империал». Даша посмотрела на неё так, словно хотела убить на месте. Эмилия была шапочно знакома и с ней, и Катей. Их представляли друг другу на одном из многочисленных приёмов, куда Осипович таскал её с собой, как ручную собачонку. Но ни та, ни другая не отнеслись к ней серьёзно и не удостоили даже парой фраз.

Они демонстрировали пренебрежение всем своим видом – богатенькие дочки богатых папочек против девицы, которая с таким вот «папочкой» спит, наверняка не ради глубины его души и красоты тела. Все всё друг про друга понимали и знали, а если не всё, то восполняли недостающее сплетнями. Эмилия не делала больше попыток с ними подружиться. И от этого столь пристальное внимание Даши Калинских пугало её, было ей неприятным.

Но потом Саша обнял её так, чтобы все видели, показав этим, что ничего не стыдится. И Эмилия снова почувствовала себя счастливой. Они сидели рядом, дегустировали вино, говорили ни о чём и обо всём на свете. Эмилия могла, наконец, говорить о том, что интересно ей, не натыкаясь на пустой, непонимающий, а порой и насмешливый взгляд. Саша слушал её и слышал, и она почти любила его в этот момент.

А потом вдруг вспомнила всё, с чего они начинали. Вспомнила о его жене. Ведь если бы не её нелепая смерть – надо же, уронить фен в ванную! – Александр был бы сейчас с ней, а Эмилия – наверняка в гробу, сбитая машиной. Ей хотелось быть в чём-нибудь уверенной, хотя она знала больше других, что в этой жизни нельзя быть уверенной ни в чём.

Ей хотелось, чтобы Александр Воскресенский никогда не любил свою жену, но её, Эмилию Салимову, обязательна полюбил бы. Хотелось, чтобы Саша боролся за неё, но в то же время не хотела, чтобы они с Осиповичем когда-нибудь где-нибудь пересекались. И ей было страшно спрашивать, чем закончилась история с её похищением.

Ведь Александр её похитил! Похитил из дома прокурора Москвы!

А к концу вечера она и вправду замёрзла – в платье с открытыми плечами холод подвала ощущался особенно сильно. Хмель отошёл и больше не согревал её, только объятия Александра давали ей живительное тепло, но одних объятий ей было мало…

– Ты умеешь водить?

Саша спросил её, когда они подходили к его блистающему хромированными колёсами «Линкольну».

– Никогда не садилась за руль.

У неё не было водительских прав, не было и у её матери – в их семье почему-то считали вождение автомобиля не женским делом. Да она и сама бы не рискнула: лавировать в плотном городском трафике, умудряясь ни в кого не врезаться, изучать все эти штрафы, парковки, миллион кнопок на приборной панели – всё это казалось ей недостижимой наукой, а с точными науками ей всегда было непросто…

Александр распахнул водительскую дверцу, сделал приглашающий жест. У него были хитрые глаза, он едва сдерживал улыбку.

– Ты шутишь?! Я разобью её. И я пьяна.

– Шучу. Но не совсем.

Александр сел в машину, завёл мотор и отодвинул до упора сиденье назад. Хлопнул себе по бёдрам, приглашая сесть. Эмилия, взбудораженная, испуганная и немного злая, не сделала ни шагу. Действительно пьяна или, наконец, освоилась и осмелела – Александр впервые наблюдал её такой. И она нравилась ему такой. Не податливый пластилин, не испуганная лань, а женщина, вдруг почувствовавшая под ногами почву. И Воскресенский был счастлив, что именно он дал ей эту почву.

– Ты тоже пьян. Первый же ДПС поймает нас.

– Миль, я даже не знаю сколько мне нужно, чтобы напиться. А насчёт патруля… Мне позволено немного больше, чем простым смертным… Давай.

Александр никогда не кичился положением, но здесь перед Эмилией, не смог удержаться. Рядом с ней он чувствовал себя юным и безбашенным. Этот азарт заразил и её. Она села к нему на колени, обняла, положила голову на грудь. Электропривод закрыл за ними дверь, и Александр втопил педаль в пол.

Эмилия кричала на резких поворотах, когда встречные и параллельно едущие машины сигналили им вслед за опасное вождение. Хохотала и прижималась к нему ближе, когда стрелка спидометра на прямом участке дороги приближалась к красной отметке. Она кричала и смеялась, когда Александр на пустынной части трассы предложил ей взять в руки руль. А после, когда адреналин прогорел, она лежала у него на груди, слушая, как сыто рокочет мотор его красивой машины, и обнимала его, целовала в шею над воротом белой рубашки, стараясь не оставлять следов помады, но всё равно оставляла. Ей больше не было холодно – жар его крепкого, сильного тела окутал её, размягчил и распалил, и для грусти не осталось места.

Ни один патруль не рискнул остановить машину с этими номерами.

– Ты всё ещё хочешь домой? – цепко следя за дорогой, Александр поцеловал её в макушку, зарылся свободной ладонью в волосы.

– Я хочу тебя, – Эмилия взглянула на него снизу вверх, преданно, с восхищением, оставила лёгкий поцелуй кончике подбородка.

Один поцелуй, три слова, и в груди его снова полыхнуло.

– Значит, домой, – выдохнул он. – А потом тебя ждёт сюрприз.

– Какой?

– Всё по порядку, Миля.

Александр дотронулся до её бедра, провёл ладонью по всей длине огромного выреза. Эмилия хотела больше, дальше, но крепкая ткань корсажа и плотных трусиков-кюлотов в стиле ретро не давали на это шанса. Эмилии хотелось раздеться. Хотелось на самом деле, без принуждения. У неё не осталось ни стеснения, ни страха перед неизвестным, как бывало с Осиповичем, когда Эмилия могла лишь гадать, каким способом он будет её сегодня иметь. Воскресенский в постели был консервативен и по-хорошему предсказуем – и это радовало её, и давало ей простор для фантазии, и право решать самой, что делать со своим телом.

Они бросили машину на придомовой парковке и едва дождались лифта. Там внутри, несмотря на камеры, припали друг к другу. Эмилия едва успевала ухватить порцию кислорода, потому что не могла оторваться, и Саша не мог.

Поцелуи становились глубже, настойчивее. Она держала в ладонях его лицо, пока он задирал ей платье, прижимая спиной к зеркальной стенке лифта. Его рука скользнула по шёлку закрытых трусиков – они сидели на ней слишком плотно, как чёртов пояс верности, и Александр выругался, не найдя ни одной лазейки к желанному. На выходе из лифта они едва не столкнулись с портье, но даже не взглянули в его сторону. У Воскресенского дрожали руки, он никак не мог нащупать в кармане ключ-карту.

Она ждала с нетерпением того момента, когда избавится от платья и продемонстрирует лучшую себя – в чёрном комплекте, дизайн которого навеян модой ревущих двадцатых, закрытом, но оставляющий простор для фантазии. Как только раздался писк открываемой двери, Эмилия скользнула в темноту и нащупала сбоку молнию платья. Молния коротко взвизгнула.

– Эмилия… – было сказано с восхищением и предвкушением, когда она, перешагнув скомканное на полу платье, двинулась к его спальне.