Воскресенский ничего не хотел так сильно, как оказаться в ней, но не спешил – он игрался с ней, трогая чувствительные места через нежное кружево трусиков, прикусывая ей соски прямо через баснословно дорогую ткань платья. Александру хотелось поставить её на колени, задрать подол и отыметь прямо в этом красном платье, не снимая даже брюк, но он не спешил. И он не хотел быть с ней таким. Не сегодня.

– Саша…

Она нетерпеливо ёрзала у него на коленях, целовала ему лицо, губы, шею, пальцы свободной руки поочередно погружала в горячий, влажный рот, двигала тазом в попытке насадиться на его руку, и изумленно распахнула глаза, когда, наконец-то, добилась своего. Александр

почувствовал, как влажные, горячие стенки сжались вокруг двух его пальцев и тут же расслабились – она хорошо владела этими мышцами или так сильно хотела его, что были готова кончить, ещё толком не начав. Подхватив её под бёдра, Александр поднялся вместе с ней с дивана и наощупь отправился в спальню. В голове ещё гремели отзвуки «Лунной сонаты», а запах мандарина кружил и будоражил. Воскресенский донёс её до кровати, осторожно отпустил и начал торопливо разбираться с брюками.

– Можно мне…

Эмилия встала на четвереньки и дёрнула замок вниз. Он почувствовал её дыхание, скользкое движение влажного языка… И тут время замерло.

Тёмное, тягучее, низкое, неизменное удовольствие связало его, словно липкими путами. Эмилия потёрлась о его член щекой и поцеловала, словно самый ценный предмет, который когда-либо попадал ей в руки. Огладила, провела ладонью вверх и вниз, обошла головку кончиком языка, издав томный, глубокий стон удовольствия. Она взяла его в рот, медленно, дразняще продвигаясь до самого основания. Нет, это не было похоже на скользкий, жадный минет от секретарши – Эмилия смаковала их нарастающую близость, а Александр хотел сделать то же самое для неё.

Он взял её за подбородок и заставил оторваться от дела. Эмилия глядела на него снизу вверх доверчиво и преданно. У неё чуть растеклась тушь и размазалась вокруг губ красная помада, делая её вызывающе сексуальной. Воскресенский провёл по её нижней губе подушечкой большого пальца, размазывая её ещё сильнее. Эмилия проследовала за его движением кончиком языка…

Снова поцелуй, глубокий, вкусный – поцелуй, за который можно было послать к чёрту собственную репутацию и объявить войну всему городу. Александр пьянел на глазах, вдыхая мандариновый запах (вдруг чертовски захотелось узнать, что это за марка, скупил бы всю партию!), придавливая её к постели собственным весом, пьянел от своей власти над ней.

– Только не души, пожалуйста… Я боюсь.

Он взглянул ей в глаза – в них была робкая мольба.

– Никогда. Я никогда ничего не сделаю против твоей воли.

Прокурор ответит за всё, что творил с ней. Он сделает эту месть изуверски красивой, холодной, рассчитанной до мелочей. Павла Осиповича больше не будет существовать на этой планете, даже имени его никто не вспомнит…

Вжикнула молния платья – Александр не помнил, сам ли он это сделал или её руки направили его. Узкое, как чулок, платье на удивление легко соскользнуло с её тонкой фигуры, стоило чуть потянуть его вниз. Эмилия прогнулась, приподнимая таз, чтобы помочь ему спустить его с себя. Красный, смятый лоскут огладил её талию, бедра, колени, тонкие щиколотки, зацепившись только на босоножках, которые Александр ловко расстегнул и отбросил в угол спальни. Такие изящные ступни: розовые ногти, мягкая кожа, бриллиантовый всполох-украшение – он не удержался, поцеловал изгиб подъема, придерживая её за пятку, и кончики пальцев, и ложбинку стопы.

– Щекотно.

Эмилия засмеялась и толкнула его ногой в грудь. Она игриво, но не пошло закусывала кончик мизинца, а в её тёмных, как пропасть, глазах мерцал дьявольский огонёк. Он так и манил сделать шаг, оступиться, полететь камнем вниз.

