Поместье Гонсало Агилы у южных холмов, по пути в долину, постепенно приходило в упадок. Прежние и нынешние владельцы постоянно нуждались в деньгах, из-за чего обширные пахотные земли, полученные семейством Агила за заслуги перед Уго, постепенно сократились до крошечного участка с прекрасным плодовым садом. По той же причине безденежья колючий кустарник быстро погубил оставшийся без ухода сад и теперь подбирался к большому каменному дому у дороги.

Сорокапятилетний Гонсало виртуозно владел мечом и шпагой, а природа наградила его не только привлекательностью и статью, но и храбростью, что он неоднократно доказывал во время дневных и ночных дозоров на улочках Дубъюка. Он командовал отрядами, охранявшими южную часть города, служба приносила хороший доход. Но Гонсало слишком интересовался карточными играми и женщинами, поэтому забота о доме лежала на плечах его деятельной и всё ещё красивой супруги. Госпожа Гьомар, любившая мужа не ослабевающей с годами любовью, таила от других сердечную боль от его измен, но та выдавала себя приступами меланхолии и влажным блеском её карих глаз.

Перед ними маячил призрак нищеты. Дом ветшал. Агила были должны в каждой продуктовой и зеленной лавке, одежду без конца штопали, старшие сын и дочь получили образование с помощью нанятых учителей, а младшего, Рамиро, Гьомар уже учила сама, она же давала ему уроки игры на скрипке. Глава семейства не желал замечать ни этого, ни расшатанного пола, ни сырости в углах, ни выцветших гобеленов и ковров. На покрытие очередного карточного долга он без раздумий пускал одну из драгоценностей Гьомар, ковёр, серебряную посуду и даже уцелевший от мышей и тления рулон дорогой ткани из сундуков с наследством супруги. Однажды в приступе ярости Гонсало покалечил своего подчинённого — за ничтожную, как выяснилось, провинность. Чтобы замять дело, требовались большие деньги. Пришлось пожертвовать самым дорогим и продать их старенькую мурчу Беатрис. Госпожа Гьомар слегла от горя, но ни один стон не огласил её покои, где тихо сновали служанки и витали ароматы благовоний от бронзовых курильниц, давно заменивших серебряные. Двенадцатилетний Рамиро часами сидел у постели матери, вглядываясь в её болезненно-бледное лицо, и украдкой плакал от страха, что она умрёт. Любовь к отцу всё чаще смешивалась с ненавистью. Рамиро не понимал, почему под красивой оболочкой скрывается жестокий и равнодушный человек, который разрушает их жизнь. Это разрывало на части хрупкий внутренний мир впечатлительного подростка.

Когда Рамиро исполнилось десять, отец поручил его заботам старого оруженосца Фелипе, которому довелось поучаствовать во многих битвах. В шляпе и с длинной шпагой, оттопыривавшей плащ, Фелипе сопровождал госпожу Гьомар в её поездках в город, выполнял в доме разные поручения, а по вечерам частенько рассказывал слугам истории из своей богатой на приключения жизни. Хотя Рамиро любил старого солдата и его увлекательные рассказы, его больно ранило нежелание отца тратить личное время на занятия с ним.

Госпожа Гьомар с замиранием сердца следила из высокого окна, как Фелипе обучает Рамиро верховой езде на своей старой лошадёнке Пипе. Кроме Пипы, в конюшне стояли лишь мул, возивший повозку с купленной провизией, да жеребец отца Анто. Фелипе смастерил детское копьё — Рамиро без устали с ним занимался. Упражнения со шпагой отложили до времён, когда младший Агила возмужает, но Фелипе был доволен успехами ученика и утверждал, что у молодого господина любовь к оружию в крови, а кровь горяча, как у отца.

Старый оруженосец был прав, Рамиро испытывал особое волнение, когда его рука касалась оружия, и никакие занятия музыкой не могли отвлечь его от фантазий о боевых подвигах.

…Он любил бывать в отцовском кабинете на втором этаже. Напротив входа располагалось большое окно с тяжёлыми портьерами, у стены справа — книжные шкафы. В центре стоял массивный письменный стол, а за ним диван с многочисленными подушками. Огромный ковёр почти полностью скрывал скрипучий рассохшийся пол.

