Во вторник в девять двенадцать оставленный на хранение на станции велосипед возвращается ко мне казенной бумагой с запросом.

Бумагу приносит Дима, синюю машинописную копию немецкого запроса. Он кладёт её поверх моих расчётов и прижимает край кружкой.

— Твоя епархия, Николаич. «Заксенверк» спрашивает, не брал ли кто-нибудь из наших сотрудников их рабочий велосипед. Нашли в Радеберге, на станции. Немцы уже дважды звонили, словно мы у них новенький паровоз угнали.

Внизу стоит номер рамы. Я помню его не весь, конечно, только последние три цифры, белые, стёртые возле каретки, но этого вполне хватает.

Воскресная приёмщица с хорошим глазом и скучной сменой не подвела Лоренца. Велосипед, который Клаус вытащил из-под брезента, перебрал и отдал мне, как самое естественное средство передвижения ночью, добрался обратно раньше меня. Сначала — в кладовую, потом — в протокол, теперь — на мой стол.

— Кто прислал?

— Заводская администрация. А им транспортная полиция, — Дима отпивает чай и морщится.

Ведь заварку у тёти Зины выдают по норме, кипяток — по совести.

— Просят установить цех и ответственного. В три часа приедет какой-то гауптман из окружного управления. У них, видать, этот велосипед государственную границу нарушил.

В дверях появляется Ковальчук. Он без шинели, с папкой под мышкой и тем выражением лица, с каким люди входят в комнату, уже зная, о чём там говорят.

— Лоренц, — говорит он. — Гауптмана зовут Лоренц.

Дима ставит кружку.

— А он-то здесь при чём?

— При том, что любит чужие велосипеды больше своих. Идите, Дмитрий. Расчёт Соболев вам вернёт до обеда.

Дима понимает, что чай внезапно стал секретным, быстро уносит кружку вместе с собой. Ковальчук дожидается, пока шаги стихнут.

— Вы на нём ехали?

— До Радеберга.

— Почему бросили?

— Плечо. Дальше поездом.

Он снимает очки и протирает их краем галстука. Без очков лицо у него становится старше и беззащитнее, но ненадолго.

— Гурьев вчера велел вам не заниматься с немцами самодеятельностью.

— Я слышал.

— Хорошо слышали?

— Достаточно, чтобы сегодня к Лоренцу не идти. И не поддерживать никаких отношений.

Ковальчук надевает очки и стучит пальцем по запросу.

— В три он будет на заводе с Шульцем и транспортной полицией. Вы едете туда по своему обычному графику, пусковая панель, кабельные вводы, заземление. В проверку велосипеда не лезете. Увидите Лоренца — здороваетесь и проходите мимо. Если он задаст вопрос, отвечаете ровно на вопрос. Понятно?

— Понятно.

— Тогда в три часа посмотрим, насколько все-таки поняли.

Он забирает копию, складывает вдвое и уходит.

На столе остаётся светлый прямоугольник среди чертежей. До визита Лоренца трёх без малого шесть часов.

В инвентарной книге номер приведёт к старому техблоку, а в его карточке будет стоять фамилия ответственного инженера — Клаус Биндер. Дальше Лоренцу останется пройти через двор, дёрнуть ручку, которую Опиц проверяет каждый вечер, и просто войти. Банки, брезент, следы жилья довершат остальное.

Я сам этот конец ему оставил, поэтому понимаю, что надо сейчас делать в первую очередь.

«Выводить Биндера куда-нибудь. Можно бы уже вроде и сдать его Лоренцу, другого пути для меня нет. Но он еще явно не все мне сказал. А своим скажет гораздо больше, они отрежут мне все входы и выходы тогда», — заранее понимаю я.

На завод мы выезжаем в половине десятого. Служебная «Шкода» везёт Диму, два ящика измерительных приборов и меня. Пипер провожает машину взглядом от остановки. На нём то же коричневое пальто, только под ним теперь свитер. Завтракать он, по словам Гурьева, еще не привык, но к погоде все же начинает приспосабливаться.

Дима замечает его в боковое стекло, увидев мой взгляд на остановку.

— Знакомый?

— Курить просил, — отвечаю я.

— И дал?

— Пришлось.

— Добрый ты, Николаич, — смеется Дима.

