Через развилку ветвей видны решётка, межевой столбик и пятнадцать метров подхода сверху. Из-за стога не видно нижней лестницы и куска тропы за ней, там получается небольшая слепая зона. Пока она ничего мне не даёт, кроме отметки в памяти.

Я отползаю назад к канаве, выхожу к промоине и поднимаюсь на дамбу дальше по течению. На брюках теперь темнеют пятна, правая ладонь в грязи. У воды на меня лает собака. Я делаю вид, что ищу уроненную вещь, прохожу ещё метров сто и на третьем проходе нахожу второе укрытие.

Оно сделано основательнее: лапник на кривом настиле, пригнутые ветви, узкий вход с луга. С дамбы его почти не видно. Я обхожу по краю воды, пригибаясь за кустами, минут десять трачу на то, чтобы не войти прямо в чужой сектор обзора.

Под лапником лежат дощатый ящик, рогатка без резинки, ржавая консервная банка с гвоздями и журнал «Мозаик», зачитанный до мягкости по сгибу. С него мне те самые Дигедаги улыбаются с обложки. На доске огрызком карандаша коряво написано: «Посторонним вход запрещён».

Я сажусь на край настила и сижу минуту, держась за ноющее плечо. Мне очень жарко, хотя по лугу тянет холодом. Тихо смеюсь, ведь мальчишки обошли меня метров на двести. Журнал кладу точно, как он был, собираю с пиджака прилипшую хвою, тщательно чищу подсохшие брюки и выбираюсь наружу.

Ложная тревога ничего не меняет в первой находке, но дальше я осторожнее с выводами. Третий проход довожу до конца, больше ничего не нахожу, к самому водоспуску не подхожу. На сырой земле и так остаётся больше моих следов, чем хотелось бы.

К лодочным мосткам я выхожу с речной стороны. Рыбак сидит на перевёрнутой плоскодонке. Рядом стоит термос, на коленях у старика лежит газета. Мальчик лет восьми сидит на корточках у ведра и проверяет его содержимое так часто, словно рыба может появиться там только от его нетерпения.

— Если ты ещё раз туда заглянешь, там останется только дыра, — созвучно моим мыслям говорит старик.

— Она и сейчас почти дыра, — отвечает мальчик.

В ведре плещется вода и лежит одна маленькая плотва.

— Добрый день, — говорю я. — Похоже, река сегодня вообще не в настроении.

— После обеда она всегда не в настроении, — говорит рыбак. — Мы с полпятого. К семи взяли двух, потом она закончилась.

— А эту? — я показываю на ведро.

— Это Йорг поймал сачком у берега. Поэтому не считается.

— Считается еще как, — возражает Йорг. — Она же настоящая рыба.

Старик смотрит на мои испачканные брюки.

— А вы не рыбу искали.

— Глину. Я инженер. Пришёл посмотреть, как держит откос после дождя, зато узнал больше, чем хотел.

Йорг оглядывает меня с новым интересом. Взрослый человек, добровольно измазавшийся в грязи, в его глазах сразу поднимается на несколько ступеней по сравнению с остальными скучными взрослыми.

— А там глина какая? — спрашивает он.

— Сырая, — улыбаюсь я. — Как видишь!

— Я же говорил, — объясняет Йорг деду. — Ночью был дождь.

Дед смотрит на него серьёзно и кивает.

— Завтра опять с полпятого? — спрашиваю я со смыслом для себя.

— Если этот господин проснётся. — Рыбак кивает на внука. — Он настоящего угря хочет поймать. Говорит, сегодня мы слишком поздно пришли.

— Мы в четыре двадцать пришли, — упрямо говорит Йорг. — Но завтра надо в четыре.

— В четыре даже цапля на рыбалку не встаёт, — спорит с ним дед.

— Цапля тут ночует! — не уступает Йорг.

