— Слышал, — повторяю я. — Тогда начни не с голоса. Начни с того, как тебя к нему привели.

Биндер трёт перебинтованную кисть. Бинт потемнел у основания большого пальца, но кровь уже больше не проступает. Последствия неправильного прыжка с подножки, явно не мой залом его кисти.

Он серьезно смотрит на меня, потом на закрытую дверь, потом снова на меня. Явно что-то прикидывает для себя, решает, стоит ли ему вообще сейчас откровенничать с человеком, которого он сам все же решился убить.

«Поэтому пришло время мне с ним откровенно поговорить. Показать хоть какую-то перспективу в новой жизни, а то все для Биндера выглядит совсем беспросветно сейчас, — сразу доходит до меня. — Мне крайне нужна его откровенность, благо все в уборной случилось только между нами. Тем более та же Хайке все равно промолчала в тот раз, единственный реальный свидетель, значит, может промолчать и сейчас. Особенно, если я ее попрошу ради Клауса».

— Я бы всё рассказал полиции, если бы хотел, — говорю я и подпускаю в свои слова немного убеждения. — У меня даже остался твой пистолет с отпечатками пальцев. Тогда мы бы уже сидели не здесь и от нас с тобой, наших показаний, уже мало что зависело, ведь сговориться у нас бы не получилось. Ты бы шел убийцей, я бы остался пострадавшим. Но пока сами можем решить, что там именно, в уборной при пивной, случилось и кто почему-то выстрелил. Без пистолета не будет никакого дела, никто ни в кого не стрелял, покушения просто не было. Со своей стороны, обещаю тебе, что не дам на тебя показаний. Скажу в крайнем случае — сам баловался и случайно подстрелил себя. Пока мы можем договориться между собой, а ты потом можешь сдаться Штази. Лучше все же сдаться, потому что эти тебя точно не отпустят теперь живым. Да еще полиция тебя уже ищет, если дело до Штази не дошло, так что дальше других вариантов больше нет. Покушение на советского инженера — это уже работа для вашей контрразведки.

Получается настоящая манипуляция с моей стороны и даже откровенный шантаж, но сейчас пока нужно действовать только так.

«Я даю ему простой выбор — или он говорит, или я веду его в полицию. Правда, все равно никуда не поведу, потому что добьюсь правды мытьем или катаньем в любом случае», — понимаю я про себя.

Клаус думает недолго, в его совсем вроде пропащей жизни вдруг появляются какие-то внешне неплохие перспективы. Если я сдержу свое обещание, ему будет гораздо проще оформить явку с повинной. Тогда у него появляются совсем другие варианты в жизни, посидеть придется, конечно, но с его инженерными знаниями он будет нужен везде, даже в том же лагере.

— Тогда я согласен, — быстро отвечает он, не ожидая настолько щедрого подарка от человека, которого шел убивать.

Мы быстро заключаем сделку, я просто киваю головой. Руки не пожимаем, потому что данный жест уже сильно обесценился в нашем личном случае.

— Говори только то, что видел и слышал сам. Не знаешь — не додумывай. Начинай с пистолета и заказа на мою жизнь, — еще раз предупреждаю я его.

— Ты сам всё время додумываешь, — недовольно ворчит Биндер.

Ему явно не нравится воспоминание о потерянном пистолете, когда он не смог решить вопрос при всех имевшихся изначально шансах. Тут я с ним не спорю, ведь Соболев не знал ничего, чтобы хоть как-то помешать Биндеру убить себя. Зато я в его теле смог переиграть хорошо продуманного «Ткача».