— Сам удивляюсь, — снова усмехаюсь я.

У проходной «Заксенверка» кипит своя утренняя жизнь. Из трамвая высыпает запоздавшая смена, женщины в синих халатах бегут к воротам, придерживая сетки с эмалированными судками. Зато пожилой токарь на ходу доказывает контролёру, что заводской гудок спешит на две минуты. Заводская проходная всюду одинакова, что в Дрездене, что в Туле. Те же судки, тот же гудок, тот же вечный спор о двух минутах. Разницу я нахожу одну, здесь опоздавшие бегут молча, экономя свое дыхание, а у нас объясняются уже на бегу, потому что объяснение и есть самая уважительная причина для опоздания.

Над административным корпусом натягивают красное полотнище к Первому мая. Ветер раз за разом накрывает им ученика-маляра, снизу советуют уже пятеро, лестницу опять не держит никто.

— Берендт с утра вас караулит, — предупреждает Дима, выгружая приборы. — Злой, как теща.

Сначала приходится действительно работать. Мастер Берендт ждёт меня у новой панели и встречает так, точно неисправность придумал лично я.

— При пуске греется третья шина. Ваши говорят, контакт хороший, — тут же выпаливает он.

— Наши всегда так говорят, пока не возьмёшь ключ, — пожимаю я плечами и снова чувствую боль.

Контакт оказывается не хорошим, а только закрашенным, потому что сборщик прошёлся по меди вместе с корпусом. Молодой электрик бледнеет и начинает объяснять, что красил не он, он только держал банку.

— Значит, банка виновата, — говорит Берендт. — Запишем ей выговор.

Краску счищают, соединение подтягивают, теперь все работает. Я подписываю лист испытаний и шагаю в архив.

В техническом архиве фрау Леман сидит за барьером, окружённая карточными ящиками. На локтях у неё чёрные нарукавники, на цепочке у пояса — ключи, а перед ней лежит разрезанная пополам булочка с мармеладом. Архив она бережёт строже, чем проходная сам завод.

— Рабочий велосипед, рама Т-317, — говорю я. — Утром пришёл запрос.

— Уже нашли.

Она вынимает из-под пресса жёлтую карточку, но в руки не даёт — поворачивает к себе и читает:

— Электротехнический блок номер три. Списан из транспортной группы, оставлен для внутрицеховых поездок. Ответственный — инженер Клаус Биндер.

Фамилию она произносит без всякого интереса. Для неё Биндер пока строка между датой смазки и стоимостью покрышек.

— Карточку заберут?

— Сделают копию. Оригиналы я не отдаю никому. В прошлый раз полиция вернула мне папку с кофейным кругом на обложке, — фрау Леман откусывает булочку и, пережёвывая, добавляет: — Они будут в четырнадцать сорок пять. Герр Блюме просил приготовить ключ от старого блока.

Значит, уже не пять часов. Меньше четырёх.

— Ключ у вас?

— Запасной — у Блюме. Основной числится за Биндером. Сам он с пятницы не выходил. В отдел кадров передали, что заболел, жена подтвердила.

— У него нет жены, — заметно удивлен я.

Фрау Леман поднимает глаза поверх очков.

— Тогда отделу кадров вечером будет интересно, кто звонил за него.

— Когда звонили?

— В субботу утром. Женщина. Назвала цех, должность и табельный номер. Поэтому ей и поверили.

«Значит, чемоданом и поездом дело не ограничивалось. Исчезновение Клауса заранее прикрыли на заводе, причём человек на телефоне знал его служебные данные. Ещё одна чужая рука, до которой мы пока не дотянулись», — понимаю я.

Она убирает карточку под пресс, дальше разговор заканчивается.

К техблоку я иду не сразу. Сперва возвращаюсь к панели, спорю с Берендтом о сечении заземляющей полосы, отправляю Диму за ведомостью и только после второго гудка, когда цеха выпускают людей на обед, сворачиваю к ветке.

Заводской двор меняется. Тележки с термосами катят к столовой, у стены литейки рабочие едят прямо на солнце, подложив под себя газеты. Один черпает картофельный суп из эмалированного судка, другой режет хлеб и лук перочинным ножом, спорят они о вчерашнем футболе так, словно обед у них одинаковый. Две девушки делят яблоко, а ученик-маляр наконец слезает с лестницы весь красный от полотнища и очень важный, точно лично украсил республику. Маневровый паровоз толкает к складам три платформы. Между колёсами и кирпичными корпусами проходит короткая дрожь.