Александр жадно поедал её взглядом: под платьем оказался красный корсаж из тонкого кружева, совершенно прозрачный на груди. Красные подвязки тянулись к телесного цвета чулкам, пересекая низко посаженные трусики, тоже кружевные и почти прозрачные. Он избавиться только от трусиков, остальное оставит на ней.

– Саша…

Она шепнула его имя, поманила его руками, приглашая в объятия, широко развела ноги. Саша снял с себя рубашку и комом бросил её куда-то в угол комнаты, нежно огладив её бедра стянул с неё трусики.

Было так приятно её касаться, и чем дольше он ласкал её там, тем сильнее хотелось. Хотелось, чтобы она вздрагивала, кончая от одного лишь его языка, хотелось видеть, как судорожно сокращаются её мышцы, смотреть, впитывать в себя. Воскресенский не помнил, чтобы с таким исступлённым удовольствием ласкал свою покойную жену. В последние годы они почти обходились без оральных ласк, исполняя лишь функцию, заложенную природой. Обязанности, установленные браком. Он уже давно не практиковался, и, казалось, забыл за ненадобностью, но с ней, с Эмилией Салимовой, всё было иначе. Память услужливо подбросила искомое, инстинкты сработали, как надо – Александр раскрывал её, словно цветок, лепесток за лепестком, безошибочно угадывая самые чувствительные точки. Эмилия металась по постели и просила ещё. Она стонала, так громко, так глубоко, её насыщенный, низкий голос огрубел и превратился в шёпот. Она двигала бёдрами навстречу его языку, навстречу его руке, сложенной щепотью, сминала ладонями ткань покрывала, почти рвала её и кричала, кричала…

Её тело мелко затряслось, она приподнялась на постели, выгнулась дугой и снова упала. Александр не вынимал из неё пальцев, с хищным азартом наблюдая, как она испытывает оргазм. На покрывале под ней темнело мокрое пятно – смесь её смазки и его слюны, и Александр не стал больше медлить. Спустив брюки, он вошёл в неё. Он навис над ней на вытянутых руках, наблюдая, как она мечется под ним, как царапает ему руки, как неосознанно пытается выползти из-под него, потому что вторая волна – неизмеримо сильнее – была готова накрыть её с минуты на минуту. Он задвигался в ней – мокрой, узкой, горячей, прижимая её грудью к постели, поддерживая под бёдра, чтобы быть глубже, целуя её раскрытый в беззвучном крике большой рот. Эмилия вцепилась ему в плечи, сжала бёдрами его бока.

– Хочу… целиком… тебя… всего…

Шептала она на каждый толчок, и Александр едва сдерживался, чтобы не спустить прямо сейчас, вперёд неё. Её чулки уже болтались где-то у колен, корсаж не выдержал активных движений – выпустил её крупную крепкую грудь на свободу, и она лежала под ним – неряшливая, мокрая, с растрепавшейся причёской, такая красивая и такая вульгарная, как настоящая шлюха.

Его шлюха.

Больше к ней никто не притронется. Больше никто не станет трахать её в этих умопомрачительных платьях, в этих чулках, больше никто не станет давать ей в рот, только он. Встав над ней на колени, Александр ускорился. Он свёл ей бедра вместе, согнул колени и прижал их к её груди – проникновение стало узким и глубоким. Подушечка пальца нежно легла на клитор, и это завершило дело – Эмилия снова бурно, громко кончила, жадно хватая ртом воздух. Она мелко вздрагивала и всхлипывала к концу, когда волны оргазма стали реже, тише – побеждённая, распластанная, разом ставшая ещё меньше и тоньше. И Александр

отпустил себя…

Он не помнил, кричал ли он или у него просто заложило уши, помнил лишь, как скользко и липко стало у неё внутри. Как дикое, необузданное ощущение заставило его сжать ей бёдра, словно податливую ткань (наверняка ей было больно, чёрт), а после опустошённому и блаженному, упасть на неё, прижать её своим весом к постели – ладонь в ладонь, лоб ко лбу, губы к губам – и закрыть глаза.