Они спорят о цапле. Из спора выясняется, что на рассвете у мостков обычно бывают они двое, цапля и иногда худой человек по имени Хайнц, который ставит свои удочки немного ниже по течению. В пять проходит молочный грузовичок по верхней дороге, но к реке не сворачивает. К половине шестого начинают появляться велосипедисты, кто едет на раннюю работу.

С мостков видны гребень дамбы, лестница и верхняя часть водоспуска. Ивняк закрывает от рыбаков нижнюю позицию, но всякого, кто вышел бы наверх, дед с внуком увидели бы сразу. Завтра они становятся не лишним фоном в бинокле, а двумя свидетелями, один из которых прекрасно запоминает грязных инженеров.

Я отдаю Йоргу оставшиеся вафли. Он принимает их после короткого взгляда на деда. Рыбак разрешает взять одну, потом сам берёт вторую. После этого мы прощаемся, Йорг уже хрустит и смотрит в ведро, не появилась ли там вторая рыба.

Я возвращаюсь на дамбу дальше от водоспуска и иду к парку. Собранного хватает, чтобы отказаться от трёх простых решений.

Искать безымянного связного далеко от дамбы негде и некого. Я не знаю ни фамилии, ни лица, ни даже того, с какого берега он придёт. Останавливать на предрассветной дороге каждого немолодого мужчину и спрашивать, не служит ли он в группе Хофмана, может только сумасшедший. Самого Хофмана ещё можно попытаться найти в Радеберге — имя и город сохранились в деле, но тогда предупреждение, переданное начальнику группы, может не успеть к человеку у воды.

Снять закладку означает показаться в центре сектора. Даже если мне удастся найти тайник незаметно, пустая ячейка не предупредит связного. Он может решить, что закладку уже забрали, задержаться и тогда дождаться тех, кто лежит в ивняке.

Остаётся только заметное предупреждение. У каждой серьёзной линии есть свой знак отбоя. У Соболева он тоже был, наверняка, но ни блокнот, ни дело его не сохранили. Можно надеяться на другое, человек, который много лет ходит к тайникам, следит не только за меткой. Он смотрит, не трогали ли камень, не обломаны ли ветви, не появилась ли свежая земля там, где её вчера не было.

Это получается никакой не код. Скорее, только попытка вызвать чужое недоверие.

Пунктир на полицейской схеме начинался у нижней лестницы. Значит, в тот раз безымянный связной, скорее всего, прошёл по ней. За прошлогодним стогом лестницы не видно из найденной лёжки. Если до рассвета сдвинуть одну из плит на нижней ступени, выворотить из щели свежую глину и оставить на камне грязный отпечаток ботинка, то опытный связной может насторожиться ещё до того, как выйдет в сектор наблюдения.

«Может и не насторожиться. Может прийти иной дорогой. Может увидеть грязь, решить, что плиту сдвинула вода, и пойти дальше. Метка даёт шанс, не больше», — признаю я.

Только другого выхода пока нет.

Я прикидываю время. К четырём утра нужно вернуться на дамбу, успеть до рыбаков, сделать метку и уйти по канаве. Если наблюдатели придут к рассвету, я опережу их. Если они сядут с ночи, план кончится до начала. Какой из двух вариантов выберут люди в засаде, я пока не знаю.

До парка остаётся минут двадцать хода. Солнце спускается за склоны, тени от ив ложатся поперёк грунтовки. По реке тянет холодом, поэтому мое плечо начинает ныть ровно, без толчков. Теперь мне приходится следить, чтобы левая рука не прижималась к груди.

«Воспаление усиливается», — понимаю я, но пока не могу свернуть в сторону со своего пути.

Сзади слышится мотор легковой машины.

Я не оборачиваюсь. Схожу с гребня на луговую тропу, спускаюсь на несколько шагов и присаживаюсь перевязать шнурок. Из-за ивняка меня не видно с дороги. Сам я вижу её кусками между ветвями.

Серый «Вартбург» проходит медленно, не поднимая пыли, потом сворачивает к съезду с двумя колеями. Машина встаёт на свежей колее почти точно.