Опиц днём сидит у ворот ремонтного двора и чистит картошку в жестяную миску. Увидев меня, поднимает нож.

— В старый блок?

— Проверить ввод.

— Там пять лет нечего проверять.

— Поэтому и послали инженера.

Опиц думает и соглашается, мои слова полностью объясняют устройство этого странного мира.

— После обеда полиция придёт, — сообщает он. — Из-за велосипеда. Я им сказал, если найдут мой, пусть тоже вернут. У меня в сорок пятом русский ефрейтор забрал.

— Может ещё едет куда-то.

— Тогда втулки пора смазать.

Он снова занимается картошкой, старательно вырезая глазки.

Я огибаю склад, дожидаюсь, пока платформа закроет меня от двора, стучу в малую дверь, два коротких, пауза, один.

Клаус отпирает почти сразу, явно стоял у двери и смотрел в щель.

Дневной свет проникает через верхние окна и делает его убежище беднее, чем ночью. Видны пыль на банках, потёки на кирпиче, серый брезент, смятая постель. За три дня заключения Биндер оброс тёмной щетиной и научился двигаться совсем бесшумно. На ящике перед ним лежит разобранный выключатель, рядом — винты, выстроенные по размеру.

— Ты пришёл днём, — говорит он.

— Велосипед тоже пришел утром, — вздохнув, отвечаю я.

Он меня не понимает, поэтому я называю номер рамы велосипеда.

Клаус медленно садится на ящик.

— Я думал, его списали, — обескураженно говорит он.

— Его списали с транспорта, не из самой бухгалтерии. Карточка лежит у фрау Леман. Против номера — твоё имя. Поэтому без четверти три сюда войдёт Лоренц. Гауптман МГБ.

Биндер смотрит на дверь, потом на свой фибровый чемоданчик. Страх возвращается не сразу, сперва он всё рассчитывает, инженер до конца, только тогда лицо становится серым.

— Куда? — спрашивает он меня о новом месте. — Или пора сдаваться?

Сдаваться ему еще рано, пока мне он нужен не выпотрошенный Штази, которым расскажет гораздо больше, чем мне. Поэтому придется придумать новое место для укрытия и помочь ему туда перебраться. Пока он не перегорел совсем настолько, что уже будет рад сдаться первому попавшемуся полицейскому.

— Ты говорил о кабельной камере в Йоханнштадте. Под новой прачечной, — напоминаю я ему.

— Я только упомянул её, — сомневается Биндер.

— Теперь вспоминай подробно.

Он проводит ладонью по щетине.

— Девятый строительный квартал, ближе к набережной. «Заксенверк» ставил там распределительный шкаф. Дом готов, прачечная нет, не пришли давно заказанные двигатели из Лейпцига, поэтому ввод не приняли. Под ней сухая камера, два кабельных выхода и служебный люк со двора. Ключ трёхгранный, обычный. У меня такой есть, конечно.

— Обход?

— Один сторож на весь участок. Но с собакой. После шести ходит вдоль штабелей, потом греется в будке.

— Вода?

— Колонка у третьего блока.

— Люди?

— Монтажники днём. Ночью — никого.

Место явно хуже техблока, рядом строители, сторож, жильцы. И лучше в другом, с Биндером его не связывает ни одна карточка, а я во второй половине дня как раз еду принимать там кабельные вводы.

— Выйдешь в тринадцать пятьдесят через дыру у ветки, за штабелем шпал. Роба, вот эта, с собой инструментальная сумка, — я кладу на ящик припасенные робу и сумку.

— Сначала выходишь вдоль железной дороги, потом трамваем от Штрелена. В шестнадцать десять встречаемся у закрытого киоска напротив стройки. Увидишь меня с кем-нибудь — просто проходишь мимо.

— А если тебя не будет? — возникает правильный вопрос у Клауса.

— Ждёшь десять минут и идёшь в камеру один.

Он кивает и тянется к чемоданчику.

— Его оставь. Он привлекает внимание, особенно когда ты в рабочей робе, — напоминаю я.

— Там нужные бумаги и еще много чего, — возражает Биндер.