В тот день Рамиро по своему обыкновению тайком пробрался в кабинет и встал на диван, чтобы потрогать развешанные на стене грозные атрибуты мужского мира: мушкеты, самострел и огромный позолоченный меч — его рукоятка в знак верности дому Монца была так густо усыпана мелкими рубинами, что казалась обрызганной кровью. В центре композиции располагалась главная реликвия рода, шпага с простой чеканкой на эфесе, подаренная прапрадеду Алонсо самим Уго.

Вдоволь налюбовавшись оружием, Рамиро улёгся на диван и предался мечтам, воображая себя бесстрашным воином на коне. Вспомнились также сказанные вчера слова матери, расстроенной тем, что из-за лени ему плохо давался скрипичный пассаж:

— Не жди, что я буду уговаривать тебя заниматься добросовестно. Ты уже мужчина, должен сам понимать, как это важно.

Рамиро не посмел сказать матери, которую очень любил, что игра на скрипке не кажется ему мужским занятием, он спросил по-другому:

— Зачем мне заниматься музыкой?

— Потому что она прекрасна. Потому что у тебя есть возможность. И ещё, конечно, — чтобы двигаться вперёд, каждый день узнавать и осваивать новое. Если остановишься, сын, — зачахнешь и в конце концов перестанешь себя уважать. Понимаешь? И тогда зачахнешь окончательно.

Это зачахнешь задело за живое, Рамиро воспринял его буквально. Он и без того тревожился из-за своего хрупкого телосложения и небольшого роста; и лицом и телом он, кареглазый, с прямыми русыми волосами, единственный из трёх детей Агила пошёл в мать. Так сможет ли он махать тяжёлым обоюдоострым мечом, когда вырастет? Он подозревал, что те же опасения заставили Гьомар вложить ему в руку скрипичный смычок, и уже не в первый раз его захлестнула жгучая обида на судьбу.

Рамиро встал с дивана, прошёлся по кабинету — уныло рассматривая ряды тяжёлых фолиантов в шкафу, выглянул в окно. Ничего интересного… Солнце жгло во всю силу, дом привычно погрузился в послеобеденную тишину и дрёму.

К сожалению, отец всегда запирал ящик стола, никому не давая возможности изучить его содержимое, но внимание Рамиро вдруг привлёк хрустальный графин с красным вином на столе. Рука сама потянулась, и почти бездумно, с неожиданно нахлынувшим лихачеством Рамиро налил и по-мужски, осваивая новое, залпом выпил целый кубок. Перед глазами всё поплыло.

…Очнулся он на диване от ворвавшегося в распахнутое окно громкого лошадиного ржанья во дворе. Вскоре за дверью раздались мужские голоса. На нетвёрдых ногах Рамиро вовремя нырнул за оконную портьеру — в кабинет стремительным шагом вошёл отец, за ним Алехандро, старший брат Рамиро. Он тоже служил в городской страже и уже возглавлял отряд, а жильё снимал в городе, бывая в отчем доме наездами.

Побросав шляпы на стол и отцепив шпаги, отец с Алехандро выпили вина — Рамиро затошнило от этого зрелища. День был жаркий, отец снял камзол, оставшись в белоснежной рубахе, а Алехандро только расстегнул верхние пуговицы, и они уселись на диван. Отец в последнее время был крайне возбуждён и выглядел озабоченным. Перешёптывания слуг приподняли завесу над этой тайной: Гонсало всерьёз увлёкся пятнадцатилетней женой своего командира Диего Варгаса.

Но никто в доме не прозревал масштабов драмы.

Рамиро, чей разум ещё туманили винные пары, наблюдал за отцом и братом сквозь дырку в портьере, проеденную молью, и из их разговора сумел уяснить, что сегодня обманутый муж был поставлен в известность о событиях, разворачивающихся у него под носом, и намерен вызвать Гонсало Агилу на дуэль.

Отец был пышущим здоровьем великаном. Он тщательно следил за собой, волосы стриг коротко и с великим усердием ухаживал за фигурными бородкой и усами. Камзолы из ткани с серебряными или золотыми разводами, узкие штаны, обувь на заказ — сапоги или туфли — широкий чёрный пояс, плащи, шляпы с пером и шпага — всё было дорогим и качественным. Где бы ни появлялся Гонсало, невероятно элегантный, мужественный, он сразу приковывал взоры и умел мгновенно завоевать расположение любого. Но горе, если в нём просыпался злой дух. Внезапно сделавшись невыносимым и жестоким, он мог смести гору, вставшую у него на пути. Правда, сегодня, к удивлению Рамиро, самоуверенность отца оттеснило смятение.