«Смог не на все сто процентов, конечно, ведь приобрел отметку на своем плече. Лучше было бы обойтись без нее, но теперь попытка предумышленного убийства уже явно нависает над Биндером. И рана имеется в наличии, и пистолет тоже у меня, правда, еще могут пулю выковырять из стенки уборной. Если она не улетела далеко. Задержать стрелка сразу тоже не удалось, бегает инженер гораздо быстрее меня даже в новом теле, возможностей которого я еще вообще не знал в тот момент. Все-таки из старой, умирающей развалины мгновенно очутиться в молодом теле не самое простое дело, а на постепенное привыкание снова не было ни одной лишней секунды. Потом еще пришлось вытаскивать Биндера из поезда, реально рискуя жизнью и здоровьем. Но по итогу я пока все равно оказываюсь победителем. Ведь снимаю допрос наедине, в тихом месте, что сейчас можно признать максимально возможным результатом», — признаю я про себя и сразу отвечаю:

— Поэтому мне обязательно нужно знать, где именно заканчивается твоя память.

Он хмыкает и берёт ещё одну галету. Есть ему хочется больше, чем спорить со мной.

Записку он нашёл в конце марта, в среду. Обычный тайник находится на кладбище Толькевиц, за низкой каменной оградой, в основании старого водостока. Биндер ходит туда раз в две недели, проходит по аллее походкой человека, навещающего могилу, кладет дешевенькие цветы у чужого памятника, на обратном пути задерживается завязать шнурок около водостока.

В тот раз вместо денег и плёнки лежал сложенный вчетверо листок.

— Бумага какая?

— Обычная.

— Обычной бумаги не бывает. Тонкая, плотная, белая, серая? — задаю я вопросы, потому что хорошо знаю отличия.

Биндер раздражённо вздыхает.

— Белая. Гладкая. Тонкая, как для машинки, но написано от руки.

— Чернила?

— Синие. Буквы печатные. Почерк не Инге и не Аптекаря — их я видел. Но сверху правильно стоял мой проверочный знак.

— Который знаешь только ты и ведущий? — уточняю я.

— Который должны знать только мы, — слишком угрюмо отвечает Клаус, уже хорошо понимая, что все обстоит совсем не так.

Когда вербуют, всегда клятвенно обещают, что будешь иметь дело только с одним привычным куратором. Только, если уже заметно втянулся в деятельность против своей страны и обратно точно не сдашь, не побежишь писать явку с повинной, тогда тебя начинают передавать всем по кругу, кому ты оказываешься нужен.

«Самое обычное дело в работе с информаторами, — знаю я. — Никогда обещания не сдерживаются, если что-то серьезно требуется».

В записке ему велели прийти к девять вечера к южному входу кладбища. Без ответа подтверждения, потому что приказ с правильным знаком означал — никакого выбора больше нет.

Он пришёл раньше, минут десять ходил между остановкой и воротами. Вечер был тёплый, но земля после дневного дождя ещё блестела. У ограды стоял тёмный «Вартбург». Цвет Биндер не запомнил — то ли синий, то ли серый. Номер был не дрезденский. Первые две буквы он удержал до утра, потом забыл, поэтому теперь называет мне три разных варианта.

— Не выбирай тот, который кажется правильнее, — останавливаю я. — Забыл — значит, уже забыл.

— Я и говорю, что забыл, — немного даже обиделся Биндер на мое напоминание.

Переднее боковое стекло было опущено на ширину ладони. Из машины негромким голосом ему приказали сесть назад. Биндер открыл заднюю дверцу и с трудом устроился за пассажирским сиденьем со своими длинными ногами. Человек сидел за рулём, развернувшись вполоборота. Двигатель был заглушён. Клаус запомнил поднятый воротник, край шляпы и тонкие кожаные перчатки на коленях. В салоне не горел свет, на улице совсем стемнело, поэтому видны были только очертания лица и шляпы.

— Он назвал тебя по имени? — стало интересно мне.

— Нет. Сказал: «Господин Ткач, времени очень мало».

— По-немецки? Начал именно с нашей клички? — удивляюсь я.

Хотя, чего удивляться, кураторы Биндера, конечно, знают от него же, под каким псевдонимом проходит он у нас. Но у них есть своя кличка для него, поэтому немного странно, что его назвали именно «Ткачом».

— У них ты проходишь тоже «Ткачом»? — не удержался я от вопроса.

— Тоже, она и им понравилась, — хмыкает Биндер.