Мотор замолкает. Первым выходит мужчина лет сорока, коротко остриженный, с простым лицом, на котором не задерживается взгляд. Его я видел у буфета на Нойштадте, потом в хвосте ночного поезда. Вторым появляется человек в коричневом плаще. Журнала при нём теперь нет.

«Хорошо, что им лень шагать пешком и натружать лишнего свои ноги. Вот так красиво и очень вовремя появились прямо под мой взгляд. Западники приехали брать связного Соболева, про которого мне пока ничего не известно», — в том, кто они такие, я теперь хорошо уверен.

Они не расходятся сразу по местам. Коротко стоят у машины, глядя в разные стороны. Простолицый поворачивается к дороге и парку, мужчина в плаще смотрит на дамбу. Потом первый открывает багажник и вынимает из него узкую брезентовую сумку, большой термос и скатанное одеяло. Передает второму, сам тут же поворачиваясь к своему сектору обзора.

Мужчина в коричневом плаще идёт по откосу. Но не так прямо к лёжке, сначала проходит выше неё, проверяет гребень, смотрит на мостки. Рыбак с Йоргом ещё сидят там, коричневый плащ проходит между ветвями и исчезает. Через несколько минут в ивняке заметно качается ветка над найденной мной позицией.

«Дал отмашку, что все в порядке, он на месте», — ясно мне.

Через пять минут он показывается снова, уже ниже, у самой лестницы. Спускается на две ступени, трёт носком камень, наклоняется к щели между плитами. Потом выпрямляется и оглядывает тропу к парку. Лестница остаётся слепой только для человека, лежащего на бугре. Двое могут обходить её с обеих сторон.

Связь между колеями, канавкой для дождя и участком Ц почти не оставляет места другой версии. Эти двое вели Биндера в последний путь, теперь один из них проверяет лёжку над водоспуском. Кого именно они собираются здесь ждать, подсказывают архив и блокнот, но не их собственные слова. Есть ли у них другие люди и кто ищет сейчас Клауса, из этого не следует. Операция западников может идти по нескольким дорогам сразу, просто не пересекаясь между собой.

«Зато поезд, „Цур Линде“ и дамба теперь точно лежат внутри одной работы. Это одна группа, оба теперь будут ждать связного. Не пора ли их сдать Штази? — задумываюсь я. — Так можно здорово упростить свою жизнь и выдернуть у Запада несколько ядовитых зубов сразу? Наши не имеют права громко работать здесь, а само задержание точно будет не слишком простым делом. Наверняка, бесшумная снайперская оптика есть у одного из них, сейчас у коричневого плаща с его лежки».

Простолицый остаётся у машины. Он закуривает, но дым выпускает строго в подветренную сторону, не закрывая себе обзор. Потом смотрит на часы, склоняется к открытому багажнику и начинает перекладывать там вещи.

План прийти к четырём заканчивается. Даже если эти двое не останутся на всю ночь, участок уже взят под контроль. Они могут меняться, проверять подходы, убрать стог или пересесть. Возвращаться с плитой и грязью теперь уже некуда.

Со стороны парка слышится звонок парома. На переправу спускаются трое дачников с пустыми ящиками и мужчина с велосипедом. Я дожидаюсь, пока простолицый снова поворачивается к вещам, спокойно иду к переправе за дачниками. Между нами и машиной стоят ивы и прошлогодний стог.

Паром низкий, широкий, с цепочками у съезда и маленькой рубкой сбоку. На палубе стоит грузовой «Баркас», перед ним — два велосипеда. Паромщик закрывает цепь. Под палубой гудит электромотор, над водой натягивается трос. Течение подхватывает паром, разворачивает его наискось, мы медленно идём к левому берегу.

С реки дамба видна почти целиком. Серый «Вартбург» стоит у съезда. Простолицый курит у багажника. Второго не видно, но над ивняком иногда дрожат верхние ветви. У мостков рыбак сматывает леску, Йорг стоит над ведром. Все четверо пока занимаются своим делом.