— Бумаги — в сумку и все важное тоже. Чемодан знают люди с поезда. Если понесёшь его через город, можно сразу надеть табличку с фамилией.

Биндер опускается на колени, открывает замки. В чемодане оказывается меньше жизни, чем полагается человеку его лет: две рубашки, бритва, пачка документов, носки, завёрнутые вокруг стеклянной банки. Пока он перекладывает вещи, из бумажника выпадает фотография в картонной рамке. На снимке стоят двое мужчин, женщина и две девочки в одинаковых белых гольфах. Клаус задерживает фотографию в руке.

— Брат?

— Вернер. Это Эльза, его жена. Девочки — Габи и маленькая Рут, — рассказывает он мне о том, что важно для него.

Он убирает снимок во внутренний карман, документы перекладывает в холщовую сумку. Рубашки, бритва и остатки еды помещаются между инструментами.

— Повязку сними. Сверху надень рабочую перчатку. Хромать не вздумай, — говорю ему я короткими фразами.

— Я не хромаю.

— Сегодня никто не хромает, не оглядывается и не торопится, — еще раз объясняю я.

Он смотрит на приготовленную синюю робу.

— Ты говоришь так, словно это просто, — спорит он.

— Если бы было просто, я бы не пришёл.

Мы замолкаем. За стеной паровоз снова берёт сцепку, удар проходит по рельсам и отзывается в полу. Клаус застёгивает робу, натягивает кепку. С щетиной, в очках без одной дужки и с сумкой он становится похож на любого заводского электрика, задержавшегося с обеда. Только глаза остаются слишком внимательными ко всему вокруг.

У двери он останавливает меня.

— Завтра встреча в парке.

— Не будет парка, — отказываю я ему.

— Они подали вызов. Если я не приду…

— Сначала доживи до вечера. Потом решим, что отвечать.

Я выхожу. Клаус запирает за мной дверь своим ключом.

До тринадцати пятидесяти я стою у панели вместе с Берендтом и смотрю на приборы. Дима переписывает показания, высунув кончик языка. В открытом окне виден кусок ветки и верх штабеля шпал.

В тринадцать пятьдесят два маневровый тянет пустые платформы. За ними, между рельсами, на секунду показывается рабочий в синей робе с холщовой сумкой. Он идёт к дальнему складу, не быстро и не медленно. У штабеля исчезает, никто не кричит ему вслед.

— Триста восемьдесят, — говорит Дима.

— Пиши.

В четырнадцать сорок к административному корпусу подъезжает чёрная «ЭМВ». Первым выходит Шульц, с папкой, в штатском плаще, который по-прежнему широк ему в плечах. Лоренц задерживается у машины и оглядывает двор. От панели до него метров сто, он видит меня.

Я сразу здороваюсь издали поднятием руки.

Лоренц приподнимает два пальца к полям шляпы. Не выказывает ни удивления, ни вопроса. Он просто отмечает — Соболев уже здесь.

Через пять минут наш грузовичок выезжает в Йоханнштадт. В кузове лежат кабельные муфты, катушка провода и Дима, которому поручили не дать приборам разбиться. Я сижу в кабине рядом с Берендтом. У ворот навстречу идёт Блюме со связкой ключей, за ним — Шульц и Лоренц. Опиц семенит последним, на ходу объясняя что-то про русского ефрейтора и втулки.

Лоренц провожает грузовик глазами, до старого техблока ему остаётся три минуты.

Йоханнштадт строится с торопливостью города, решившего за одно лето наверстать годы, проведённые кирпичной пустыней. Над кварталами ходят стрелы кранов, панели стоят рядами, как страницы ещё не собранной книги. Между новыми домами торчат старые стены — с обоями на высоте третьего этажа и печными трубами, выходящими в небо. Такие же панели этой самой весной поднимаются у нас в Чертанове.

Через полвека эти дома назовут безликими, но так скажут люди, никогда не жившие вдевятером при одной кухне и не видевшие чужих обоев на уцелевшей стене вместо своего дома. В заселённом блоке женщины вывешивают бельё на балконах без перил, внизу дети катают по доске подшипник и уверяют друг друга, что это настоящий поезд.