Вообще довольно странно, ладно мы привязываем его к фабрике, где он работает, здесь все же наша территория. Но западники не должны настолько откровенно светить своего нового агента. Если только давно не хотели его использовать, как использовали сейчас.

— Как он говорил с тобой? На каком диалекте?

Биндер перестаёт активно жевать.

— По-немецки. Хорошо говорил. Даже слишком хорошо, — замечает он.

— Это как?

— Как вещает диктор на нашем телевидении. Все окончания правильно стоят на своих местах. Так в жизни никто не говорит, кроме иностранца, который боится ошибиться, — здесь Биндер довольно настойчиво высказывает свое мнение, как какой-то специалист по лингвистике.

— Акцент какой? — мне кажется, сейчас я точно узнаю что-то важное.

Он вдруг смотрит на меня со странным вызовом, словно ответ может причинить мне некую боль, а он хочет это видеть.

— Русский.

Я не отвожу глаз, делаю совсем равнодушное лицо. Мне все равно, кто работает против Соболева, он просто враг в любом случае.

— Почему не польский? Не чешский? — задаю понятный вопрос.

— Потому что я восемь лет работаю с вашими инженерами. Один говорит хуже, другой лучше, но согласные у всех одинаково твёрдые. И ещё это ваше «х». Я сразу узнаю такое, — уверенно заявляет Клаус.

Узнаёт ли он действительно или просто достраивает голос после всего случившегося, теперь проверить невозможно. Но в архивном деле источник утечки обозначался словом «изнутри», а неизвестный у кладбища уже знал, когда Соболев останется без прикрытия.

«Русский выговор пока ничего не доказывает. И всё-таки отложить его в сторону я уже не могу», — напоминаю снова себе не спешить с выводами.

— Что именно он приказал?

Биндер начинает перечислять, глядя в пол и явно вспоминая сейчас, но память у него очень хорошая, как я уже знаю:

— Четырнадцатого числа встреча в «Цур Линде» пройдёт как обычно. Соболева нужно в любом случае убрать. Лучше дождаться, пока тот выйдет во двор в туалет. Оружие Биндер должен спрятать сам, не сообщая места никому. После выстрела, если он случится не во дворе, спокойно уйти через зал, не бежать. Если во дворе, то стрелять лучше прямо в туалете. Приготовить простой путь отхода, где нет злых собак, случайных полицейских и лишних свидетелей.

Он перестает говорить, вздыхает, продолжает дальше:

— Если всё пройдёт тихо во дворе, вообще без свидетелей, утром явиться на завод и жить, как живу обычно. Если Соболев останется жив, появится полиция или Биндера кто-нибудь увидит с оружием, тогда перейти на запасной маршрут — камера хранения на Нойштадте, чемодан, поезд в двадцать один тридцать. На станции назначения к нему должны подойти, назвать пароль и дать адрес квартиры.

— Про отсутствие страховки у меня он сказал тогда же? — вот что сейчас очень интересует меня.

— Нет. Тогда сказал, что условия подтвердят перед встречей. В четверг, тринадцатого, в тайнике лежала вторая записка. Одна строка: «14.IV. 17.40–18.00. Страховки нет. Обычный порядок». Сверху тот же проверочный знак, — снова уверенно рассказывает Биндер.

«Дыра» у нас точно уже знала время, когда прикрытия не будет. Это очень сужает круг подозреваемых', — вздыхаю я с облегчением.

— Когда ты её забрал?

— После смены. Около шести часов.

— А пистолет?

— Лежал там же ещё со среды, я его тогда увидел. Сказали ходить к тайнику пока каждый день. В хорошо промасленной бумаге, рядом моток качественной чёрной изоленты, явно не нашей. После записки я зашёл в «Цур Линде», как заходил десятки раз, дождался, когда двор опустеет, примотал свёрток под крышкой бачка. Изолента оказалась очень липкая, приклеила пистолет крепко.

— Такое место тебе указали? — удивляюсь я.

— Нет. Велели выбрать самому и никому не говорить, — повторяет Биндер. — Я и выбрал в туалете, самое удобное, чтобы никто не видел.