На левом берегу цепь снимают. Грузовик выезжает первым, потом дачники разбирают ящики и идут к домам. Я выхожу последним и на съезде ещё раз смотрю на тот берег.

До темноты остаётся меньше двух часов. Биндер ждёт хлеб и газету, Опиц, сам того не зная, назначает мне время своим обходом. Поэтому следует возвращаться к техблоку. Но на другом конце завтрашней засады остаётся человек, лица которого я все равно не знаю.

Зато у пристани висит телефонная книга округа, прикованная к столику цепочкой. Страницы разбухли от сырости, углы чёрные от чужих пальцев. Хофманов в Радеберге оказывается целых одиннадцать. Но Эрнстов из них всего трое: слесарь, зубной техник и учитель в отставке. Напротив последнего стоит адрес на Кирхгассе.

Автобус до Вайсига уже ушёл, а следующий обещают только через час. Поэтому я сразу выхожу к дороге и через десять минут останавливаю молочный грузовичок, возвращающийся с пустыми ящиками. Водитель, краснолицый парень в синей кепке, соглашается подбросить до развилки, если я помогу забрать у следующего магазина две корзины пустых бутылок.

— С рукой-то справитесь? — спрашивает он.

— Это не рука. Это производственное недоразумение, — вздыхаю я.

— У нас все недоразумения тяжелее двадцати килограммов, — замечает он.

Корзины я несу правой. Он делает вид, что не замечает моих затруднений.

Дальше меня подбирает попутная машина пивоварни, пахнущая мокрыми бочками, потом два километра пешком. К Радебергу день начинает гаснуть. Над крышами висит густой солодовый запах пивного завода, на окраине мальчишки гоняют обод от бочки, возле уже закрытой булочной женщина выскребает мелом с доски сегодняшнюю цену на хлеб.

Суббота сворачивает свою ежедневную торговлю и постепенно переходит к семейным ссорам.

Кирхгассе идёт вдоль кладбищенской стены. Номера домов начинаются с другого конца, и я дважды прохожу мимо нужного переулка. У калитки соседнего дома лежит крупный лохматый пёс. Он поднимается без лая и встаёт поперёк дорожки.

— Кайзер, — говорит из сада веселый мужской голос. — Если человек пришёл пешком, это ещё не повод считать его социал-демократом.

Из-за сирени появляется хозяин, широкоплечий старик в подтяжках, с деревянным протезом вместо левой ноги. В руке он держит садовые ножницы.

— Мне нужен Эрнст Хофман.

— Всем нужен Эрнст. Почте — подпись, приходу — пожертвование, дочери — чтобы не лез на чердак. А вам зачем? — довольно жестко спрашивает он.

— Я от наших общих знакомых.

— У Эрнста половина общих знакомых уже умерла, вторая половина не называет себя у калитки, — получаю я снова достойный ответ.

Пёс обнюхивает мои брюки, задерживается на грязи с дамбы и чихает.

— Инженер, — говорю я. — Андрей Соболев.

— А я Гизеке. Пивовар без пивоварни и солдат без ноги. Теперь мы представлены, но Кайзер всё ещё сомневается в вас.

В соседнем доме открывается дверь. На крыльцо выходит женщина лет тридцати пяти в домашнем платье и вязаной кофте. Лицо усталое, волосы собраны наспех. Она смотрит на меня, потом на Гизеке.

— Что случилось?

— Этот господин ищет твоего отца, но плохо объясняет, зачем именно ищет, — сообщает старик. — Значит, либо служба, либо любовь. Для любви поздновато.

— Я Криста Хофман.

— Мне нужно поговорить с вашим отцом. Сегодня, — добавляю я просящую ноту в низкий голос Соболева.

— Он занят.

Из дома доносится детский кашель, затем спокойный мужской голос велит кому-то не высовывать руку из-под одеяла. Криста оглядывается.

— У Петера температура. Доктор ещё не закончил.

— Я подожду, — согласен я дождаться ухода доктора, но потом понимаю, что доктор Хофмана как раз тот самый человек, который мне сейчас очень нужен.