— Я позвал тебя, сын, потому что жду одного крестьянина. Старик настойчив, не раз давал мне понять, что владеет чем-то ценным и только ждёт приглашения, чтобы обсудить со мной это дельце. Хочу, чтобы ты присутствовал. На всякий случай держи поближе свою шпагу.

— Что там? — настороженно спросил Алехандро, красивый, как отец, только с длинными, по моде, чёрными кудрями. — Надеюсь, не магия?

— Какая разница, если это поможет мне отбиться от Диего?! — Гонсало вскочил и принялся беспокойно ходить по кабинету. — Он лучший фехтовальщик в городе, ты знаешь. На голову ниже меня, но прыткий, как блоха. Если я не найду выхода, этот негодяй в два счёта продырявит меня своей шпажонкой! Можешь заранее со мной попрощаться…

— Прости, отец, но как до этого дошло? Разве ты не любишь маму? — тяжело дыша, сказал Алехандро. Он так же, как Леокадия и Рамиро, обожал мать и ненавидел бесконечные измены отца.

Гонсало подошёл к открытому окну, где за портьерой колыхался на подгибающихся ногах Рамиро, и уставился на холм — его тень медленно наползала на дом. Рамиро перестал дышать от ужаса, ожидая, что отец вот-вот повернёт голову и заметит его. Но Гонсало не мог сидеть, не мог стоять на месте от тревоги, а теперь и от раздражения, и отошёл от окна.

— По-твоему, я должен всю жизнь провести возле одной юбки? — грубо сказал он, встав перед Алехандро. — Оглянись! Их так много вокруг, прелестных, благоухающих, усыпанных драгоценностями… Талия такая тонкая, что легко обхватить двумя пальцами, роза пламенеет в распущенных волосах, ножки в танце стучат каблучками, взмётывая юбки: тук-тук-тук! И сердце моё бешено стучит: тук-тук-тук! А эти подведённые глаза с поволокой и пухлые губы? Как можно не влюбиться в такую красоту?! Для чего, думаешь, она им дана? И что за нытьё, Алехандро? Разве ты не мужчина? Слава Мау, ты не цыплёнок Рамиро, ты похож на меня, так что радуйся и не зевай, — довольно враждебно продолжал Гонсало. Его лихорадило, воспалённый взор блуждал по комнате. — Моя Альдонса восхитительна — весёлая, пылкая и при этом наивная, как дитя, а это редкая добродетель… Её красота ослепляет… Она прекраснее всех остальных, как прекрасен бриллиант среди стекляшек… Конечно, я люблю твою мать, но за один страстный взгляд Альдонсы я готов всё отдать… Да, чёрт возьми, всё! — с чувством произнёс Гонсало.

— Даже жизнь? — Страдание исказило черты Алехандро.

Распутник, прозвучало в голове Рамиро словцо, которым шёпотом, жалея хозяйку, припечатывали отца на женской половине дома. Гуляка. Безжалостный злодей. Всё правильно. Он даже хуже! Цыплёнок? От обиды за себя и за мать на глазах выступили слёзы.

— Альдонса не твоя, она чужая жена, и она чуть старше Рамиро, — продолжая, кое-как выдавил из себя Алехандро.

— Молчи! — громовым голосом закричал Гонсало. — Не смей!

— Дуэли запрещены… Даже если ты каким-то чудом победишь Варгаса, отец, тебя заточат на несколько лет… Как мама переживёт это? — Алехандро, чувствительный, как Рамиро, был убит горем.

Видя это, побагровевший от гнева Гонсало вдруг обмяк и пробормотал:

— Мама, мама… У вас на уме одна мама, сосунки.

В дверь постучали. В сопровождении слуги в кабинет вошёл немолодой крестьянин с загорелым морщинистым лицом, в светлых холщовых штанах и жёлтой рубахе. Поверх рубахи был надет длинный жилет с глубокими карманами, на плече висела кожаная котомка, в руках старик держал длиннополую соломенную шляпу.