Значит, приказ на убийство существовал с конца марта. Точное окно для убийства появилось только накануне. После того, как утвержденный маршрут Соболева, замена одной машины на другую и двадцать минут между выездом и контрольным докладом прошли по служебным столам. Две разные утечки или один человек, получавший сведения по мере готовности.

«Пока — остаются оба варианта», — признаю я.

— Кто положил чемодан? — как я и думал, чемодан собрали без Биндера.

— Ключ от камеры дала Инге в среду. Сказала, что внутри всё нужное. Я не открывал до сегодня.

— Значит, те двое в поезде знали твой аварийный маршрут? — спрашиваю еще раз я.

— Если это были они.

Он ловко возвращает мне мои же слова. Я согласно киваю:

— Если это были они.

— Незнакомец сказал ещё, что канал через Запад слишком медленный, а ждать нельзя, — продолжает Биндер. — И назвал тебя…

Сейчас он сначала медлит, но все же произносит:

— «Unser Ingenieur». Наш инженер, но с определенным сарказмом почему-то сказал.

— Точно «наш»? — переспрашиваю я.

— Точно. Не «русский инженер», не «объект». Я переспросил, потому что не понял. Он ответил: «Вы поняли достаточно».

«Наш инженер?»

Так мог сказать сослуживец Соболева. Так мог сказать немец, работавший с советской группой. Так мог сказать западник, желавший подчеркнуть, что речь идёт о человеке из советской системы. Фраза сужает круг, но не настолько, как хотелось бы.

— Лицо видел? — продолжаю я опрос.

— Нет.

— Рост?

— Он сидел.

— Возраст?

— По голосу… сорок, пятьдесят. Может больше, — сейчас Клаус не так уверен.

— Особые слова? Кашель, привычка, запах?

Биндер прикрывает глаза. Я его не тороплю, пусть хорошенько сосредоточится и вспомнит.

— Табак, — говорит он. — Хороший. Не наши сигареты и не ваши магазинные. Тяжёлый запах, сладковатый. В старых квартирах так пахнет, где мебель тёмная и окна редко открывают.

Да, как курильщик, он сразу почувствовал отличие западного табака от нашего, тут я совсем не удивлен.

Описание получается расплывчатое, но здесь он хотя бы вспоминает, а не строит догадки.

— Курил при тебе?

— Один раз, перед тем, как я вышел. Прикурил от зажигалки. Рукав поднялся, я еще увидел часы.

— На какой руке?

— На левой.

— Ремешок?

— Тёмный. Кожаный, кажется.

— Циферблат?

— Тоже тёмный. Стрелки светились зелёным. И головка большая, ребристая. У ваших военпредов есть похожие. Вроде называются «Командирские»?

Похожие часы носят тысячи советских офицеров и специалистов. Их дарят, достают по знакомству, выменивают. Для опознания — данный факт почти ничто не значит. Но человек в перчатках следил за отпечатками, прятал лицо и не подумал о вещи, которую привык видеть на собственном запястье. Если это вообще были его часы, а не чужая деталь, надетая специально для Клауса.

«Хотя, зачем ему давать Клаусу ложную информацию с часами. Слишком уж продуманно получается и вообще не для чего, — решаю я. — Не могли же они настолько заранее привести через Клауса наших людей к теперь хорошо понятной мысли, что внутри организации есть „дыра“. Клауса никто подобным образом расспрашивать не должен был, вот что заказчик знал тогда с определенной уверенностью».

— Больше ничего приметного не случилось?

— Когда я уже открыл дверцу… Он сказал два слова. Не мне, именно себе и очень тихо. Я сначала решил, что он почему-то выругался, — вспоминает Клаус.

— Повтори.

Биндер старательно сводит губы и произносит:

— «Ну, з бо́гам».

— Ещё раз, — не понимаю сразу я.

Он повторяет. Ударение ставит не туда, последний согласный проглатывает, но теперь фраза мне ясна.

«Ну, с Богом!»