— За калиткой подождите, — слышу я.

Она уже собирается закрыть дверь, когда я громко говорю, идя уже ва-банк:

— Завтра, шестнадцатого апреля, до половины шестого. Участок Ц.

Криста меня не понимает, Гизеке перестаёт щёлкать ножницами. А в глубине прихожей возникает пожилой мужчина в жилете и белой рубашке, с очками в тонкой оправе. Седые волосы зачёсаны назад, в одной руке он держит детский деревянный вагон.

— Входите, — говорит Эрнст Хофман.

Криста поворачивается к нему.

— Папа.

— На улице холодно. Петеру от этого лучше не станет, что ты держишь дверь открытой.

Он пропускает меня в дом и запирает дверь. Гизеке остаётся у своей калитки, но Кайзер теперь ложится так, чтобы видеть и стеречь оба крыльца. Серьезный защитник у нашего человека есть, такое радует.

В гостиной на диване лежит мальчик лет восьми. Поверх одеяла тянется деревянная железная дорога, станция стоит у его коленей, мост нависает на подушке, один вагон сошёл с рельсов возле градусника. Рядом сидит врач, сухой человек с седой бородкой и круглыми очками. Он слушает грудь мальчика и одновременно следит, чтобы паровоз не столкнул фонендоскоп на пол.

— Ещё раз глубоко, — говорит доктор. — Нет, не поезд. Только ты.

Петер вдыхает и закашливается.

— Горло, температура и желание не ходить в школу в понедельник, — подводит итог врач. — Первые два пункта настоящие, третий лечению не подлежит. Тёплое питьё, покой. Если ночью станет хуже — тогда звоните.

Он складывает прибор в чёрную сумку и только тогда смотрит на меня.

— А вы кто?

— Это не к вам, Функе, не по медицине, — говорит от двери Хофман.

— Инженер, — говорит Криста.

Петер высовывается из-под одеяла.

— Шпион, — говорит он заговорщическим тоном.

— Почему шпион? — удивляюсь я точности его детских слов.

— Инженеры приходят чинить. А он ничего не принёс, — раскалывает меня ребенок.

— Наблюдательный ребёнок, — говорит Функе. — Берегите его, а то в школе испортят.

Я понимаю, что не стоит тянуть кота за причиндалы, поэтому сразу снимаю пиджак. Ткань рубашки под левой рукой потемнела, пока я шёл от развилки, свежая повязка снова пропиталась.

Доктор видит кровавое пятно и перестаёт улыбаться.

— Садитесь, — приглашает он меня на стул перед собой.

— Мне нужно сначала поговорить с герром Хофманом, — отвечаю всем сразу.

— Можете говорить сидя. Человечество придумало стулья раньше вашей потрясающей конспирации, — усмехается доктор.

Слово он произносит буднично, но Криста резко смотрит на отца.

— Какая ещё конспирация, папа?

— Та самая, Криста, из-за которой мужчины приходят без приглашения и без инструментов, еще пачкают кровью мебель, — отвечает Функе. — Эрнст, кабинет свободен?

Хофман открывает дверь в маленькую комнату, где стоят письменный стол и узкая кушетка. На стене висит школьная фотография, два ряда мальчиков в одинаковых куртках времен веймарской республики, учитель стоит между ними ещё молодой и черноволосый.

Я прохожу в комнату, доктор за мной, потом Хофман закрывает за собой дверь. Доктор велит снять рубашку.

Бинт сильно присох к ране. Функе размачивает его тёплым раствором и снимает медленно, не из жалости ко мне, а из уважения к ткани, которую предстоит сохранить живой. Когда открывается борозда, он наклоняет лампу.

— Давно?

— Вчера вечером.

— Чем?

— Металлом.

— Металл летел примерно со скоростью пули и почему-то оставил по краям ожог от пороха, — замечает он.

— Неудачная конструкция вышла.

— У вас, инженеров, всё неудачное имеет калибр.