В подвале пятого дома кабель заведён правильно, а вот фазировка перепутана. Мы с Берендтом находим ошибку, Дима трижды сбегает за нужным ключом и всякий раз приносит не тот. К четырём всё исправлено.

— Завтра дадим напряжение, — говорит Берендт.

— Сначала измерю землю, — отвечаю я.

— Мы уже измеряли, — спорит он.

— Поэтому я измерю ещё раз. Отсюда пойду в пансион, устал сегодня.

Он пожимает плечами. Спорить с советским инженером о повторном измерении дольше, чем позволить ему остаться. Берендт забирает Диму и уезжает, грузовичок подпрыгивает на выбоине, из кузова доносится звон, Дима высовывается проверить приборы.

Я спускаюсь в подвал, действительно измеряю сопротивление, записываю цифру и выхожу с другого конца дома.

Клаус ждёт за закрытым киоском. Робу он застегнул до горла, кепку надвинул низко. Холщовая сумка стоит между ног. Рядом мальчик лет семи продаёт с ящика обломки кирпича, выдавая красные за говядину, а белые — за масло. Биндер уже купил у него полкирпича и держит в ладони.

— Ты опоздал на четыре минуты, — говорит он.

— Поставщик масла задержал.

Мальчик протягивает ко мне руку.

— Два пфеннига.

— За что?

— Вы вместе. Значит, едите вместе.

Я плачу, не споря, Биндер кладёт кирпич обратно на ящик.

— Не понравилось?

— Доктор запретил жирное.

Мальчик принимает возврат без обиды и зовёт следующего прохожего.

До камеры остаётся три квартал, вскоре мы проходим один.

У почтового отделения Клаус останавливается.

— Мне надо позвонить, — сейчас он становится настойчив.

— Нет, — отказываю я.

— Брату.

— Тем более.

— Его жена одна с детьми. Если они искали меня на заводе, к ней тоже придут, — пытается разжалобить меня.

— Уже пришли, скорее всего. Поэтому её телефон могут слушать, — отвечаю сразу же.

— Я скажу одну фразу.

— Твой голос и будет той самой фразой, — сразу же говорю я. — Больше им ничего не надо.

Он поднимает на меня глаза. За последние дни постоянный страх многое из него вынул — суетливость, угодливость, привычку объясняться. Осталось упрямство, которого раньше я не замечал.

— Тогда дальше я не пойду.

— Клаус…

— Ты вынес меня из поезда, запер в складе, теперь переносишь в другой ящик. Я всё понимаю. Но Эльза не знает, жив я или лежу в Эльбе. Вернер уехал в Карл-Маркс-Штадт, она с девочками одна. Только одну фразу.

Я соглашаюсь, понимая, что делаю хуже. Но упрямство Биндера не пройдет просто так. Если я не дам ему позвонить сейчас, он выберется один из подвала и много до чего договорится точно уже сам.

Немного думаю и решаю все же рискнуть. Время что-то сильно запрещать тому же Биндеру для меня явно проходит.

«Пусть даст весточку всему миру при мне, я не дам затянуться разговору», — решаю я и мы идем на почту.

У окошка выдают посылки. Женщина перевязывает бечёвкой картонную коробку с тортом, старик заполняет денежный перевод, прижав бланк к стене, а две школьницы покупают одну марку и никак не могут решить, кто её будет лизать. В телефонной кабине говорит полная дама в шляпке, судя по тону, от её разговора зависит судьба воскресного гуся. Пахнет сургучом, мокрой бечёвкой и чернилами, почта единственная из всех контор пахнет одинаково при любом строе и в любом веке.

— Одна фраза, — говорю я. — Без имени, без места, без вопросов. Скажешь, что ремонт затянулся и письмо будет позже. Потом кладёшь трубку.

Клаус кивает.

Дама освобождает кабину, оставив после себя запах пудры и горячего провода. Биндер набирает номер, я стою рядом, заслоняя стекло спиной. В трубке щёлкает, долго гудит, но отвечают быстро.

— Да? — произносит детский голос.

Клаус закрывает глаза.

— Габи…

— Дядя Клаус! Мама, это дядя Клаус!

Он не назвал себя, даже не успел.

В трубке гремят шаги, девочка что-то кричит вдали. Потом женщина срывает трубку.