Я знал людей, которые не верили ни в рай, ни в ад, ни в собственную удачу, но перед трудным делом всё равно говорили подобные слова. Привычка явно старше убеждений. Незнакомец мог слышать её от русских, мог выучить нарочно. Только сказал он их тогда, когда, по словам Биндера, уже не должен был оказаться услышан.

— Это ругательство? — спрашивает Клаус.

— Нет. Просто пожелание.

— Хорошее? — наивно спрашивает он.

— Когда посылают убивать — уже не очень, — хмуро отвечаю я.

Он вытирает пальцы от галетных крошек и прячет целую руку под мышку, точно замёрз.

Я повторяю услышанное про себя — русский выговор, «наш инженер», военные часы, два слова на прощание. Четыре признака. Нет, еще пятый есть — качественный западный табак, не говоря про сам то ли серый, то ли синий «Вартбург». Значит, человек в «Вартбурге» тоже явно волновался, поэтому засветил заграничные, а не обычные здешние сигареты, заодно к ним часы на темном ремешке. Ни один признак не даёт фамилии, но вместе со всеми остальными вопросами от круга людей, близких к Соболеву, отмахнуться уже не получается.

— Теперь расскажи про связь, — говорю я. — Не людей. Только порядок.

На такой рассказ уходит гораздо больше времени. Клаус путает плановую встречу с аварийной, перескакивает с газет на телефон, сердится, когда я возвращаю его к одной и той же дате. Я заставляю его закрыть глаза и представить дорогу от заводской проходной до главпочтамта. Только тогда он исправляется.

Основной канал идёт через частные объявления в субботней «Зэксише цайтунг».

«Продаётся аквариум, шестьдесят литров, с рыбками» означает вызов на плановую встречу. «Аквариум без рыбок» — тревогу, не приходить, прекратить связь и ждать.

Ответ сам Биндер подаёт объявлением о фотоувеличителе «Крокус». Слово без добавлений — сообщение принято, «торг уместен» — нужна срочная помощь. Тогда в тот же день в одиннадцать его ждут у газетного киоска на Постплац. У Биндера субботняя газета в левой руке, следует вопрос о свежем номере, от него ответ про вчерашний.

— И сколько раз ты вызывал связного? — становится интересно мне.

— За три года «торг» я подавал трижды. Дважды приходила Инге, один раз — незнакомый мужчина лет тридцати, в очках.

Я запоминаю все его слова об объявлениях и прошу рассказать по связь по телефону.

Экстренный телефон работает по вторникам и пятницам. В девятнадцать десять — крайняя будка у главпочтамта, три длинных гудка, тогда отбой, через несколько минут аппарат звонит сам. Нет ответного звонка до девятнадцати двадцати — уходи и не возвращайся.

— Номер помнишь?

Он называет.

Я заставляю повторить в обратном порядке, потом снова обычно, все совпадает.

— Ты хочешь вызвать их, — говорит Биндер.

Эти слова не звучат вопросом, он хочет знать о моих будущих действиях.

— Я хочу знать, чем вообще располагаю, — говорю я.

— Они поймут. Инге поймёт сразу.

— Возможно.

— Ты её не знаешь, — серьезно говорит Клаус.

— Поэтому рассказывай, — предлагаю я.

Инге работает в отделе перчаток и сумок магазина «Эксквизит» на Прагерштрассе. Светлые волосы, серые глаза, около тридцати лет, довольно красивая, но очень холодная. Покупателя обслуживает долго, не суетится, помнит размеры постоянных клиенток. Для постороннего — просто образцовая продавщица дорогого магазина.

Связь выглядит просто. Биндер приходит ближе к закрытию и просит подобрать перчатки к пальто. Инге выносит две коробки. В одной лежит товар, в другой под папиросной бумагой — инструкция или деньги. Возврат он приносит через неделю: коробка, чек, вежливое недовольство качеством. Всё проходит у прилавка, прямо среди людей, поэтому очень хорошо продумано для срочной связи.

— Она когда-нибудь угрожала тебе прямо? — я чувствую, что к самой красавице Инге у Клауса есть отрицательные эмоции.