Тут я молчу, потому что не знаю, можно ли ему правильно ответить.

— Кто стрелял? — спрашивает он.

— Остального вам лучше не знать.

— Тогда не тратьте кровь на объяснения.

Он меняет круглые очки на тяжёлые, в роговой оправе, и берёт длинный пинцет.

— Кость цела. Мышцу задело по касательной. Зато внутри грязь, нитки от одежды и, судя по запаху, половина дрезденской железной дороги. Температура есть?

— Утром было тридцать семь и две.

— Теперь уже больше.

Градусник быстро подтверждает, что уже тридцать восемь и одна.

— В клинику, — говорит Криста из дверей.

— В клинике огнестрельную рану запишут, — отвечает Функе. — Потом позвонят полиции. Полиция позвонит ещё кому-нибудь, к полуночи у нас будет совещание вместо пациента.

— Вы обязаны сообщить, — настаивает Криста, которой явно не нравится вся подобная суета вокруг раненого иностранца.

— Я обязан лечить. Остальные обязанности любят приходить уже после, — усмехается Функе. — Но решаю все равно я.

Он смотрит на меня поверх роговых очков.

— Если потеряете сознание или начнётся озноб, я отвезу вас независимо от ваших тайн. Сейчас промою, вычищу и оставлю дренаж. Два свободных шва — только, чтобы края не расходились. Пенициллин переносите?

— В прежней жизни переносил, — отвечаю я, не задумываясь о двусмысленности своего ответа, наверно, меня уже сильно знобит.

Функе задерживает руку на секунду.

— В какой прежней?

— До этой раны, — успеваю я найти быстрый выход.

— Хорошо. Значит, бред пока умеренный.

Он работает долго и очень тщательно. Новокаин действует не сразу, поэтому первые минуты боль идёт чистая, белая, без краёв. Я считаю до ста по-немецки, потом обратно по-русски, но на семидесяти трёх сбиваюсь. Хофман стоит у окна и смотрит во двор, но по неподвижной спине ясно, слушает каждое мое слово.

— Теперь говорите, — говорит он, пока чистка не заканчивается. — Кто сообщил вам про участок?

Значит, доктор в курсе его деятельности.

— Никто.

— Тогда откуда вы знаете обозначение и время?

Функе вынимает из раны тёмное волокно, бросает в лоток.

— Если хотите, чтобы он отвечал связно, не задавайте вопросы, когда я лезу железом в плечо.

— Завтра у водоспуска будут ждать, — говорю я. — Позицию подготовили до пятничного дождя. Сегодня туда приехали двое на сером «Вартбурге». Одного я видел в поезде, другого — в том же поезде.

— Вы были в той пивной, — тихо говорит Криста.

— Был, — уже не спорю я.

— Иностранец, которого ищет полиция, — теперь догадывается Функе.

— Возможно, — я не собираюсь что-то подтверждать или отрицать.

— Папа, ты его знаешь?

— Нет, — отвечает Хофман. — Именно поэтому разговор довольно неприятный.

Функе затягивает первый шов. Я пережидаю болевую вспышку.

— Если я лгу, — сквозь зубы говорю я, — герр Хофман потеряет только одно воскресное утро. Если говорю правду — сохранит всё остальное. Мне нечем доказать больше свое знание.

Ссылаться на знания из будущего не имеет никакого смысла, смысл есть только предупреждать события.

Хофман снимает очки и протирает их краем жилета.

— Люди, которые знают обозначение «Ц», не приходят через мою парадную дверь, — наконец роняет он. — У них другие выходы.

— Люди, которые сейчас лежат над «Ц», уже знают достаточно. Привычный порядок больше ничего не защищает, — говорю я. — Я только что в этом убедился.

— А вы защищаете? — вмешивается Функе, только что затянувший второй шов, но обезболивание уже действует на меня.

— Сегодня пытаюсь защитить. Вот вычислил их и нашел вас, дела все же делаются.

Это плохой ответ. Поэтому, вероятно, звучит честно.