— Клаус? Господи, Клаус, где ты? Здесь были двое, они сказали, что на заводе авария, что ты…

— Эльза, я жив. Слушай меня. Вернеру скажи…

Я быстро нажимаю на рычаг.

Связь обрывается. Клаус ещё секунду держит трубку у уха, слушая пустоту, потом медленно вешает.

Женщина с коробкой уже ждёт снаружи и смотрит на нас неодобрительно, её торт опаздывает из-за чужой семейной драмы.

Мы выходим на улицу.

— Она сама назвала меня, — говорит Биндер.

— Потому что узнала голос. Именно об этом я говорил.

— Они сказали ей про аварию.

— А теперь знают, что аварии не было.

— Зато она знает, что я жив.

Я хочу ответить и не нахожу слов, которые не звучали бы как приказ вещи оставаться на месте.

— Вы бы не позвонили? — спрашивает он.

Я вспоминаю свою старую кухню, телефон в четырёх метрах и людей, которым давно уже некому было звонить.

— Не знаю.

Мой ответ удивляет его больше, чем возможный выговор.

Мы доходим до перекрёстка. Клаус всё ещё идёт рядом, но теперь между нами лежит его голос, оставшийся в чужой трубке.

— Есть ответное объявление, — вдруг говорит он.

— Какое ещё объявление? — не сразу понимаю я, занятый своими мыслями.

— К аквариуму. Резервный порядок. Если вызов получен, но встреча засвечена, связник подаёт ответ: «Куплю аквариум на шестьдесят литров. Только без рыбок. Стекло целое». Это значит — жив, материал при мне, к месту не подходить, повторить вызов через неделю.

Я останавливаюсь.

«Вот и пошла дополнительная информация. Сколько еще ее осталось у Биндера, даже не представляю».

— В субботу ты об этом не сказал.

— В субботу ты решил, что покойник будет молчать. Я думаю, так лучше получится.

— Так и было лучше.

— До телефона было.

Он говорит все такое без оправдания, очень сухо, по существу.

На часах у булочной двадцать пять минут шестого. Приём объявлений в районной конторе «Зэксише цайтунг» заканчивается в шесть. Я уже изучил работу по приему объявлений от населения. До неё — четыре остановки трамваем.

— Идём, — говорю я.

Трамвай приходит набитый. Рабочие возвращаются со смены, у дверей стоят две корзины с рассадой, над головами едет свёрнутый ковёр, который при каждом торможении бьёт хозяина по затылку. Мы входим в разные двери. Клаус встаёт у задней площадки, я возле кондуктора. В оконном отражении он сейчас просто усталый электрик. На Альбертплац в вагон поднимается народный полицейский, Клаус даже не поворачивает головы, только сильнее сжимает поручень рабочей перчаткой.

Полицейский выходит через две остановки, унося под мышкой букет нарциссов.

В контору газеты мы успеваем без двенадцати шесть. Перед окошком остаются трое, вдова подаёт объявление о смерти мужа, молодой мужчина продаёт детскую коляску, потому что близнецы из неё выросли, а пожилой господин требует напечатать, что пропал зелёный попугай, говорящий по-чешски. Приёмщица в сером жакете считает слова синим карандашом и никому не позволяет сделать горе длиннее установленной строки.

— «Безвременно ушёл» — два слова, — объясняет она вдове. — «Слишком рано покинул нас» — четыре. Смысл тот же, но цена разная.

Вдова думает и оставляет четыре.

Клаус ждёт у стенда с тиражами, отвернувшись. Я заполняю бланк по-немецки:

«Куплю аквариум на шестьдесят литров. Только без рыбок. Стекло целое».

Приёмщица читает, недоуменно поднимает брови.

— Если стекло целое, почему без рыбок?

— Аллергия, — решаю объяснить ей подобную странность.

— На рыбок? — поражается она моему объяснению.

— У жены, не у меня.

— Тогда не покупайте аквариум.

— Это подарок, — объясняю я.

Она смотрит на меня с жалостью к неизвестной женщине, которой предстоит такой подарок, пересчитывает слова и называет сумму.

Я лезу во внутренний карман пиджака за мелочью и вместе с монетами вытаскиваю сложенный билет. «Кармен», пятница, девятнадцать часов, партер, двенадцатый ряд. Билет цел, контроль не оторван. Соболев собирался в театр в тот вечер, когда его тело вдруг понадобилось мне. Купил место заранее, положил билет в карман и просто не дошёл.