— Наконец-то, Медрано, — проворчал Гонсало, предложил гостю стул, а сам остался стоять.

— Спешил со всех ног, господин Агила… — Гость быстро поклонился сначала Гонсало, потом Алехандро и сел, сложив на коленях котомку и шляпу.

— Вина?

— С нашей благодарностью… Вспотел.

Алехандро отказался, а Гонсало с Медрано выпили.

— Итак, что у тебя есть? Ты, вроде, говорил, это оружие? Хорошее?

— Ещё какое, господин! Самое лучшее! Непобедимое, удивительное!

— Ну-ну, хватит набивать цену, старик, — неприязненно сказал Алехандро с дивана.

Медрано изобразил лёгкую обиду, хитрющие глазки поблёскивали из-под седых бровей.

— Чтобы победить армию врагов, — заговорил он с торжественной медлительностью, — нужна своя армия. Или… — Медрано сделал эффектную паузу, — то, что лежит здесь. — Он похлопал по котомке.

— Магия… Кто бы сомневался, — возмущённо произнёс Алехандро. — Следует указать ему на дверь, отец!

— Сначала послушаем. Что нам стоит? — ответил оживившийся Гонсало.

— Правильно, мой господин, лучше послушать, — подхватил Медрано. — Так вот, значится. Оружие моё сильно уменьшает всё, что вы увидите целиком, но по одному предмету. Яблоко, к примеру, станет как семечко горчичное. — Он замолчал, давая возможность собеседникам уразуметь услышанное.

В самом деле, потребовалось время, чтобы Гонсало и Алехандро выдохнули и переглянулись. Нетрезвый Рамиро за портьерой так устал, что боялся рухнуть, и подпирал простенок, моля судьбу, чтобы все поскорее разошлись.

— Уменьшает предметы? И… людей? — с надеждой спросил Гонсало.

Медрано важно кивнул.

— Человек росточком с мизинец станет. Такого победить несложно.

— И зачем тебе расставаться с таким всепобеждающим оружием, старик? — с подозрением спросил Алехандро.

— Так ни к чему нам уменьшать, мой господин, — жалобным голосом сказал Медрано. — Нам бы что-нибудь увеличить… скотину, там, или урожай. И нет у нас таких врагов, чтоб хотелось их слилипутить и прихлопнуть. Конечно, стычки с соседями приключаются, как без этого, но ТАКОЕ мы себе позволить не можем. Оно же всё равно назад прилетит, раскопают, как было. А мы люди маленькие, кто нас защитит?

— Понимаю, — кивнул Гонсало. Его настроение заметно улучшилось.

— Я новый участок купил, так его даже от камней не расчистишь с помощью нашего оружия. Большие камни надо дробить или закапывать, а это всегда много времени занимает. Уменьшим — соседи глазастые, всё видят, скажут: «Ещё вчера на этом месте валун лежал. Куда дели? Э, да тут магия!» И разнесут языками по всему свету…

— Я знаю, почему продаёшь, — обличающим тоном сказал Алехандро. — Потому что за магию нынче можно поплатиться жизнью. Вышел указ Хозяина. — Он взглянул на Гонсало. — Неужели ты забыл, отец?

— Так не указа боимся, — возразил Медрано, — а того, что прознают какие-нибудь лихачи и даром отберут. Разве ж в Дуке всех убивают, кто магией пользуется?

Алехандро помрачнел.

— В том-то и дело, что пошли загадочные смерти. Отец, у де Луна племянник погиб, они в трауре, и у Дрём-Лисов дальняя родственница. Говорят, оба магию применяли.

— Говорят, говорят… Может, применяли, а может, нет, — задумчиво парировал Гонсало, и, чуя близкую поживу, Медрано с воодушевлением продолжил:

— Мы, Кампесино, люди осторожные, и потому наше оружие сто лет в семье держится. А сейчас думаем, пусть кому-нибудь пользу принесёт. У сына вот-вот опять малец родится, нам пять золотых мурров не помешают.

— Эк ты загнул, — поморщился Гонсало. — Пять.

Старик на миг расстроился, но с новыми силами ринулся в торги:

— А вы сначала поглядите и подумайте, господин Агила, какая от моего оружия выгода! Небось, с руками его оторвёте!