— Прямо — нет. Однажды я опоздал на десять минут на встречу. Она как раз заворачивала покупательнице перчатки и спросила, люблю ли я аккуратные свёртки. Я сказал, что да, очень люблю. Она равнодушно улыбнулась: «Тогда не вынуждайте заворачивать вас». И так подчеркнуто аккуратно завязала бантик.

Биндер рассказывает это без прежней театральности. Страшно ему не от самой фразы, страшно стало в основном от того, что Инге произнесла её при покупательнице, никак не изменив голоса.

— В среду она передала ключ от камеры хранения, — продолжает он. — Я спросил, надолго ли всё это. Она сказала: «Потерпите, герр Биндер. После воскресенья всё станет значительно проще».

— Именно «всё»? Не «вам станет проще»? — я только что услышал важные слова, которые много чего могут объяснить.

Он задумывается.

— Всё. Да. «Всё станет значительно проще».

— Каким тоном?

— Обычным. Она в этот момент проверяла строчку на чеке.

Фраза могла означать отъезд Биндера. Могла зачистку нескольких людей из ниточки сразу. В архивной истории воскресный тайник погубил связного и потянул за собой на дно всю сеть на Западе. Теперь эти события впервые для меня складываются в один план.

«Ведь Инге о чем-то подобном уже знала, получается».

Договорить мы не успеваем.

Издалека, со стороны литейного, снова плывёт «Катюша». Второй круг обхода, Опиц идёт своим маршрутом, по его мурлыканью в ночном «Заксенверке» можно сверять часы. Биндер заметно расслабляет напряженные плечи. За одну ночь чужая песня успевает стать для него тем, чем для солдата становится храп соседа по окопу. Тем самым знаком, что мир пока остается на прежнем месте.

Пока старина Опиц поет ее по ночам. Песня вдруг обрывается на полуслове. Не затихает за корпусом, не растворяется, именно обрывается, как обрывается плёнка.

«Выходила на берег Катю…» — и всё.

Я накрываю фонарь ладонью. Биндер открывает рот, я сжимаю его здоровое запястье, он сразу понимает, что шевелиться и говорить пока не надо.

Тишина стоит длинная, рабочая. В такой тишине не отдыхают, в такой тишине только слушают. Потом по двору идут шаги. Совсем не опицевские, те сильно шаркают и никуда не спешат. Эти ставятся с носка, очень ровно, с одинаковыми промежутками. Просто походка человека, который считает собственные шаги и знает, сколько их до угла.

Шаги останавливаются у малой двери.

Ручка подаётся вниз очень мягко, на пробу, без единого звука сверх необходимого. Чтобы не предупредить и не спугнуть. Раз, пауза, длинная, как вдох, второй раз уже до упора. Замок, который Клаус с вечера повернул изнутри, выдерживает все подобные попытки.

Света под дверью тоже нет. Опиц ходит с фонарём и светит себе под ноги. Этот работает в темноте, а в темноте по чужим дворам ходят люди, которым важно не что-то увидеть, главное, чтобы не увидели их.

Теперь шаги уходят вдоль стены. У ворот задерживаются, я скорее чувствую это, чем слышу, потом двор их все-таки отпускает. Незнакомец решил не шуметь, потому что не уверен, что Биндер сейчас здесь. Но он может вернуться, уже более настойчивый.

«Катюша» возвращается минуты через три. С того же места, с того же слова, точно старику вернули отобранную вещь. Голос прежний, домашний. Только я теперь слушаю не мелодию, именно паузы в ней.

— Опиц? — одними губами спрашивает Биндер.

— Нет.

Больше он вопросов не задаёт. Кем был человек, считавший шаги — из тех, кто готовил Клаусу квартиру, из полиции или вовсе по другую сторону всех наших дел, я пока не знаю и гадать вслух не собираюсь. Дальше мы говорим шёпотом, фонарь я больше не открываю целиком.

— С Аптекарем сколько раз встречался лично?

— Два.

Первую встречу Клаус помнит лучше всего, хотя прошло три года.