В гостиной Петер пускает паровоз. Колёса простукивают по деревянным стыкам и останавливаются у закрытой двери. Криста молчит, обняв себя за локти. На её лице страх спорит со злостью, но пока проигрывает попеременно.

Функе обеззараживает второй шов, вставляет узкую резиновую полоску в рану и закрывает саму рану чистой салфеткой.

— Руку выше груди не поднимать. Сегодня никуда не ехать. Ночью лежать. Завтра тоже лежать. Если вам очень нужно совершить подвиг, совершите его горизонтально, — говорит мне короткими фразами.

— Мне нужно обязательно вернуться в Дрезден, — я помню про «Заксенверк» и очень одинокого, запертого там инженера.

— Тогда я зашью вас вместе с пиджаком и приколочу к кушетке.

Доктор достаёт из сумки ампулу. Криста приносит кипяток и чистое полотенце. Укол он делает сам, быстро, после чего заставляет выпить две таблетки и стакан воды.

— Полчаса не вставать. Лучше два часа. Эрнст, у вас есть диван, на котором не построена железная дорога?

— Только в этом кабинете.

— Вот и пользуйтесь достижениями мебели, — это уже приказ мне.

Я ложусь только затем, чтобы доктор перестал спорить, но тут же отрубаюсь. Просыпаюсь оттого, что кто-то накрывает меня пледом. За окном стало темно, в соседней комнате тихо говорят Криста и Функе я различаю их голоса. Петер уже спит, деревянный поезд остался на ковре, один вагон лежит колёсами вверх. Хофман сидит у письменного стола и читает мою сложенную газету. Она раскрыта на объявлении об аквариуме.

— Во сне вы звали Люду, — говорит он.

Я сажусь слишком резко, плечо отзывается, поэтому приходится переждать.

«Вот так и сыпятся разведчики, когда вместо имени жены по легенде называют совсем другую женщину».

— Моя жена, — здесь можно не скрывать.

— В Дрездене?

— Очень далеко.

Он больше не спрашивает. Старые подпольщики и хорошие врачи похожи одним, они знают цену вопросу, который можно не задать.

— К водоспуску идёте не вы, — говорю я.

Хофман складывает газету вдвое, совмещает края и только потом отвечает:

— Вы проделали весь этот путь раненым, чтобы рассказать мне, куда я не хожу?

— Чтобы понять, кого ещё надо предупредить. Что ваш человек должен забрать?

Он смотрит на меня поверх очков.

— Вы задаёте вопросы, ответы на которые советский офицер должен знать лучше меня. Такое не кажется вам немного странным?

— Советского офицера вчера пытались застрелить. Поэтому сегодня полезно произносить ответы вслух.

Хофман молчит. В соседней комнате Криста опускает крышку печки, железо сухо щёлкает, дом снова затихает.

— Контрольный пенал, — говорит он. — Полоса одноразового шифра, пароль и дата следующей поверки. Никакого донесения. Ничего, ради чего стоило бы рисковать своим человеком.

— Пенал уже лежит в ячейке?

— Это была ваша часть, еще в четверг. Отбойного знака не пришло, поэтому я считаю, что вы её выполнили, — узнаю я самое главное.

— Но человеком все время рискуют? — поражаюсь я.

— Не ради пенала, только ради маршрута. Это просто запасная дверь на Запад и с Запада. Когда понадобится вывести человека или срочно передать материал, поздно будет выяснять, цела ли лодка, открывается ли ячейка и помнит ли связной порядок. Дверь проверяют, пока она заперта, — любезно объясняет мне старый подпольщик.

— Это линия МГБ? — еще очень важный вопрос.

— Ваша. Советская.

— Тогда почему не Баутцнер-штрассе? У них люди, машины, право перекрыть берег. Можно было бы сдать им обоих красавцев!