— Да, пора пробовать, — согласился Гонсало. — Может, на курице, Алехандро?

— Зачем же курицу уменьшать? — по-крестьянски бережливый, ужаснулся Медрано. — Лучше ежа или мышь…

— Где их сейчас ловить… — отмахнулся Гонсало.

— Можно неживое, не слишком нужное.

Все трое обвели глазами кабинет.

— Книгу, — сказал Гонсало.

Медрано встал перед фолиантом с золотым обрезом, который достали из шкафа и положили на стол, выудил из котомки бумажный листок, прочёл про себя заклинание и зажмурился. Он не торопился. С закрытыми глазами нащупал книгу, для надёжности склонился к ней, но не слишком, а чтобы увидеть её, убрал руки за спину и только тогда открыл глаза.

Через пару мгновений возбуждённый Гонсало уже разглядывал книгу под лупой.

— Чудо! С людьми так же?

— Точь-в-точь! — Медрано спрятал листок с заклинанием в глубокий карман жилета. — Но будьте осторожны, господин Агила, это грозное оружие. А я и печать вам отдам, ежели приплатите. Бумажка истереться может или сгореть, а печатью шлёпнули, и готово новое заклинание. — Последнее слово Медрано произнёс скороговоркой и получилось — заклание.

— Ну-ка, ну-ка! — проговорил Гонсало.

Медрано достал из котомки небольшую квадратную печать, приложил к листу бумаги и продемонстрировал результат: на листе выступили несколько огненно-красных слов столбиком. Медрано быстро прикрыл лист натруженной рукой.

— Без нужды не смотрите и не читайте.

— Дай я! — Гонсало забрал печать.

— Полегче! — вскрикнул Медрано, но печать под могучей рукой Гонсало уже прожгла листок, и на дубовой столешнице появились огненные слова.

Гонсало засмеялся.

— Работает! — Оттиск на столе он закрыл стопкой бумаги, а печать взвесил в руке. — Тяжёлая…

— Из железного дерева! — Свернув листок, Медрано засунул его вместе с печатью в карман. — Так на чём мы сговоримся, мой господин?

— Сейчас денег нет, — отрезал Гонсало, но Медрано, похоже, был к этому готов.

— В конюшне стоит мул, как я заметил… Мул бы мне подошёл.

— Забирай.

Медрано с благодарственным поклоном вручил Гонсало оба листка с заклинанием и заикнулся о плате за печать. Сняв с руки серебряный перстень с камнем, Гонсало отдал ему. Печать перекочевала в ящик стола.

— Скажи, Медрано, уменьшенный предмет сможет вернуть себе прежний облик?

— Ни в коем разе.

— Отлично!

Ещё раз поклонившись, Медрано нахлобучил соломенную шляпу и поспешил исчезнуть.

— Спасение пришло! — радостно потирая руки, сказал Гонсало, когда за Медрано закрылась дверь. — Я вижу восхитительные возможности для победы!

— А я вижу только смерть и ужас, — хмуро сказал Алехандро.

— Да что с тобой? Ты не рад, что я нашёл лазейку и могу одним махом избавиться от врагов?

— Извини, отец, но ты сейчас слишком взбудоражен, чтобы мыслить ясно. Как ты намерен действовать? Давай обсудим вместе.

Лицо Гонсало стало хищным.

— Пусть вызывает на дуэль, я поеду, чтобы меня не назвали трусом. Но сначала… я выучу эти несколько слов, не думаю, что будет сложно, а когда дойдёт до поединка, уменьшу его шпагу и — убью мерзавца!

— На глазах у всех оставишь его без шпаги и думаешь, это пройдёт незамеченным?

— Если дуэль будет в поле, можно заранее подбросить другую. Всем покажется, что шпагу он выронил.

— Подкинуть? Куда и как?! Нет закреплённого места для дуэлей, его определяют секунданты! Нет-нет… Его сторона будет свидетельствовать против тебя. И твоя, кстати, тоже, потому что они честные люди. Ты вообще не можешь принять вызов — вспомни про суровое наказание для дуэлянтов! Себби из моего отряда победил на дуэли, и где он сейчас?

Гонсало задумался.

— Ох… ты прав. Не хочется в тюрьму. Какой смысл затевать такое, если Альдонса меня быстро забудет и снова выскочит замуж? Молодые красивые вдовы долго не засиживаются. И тогда начинай сначала? К тому же я выйду стариком…

— Отец, я не желаю это слушать!