В шестьдесят девятом его пригласили за город якобы от имени брата. Машина ждала на стоянке у автобана. Внутри сидел немолодой человек, говорил тихо, заставляя Клауса наклоняться к себе. Он разложил на сиденье фотографии: Хорст выходит из мюнхенского дома, Хорст с женщиной у магазина, Хорст садится в автомобиль. Потом спросил, хочет ли Клаус передать брату деньги и письмо.

— Ты согласился?

— А что я должен был сделать? Я почти десять лет его не видел, — недоумевает Клаус.

— Это не ответ, — напоминаю ему я.

Биндер сжимает губы.

— Согласился.

Вторая личная встреча состоялась этой зимой, уже как проверка перед большим заданием. Тот же тихий голос, тот же платок. Аптекарь доставал его, тщательно протирал пальцы и убирал, через несколько минут повторял всё сначала. Его лицо Клаус видел, но сейчас описывает довольно плохо — за пятьдесят, худой или просто узкий в плечах, волосы с проседью, глаза светлые. Никакой хорошей приметы, кроме рук и платка.

— Почему Аптекарь?

— Я сам так его назвал. Из-за рук. И запаха, от него все время пахло мылом или спиртом. Настоящего имени я не слышал.

— Он немец?

— Думаю, да.

— Это ты слышал или решил?

Биндер устало трёт лицо.

— Решил. Говорил, как немец. Без акцента.

Я отмечаю про себя: немец — не факт, а только впечатление Биндера.

— Тот русский у кладбища действовал через Аптекаря?

— Я не знаю. У него был правильный знак. Он сказал, что обычный канал не успевает.

— Аптекаря он упоминал? — вот еще хороший вопрос, на который мне требуется ответ.

Клаус перестаёт тереть лицо.

— Я спросил, почему приказ отдаёт не он. Русский ответил: «Аптекарь обеспечивает связь. Решение не его». Я тогда впервые подумал, что Аптекарь тоже кому-то подчиняется.

«Все-таки в голове у самого Клауса твердо отложилось, что человек в машине именно русский», — понимаю я после его слов.

Это очень важно, как он сам считает и называет того в нашем разговоре.

— Или человек в машине хотел, чтобы ты так подумал? — сомневаюсь я.

— С тобой невозможно рассказать хоть что-нибудь до конца, — недовольно бурчит Клаус.

— Наоборот. Я как раз пытаюсь оставить конец открытым, — объясняю ему я. — Значит, мы не знаем, кто кому у них подчиняется.

— А это важно? — не понимает Биндер.

— Иногда важнее фамилий.

Я прошу его ещё раз вспомнить прямую встречу.

— Зачем человек, имевший газеты, тайники, телефоны и опасную красавицу Инге, сам сел в машину у кладбища?

Биндер пожимает плечами, но все же отвечает:

— Торопился.

— Да. Что ещё?

— Не доверял Аптекарю?

— Возможно.

Теперь Клаус замолкает, придется спросить мне:

— Боялся доверить дело бумаге?

— Откуда мне знать? — удивляется Биндер.

— Неоткуда. Я спрашиваю о том, что думал ты сам, — настаиваю я. — Ты же что-то подумал?

Клаус смотрит на свои сильно грязные ботинки.

— Я подумал потом, уже после встречи, что он хочет лично увидеть, соглашусь ли я. Не по донесению узнать, а сам посмотреть.

Это лучше моих аккуратных схем. Если Биндер угадал, человек приехал не только передать приказ. Он хотел сам посмотреть на исполнителя и решить, выдержит ли тот последние метры до выстрела. Многие не выдерживают, но Биндер все-таки справился с собой и нажал курок.

— Он считал меня мёртвым ещё до выстрела, — вдруг откровенно говорит Биндер.

— Почему?

— Не знаю. Так смотрел… вернее, даже не смотрел на меня. Говорил при мне вещи, которые живому человеку знать обычно не дают.

Интересное предчувствие сработало у Биндера. Значит, он уже тогда понял, что его могут списать совсем.

«Поэтому мне удалось так просто убедить его, чтобы он сбежал со мной», — теперь понимаю я.