— Потому что Баутцнер-штрассе об этой дороге ничего не знает. Не из какого-то недоверия — из разделения. Если западный источник провалится, одна картотека должна привести в тупик, а не во вторую картотеку, — Хофман снимает очки. — А теперь кто-то оттуда уже знает место и час. Пока я не понимаю, с какой стороны пришло такое знание, я не понесу в незнакомый кабинет остальные фамилии.

— Значит, утром вы остаётесь дома, — понимаю я про незнакомый кабинет.

— У воды — да. Но если к назначенному часу не будет контрольного знака, мне придётся закрыть запасную связь, — сухо отвечает учитель.

— Через кого закрыть?

— Пока достаточно того, что он есть, — уклончиво объясняет мне Хофман.

Я его хорошо понимаю, должен сам знать лучше всех порядок действий, а не выспрашивать у него куски информации.

Но я не знаю.

Буквы в блокноте Соболева наконец обретают смысл. «Л», «Б», «Ц» — не заводские участки, а точки резервной дороги. Инженерная командировка позволяла настоящему Соболеву проверять замки, условные знаки и людей, не вызывая вопроса, почему он снова оказался у реки, станции или подстанции. Пенал он успел положить в четверг, ещё до моей первой минуты в его теле, воскресная «поверка» означала просто обычную рутину, то есть контрольное изъятие. Прикрытие и работа срослись так плотно, что даже я разобрал шов не сразу.

— Не придётся никуда идти. Я постараюсь вывести вашего человека от воды, — говорю я ему.

— Молодой человек, в семьдесят один год человек уже умеет отличать предупреждение от приказа.

— А в мои годы умеет выдавать одно за другое.

Он впервые улыбается — устало и без особого доверия.

— Функе сказал, вам около тридцати.

— Доктора часто ошибаются в безнадёжных случаях.

Хофман складывает газету объявлением внутрь и возвращает мне.

— Кто бы вы ни были, про участок вы сказали вовремя. Этого пока достаточно. Если завтра увидите возле моего дома чужую машину, не подходите, — предупреждает он.

— Какую?

— Любую, которой там быть не должно.

Из коридора входит Гизеке с эмалированной кастрюлей.

— Криста сказала, у вас тут раненый русский и никто его не кормит. Я принёс суп. Кайзер утверждает, что русский, но в национальностях он слаб.

— Я не говорил, что русский.

— Вы сказали «инженер» так, точно это воинское звание. У нас так не умеют.

Функе показывается в дверях, уже в пальто, сурово наставляет на Гизеке палец.

— После супа он лежит. Если увидите его сегодня на улице — возвращайте сюда. Можно вместе с улицей.

— Я слышал, герр доктор, — говорит Гизеке. — Собственными ушами.

Суп оказывается густым, с картошкой и тмином. Я съедаю две тарелки. Гизеке сидит напротив и рассказывает, как потерял ногу под Харьковом, причём в его версии виноваты были по очереди русский танк, немецкий штаб и сапожник, выдавший тесный ботинок. Хофман терпеливо слушает эту историю, вероятно, в сотый раз, но поправляет только название деревни.

В половине десятого Функе везёт меня к станции. Его старый «Вартбург» пахнет эфиром, яблоками и собачьей шерстью, хотя собаки у доктора, по его словам, никогда не было. Перед тем как я выхожу, он хватает меня за рукав.

— К утру повязка останется сухой — считайте, что вам здорово повезло. Намокнет — вернётесь ко мне. Температура выше тридцати восьми — снова вернётесь. И если сегодня сядете на велосипед, я об этом точно узнаю.

— Каким образом?

— В Радеберге я основной врач. Здесь половина города рассказывает мне то, что болит, а вторая — что делала первая. Потом они быстро меняются между собой.

Поезд приходит через семь минут. В вагоне едут три солдата, женщина с пустой корзиной и рабочий, спящий над раскрытой газетой. Я сажусь у окна и впервые за двое суток позволяю себе закрыть глаза не для маскировки.

Доктор Функе остаётся на платформе и смотрит, пока поезд не трогается. Наверное, проверяет, не выпрыгну ли я с другой стороны поезда.