— Следующий, — говорит приёмщица.

Я убираю билет и отсчитываю деньги.

— В утренний выпуск попадёт?

— Если наборщик не сбежит в роддом. Жена сегодня звонила уже три раза.

Она ставит штамп на квитанции.

За стеклянной перегородкой звякает телефон. Девушка в зелёном переднике принимает от курьера пачку рукописей, из глубины здания доносится тяжёлый частый стук машин. Газета собирает воедино завтрашний день из партийных речей, футбольного счёта, потерянного попугая и нашего аквариума.

На улице Клаус читает квитанцию.

— Теперь они не придут к скамейке.

— Если прочтут.

— Прочтут. После звонка они всё равно знают, что я жив, — все уже понимает он.

Телефонные провода уходят вдоль улицы. Теперь поздно гадать, остался ли его голос у Эльзы в кухне или уже попал в комнату с аппаратом и блокнотом.

К стройке возвращаемся в сумерках. Краны застыли над домами. В одном окне женщина ставит банки с рассадой, этажом выше мужчина в майке прибивает карниз и ругается через каждый третий удар. Из форточки передают танцевальную музыку, на пустыре мальчишки доигрывают матч деревянным мячом. Ворота стоят между двумя кучами кирпича.

Сторож появляется у штабеля панелей ровно в семь. Высокий, в форменной куртке, он ведёт на коротком поводке немецкую овчарку. Собака молодая и идёт серьёзно, пока один из футболистов не бросает ей мяч. Она ловит его на лету и тут же забывает о службе.

— Лотта! — прикрикивает сторож. — Отдай! Ты здесь не нападающая.

Лотта нехотя выпускает мяч, мальчишки смеются. Сторож возвращает его ногой и ведёт собаку вдоль забора.

— Это она, — шепчет Клаус. — В темноте видит лучше хозяина.

Мы дожидаемся, пока поводок и шаги скроются за блоком. Служебный люк находится за кучей песка, почти вровень с землёй. Трёхгранный ключ Биндера поворачивается с первого раза и люк поднимается перед нами.

Внизу пахнет новым бетоном и кабельной мастикой. Вдоль стен идут пустые скобы, из пола выходят два кабеля с запаянными концами. Света нет, зато вентиляция сообщается с подвалом прачечной, а в дальней стене чернеет проход в коллектор. По нему можно уйти до соседнего дома, но дальше стоит кирпичная заглушка.

— Неделя, — говорю я, потому что надо что-то сказать. — Не больше.

Клаус ставит сумку и садится на бухту провода.

— В техблоке тоже говорили сутки.

— Значит, не верь срокам.

Я показываю, как закрывать люк изнутри, куда убрать еду, когда идти к колонке. Завтрашнюю скамейку запрещаю дважды. Но он слушает уже не так, как в поезде, теперь у него есть собственные решения и мнения.

— В четверг у Маргариты скат, — говорю я. — Будет Генрих Оттович Вайс, пожилой, тихий, друг дома. Вытирает пальцы платком, носит «Командирские часы». Общее сразу от Аптекаря и того русского из Вартбурга. В воскресенье он за вечер не задал ни одного вопроса., но узнал все. Вера считает, такие приходят не за выигрышем. Ты о нём слышал?

Биндер поднимает голову.

— Не видел. Один раз слышал.

— По телефону?

— У Инге. Он говорил негромко, она отвечала «да, господин доктор». После разговора вымыла пепельницу, хотя он её не видел. Инге никого не боится, а его боится.

«Вот еще новая информация, Инге где-то разговаривала при Биндере и даже назвала ему Вайса. Раньше он ничего подобного не говорил! И даже про настолько близкие отношения не заикался ни разу. Как бы она тоже не участвовала в его вербовке, хотя бы, как медовая ловушка», — ставлю я еще один плюсик на то, чтобы обязательно сохранить за собой информатора.

— Голос тот же, что у кладбища?

— По телефону все голоса немного мёртвые, — Клаус задумывается. — Не поручусь. Но в конце он сказал Инге: «Вы поняли достаточно». Точно так же, как тот человек мне в машине.

Одной фразы для опознания мало. Но для совпадения — уже достаточно.

— Не играй с ним! — вдруг говорит Клаус.

— Почему?

— Она сказала, он любит скат, потому что там достаточно тридцати двух карт, чтобы человек показал всё, что прячет, — Клаус замолкает. — Не садись с ним играть.

— Ещё не решил, — отвечаю я.

— Решил. Иначе не спрашивал бы.

В этот раз он полностью прав.

Снаружи цокают когти, собака Лотта идёт вдоль стены, мы гасим фонарь.

Собака останавливается у вентиляционной решётки, раздаётся короткое втягивание воздуха, потом тихое ворчание. Клаус замирает рядом, в темноте я нахожу его плечо и сжимаю.

— Лотта, дальше, — зовёт сторож. — Там крысы.

Поводок натягивается, собака явно не хочет уходить. Сторож свистит, шаги двигаются дальше, цокот становится тише.

Мы ждём ещё минуту.

— Хорошее место, — с иронией и явным упреком говорит Клаус.

— Других пока нет, — отвечаю я.

Перед уходом я оставляю ему фонарик и половину денег. У люка он спрашивает:

— Звонок был ошибкой?

— Да.

— Ты всё равно помог подать объявление.

— Ошибку нельзя отменить. Можно только решить, куда она приведет дальше, — объясняю снова я.

Он кивает, даже не соглашаясь, просто принимая к сведению.

Я выхожу после восьми, когда сторож запирается в будке и включает радио. Лотта лежит у порога, положив морду на лапы. Она поднимает уши, но ветер идёт от неё к реке, я пересекаю двор за спиной у крана.

У пансиона, под фонарём напротив, стоит человек в коричневом пальто и разглядывает тёмную витрину. Я киваю ему по привычке, за два дня Пипер сделался частью моей улицы, как почтовый ящик или молочные ящики у подъезда. Он не отвечает, я решаю, что в такую погоду вежливость стоит тепла, и быстро вхожу в дом.

Дома под дверью лежит записка дежурного: «Срочно позвонить тов. Ковальчуку. До 23.00».

Он отвечает после первого гудка.

— Где вы? — слышу я нетерпеливый голос.

— Дома.

— Теперь — да. Лоренц провёл на «Заксенверке» два часа. В старом техблоке кто-то жил. Ушёл сегодня, вероятно после полудня. Оставил пустой чемодан, банки, брезент и разобранный выключатель. На карточке велосипеда — Биндер. Знакомая фамилия?

— Заводской инженер.

— Это написано в карточке. Я спросил, знакомая ли.

Я молчу.

В трубке шуршит бумага. Где-то возле Ковальчука открывают дверь, спрашивают про машину, он прикрывает микрофон, отвечает, снова возвращается.

— Лоренц видел, как вы уезжали с завода, — говорит он. — Я подтвердил, что вы работали в Йоханнштадте. Пока это правда. Завтра в восемь будете у меня. И, Соболев…

— Да?

— Если этот человек у вас, одному вам его не удержать.

— Спокойной ночи, Василий Тимофеевич.

— Ночь уже не будет спокойной, — обреченно говорит он.

Ковальчук кладёт трубку.

Я достаю из кармана две бумажки. Театральный билет Соболева датирован прошлой пятницей. Квитанция за объявление — сегодняшним вторником. Билет я убираю обратно в бумажник, квитанцию сжигаю над раковиной и растираю пепел под водой.

За стеной сосед ловит на радиоле Прагу, музыка то возникает, то уходит в треск. Трамвай на ночном маршруте звонит у перекрёстка. Город укладывается спать, не зная ни о Биндере под недостроенной прачечной, ни о Лоренце в пустом техблоке.

А в типографии уже набирают утреннюю полосу. К рассвету по городу разъедутся тысячи одинаковых газет, в каждой между коляской для близнецов и зелёным попугаем будет стоять одна короткая строка:

«Куплю аквариум на шестьдесят литров. Только без рыбок. Стекло целое».

Покойник наконец-то заговорил. Теперь остаётся понять, кто услышит его первым.

* * *

Уважаемые читатели, первая часть книги «Назад в ГДР» закончена. Теперь две-три недели на следующую часть и еще нужно закончить 26 книгу Слесаря.

Есть книга понравилась — будьте добры, поставьте лайк или напишите коммент.

С уважением, Иннокентий Белов.