— Дуэль отменяем. Тогда вариант слилипутить и прихлопнуть. Я подкараулю Диего… уменьшу его и раздавлю ногой! Как таракана!

Алехандро покачал головой.

— Не годится. Не твои ли парни охраняют его дом, потому что он богат и хорошо им платит? Ты не подберёшься незамеченным, тем более теперь, когда все в курсе ваших разногласий.

— А если назначить ему встречу один на один? В лесу? Якобы для мужского разговора?

— Только дурак пошёл бы. А твой командир не дурак.

Гонсало со злостью выругался и вдруг издал торжествующий вопль.

— Придумал! Он пришлёт вызов — я не отвечу и не появлюсь на работе. Что тогда он станет делать? Прискачет сюда с дружками! Слуги откроют им ворота, они въедут во двор, а я, глядя из этого окна, слилипучу всех по очереди! И лошадей тоже! Потом спущусь, соберу их в корзинку… Храбрецы, конечно, исколют меня шпажками, но это будет не больнее комариных укусов! — Гонсало засмеялся, представив себе эту картину. — Где-то в одной из комнат, вместе со старыми игрушками, стоит детский замок Леокадии, поселю их туда. Там даже конюшни есть. С пропитанием порядок, много не съедят, хватит двух крошек в день! А будут плохо себя вести — поотрываю им руки-ноги, как жукам! Отличное развлечение! — Гонсало хохотал до слёз.

Алехандро слушал с побелевшим лицом. Рамиро за портьерой был на грани обморока от тошноты и усталости и потихоньку сползал на пол. Просмеявшись, Гонсало выпил вина, немного успокоился, и, довольный собой, уселся на диван рядом с Алехандро, закинув ногу на ногу.

— Ну? Что молчишь, сын? Как тебе мой план?

Не похоже, чтобы Алехандро был в восторге.

— Прислушайся ко мне, отец. Как бы ты ни применил оружие Медрано, ты навлечёшь на себя и на нашу семью большие несчастья. Я молод, но насмотрелся достаточно, чтобы понять: магия такая вещь, которую очень трудно скрыть, и она коварна. Странно, что ты этого не понимаешь.

— Я загнан в угол, — раздражённо сказал Гонсало.

— Будут искать. Про готовящуюся дуэль уже каждая кошка знает, поэтому приедут сюда разведать. Кто-нибудь из слуг обязательно сболтнёт про Медрано. Старика схватят, под пытками он выдаст правду, и, если у применённой магии будут тяжёлые последствия, тебя обвинят и казнят.

Воцарилось глубокое молчание. Рамиро окончательно сполз на пол и сидел боком, скрючившись и подтянув колени к подбородку. Оставалось надеяться, что странную раздутость тяжёлой бархатной портьеры с кистями припишут ветерку из окна.

— Моя магия понравится Хозяину. Я подарю ему печать — он меня помилует, — после раздумий сказал Гонсало. — Сделай побольше оттисков заклинания, раздай бойцам, и отряд ликвидирует столько неприятеля, сколько позволят обстоятельства.

— Если бы всё было так просто. Вряд ли можно рассчитывать на прощение, отец. Варгас влиятельный человек. Сам знаешь, он родня Монца, часто бывает в Спящей. Печать сразу конфискуют, дело рассмотрят, и приговор приведут в исполнение быстрее, чем Хозяин прочтёт твоё письмо… — Алехандро поднялся с дивана. Рамиро видел, что у брата тяжело на душе. — Я поеду в город. Разведаю обстановку и попробую решить дело мирным путём.

— Через Совет?

— Да. Поставлю их в известность, что затевается дуэль. Надеюсь, Варгаса приструнят, а тебя… только разжалуют. — Алехандро посмотрел отцу в глаза. — Я знаю, это унизительно. Но лучше, чем виселица. Вернусь через час-полтора.

Мрачнее тучи, Гонсало встал и похлопал Алехандро по плечу. Казалось, разумные доводы сына убедили его. Но на лице появилось хорошо знакомое Рамиро выражение едва подавляемого гнева, свидетельствующее о приближении бури.

…Не успел Алехандро уехать, как, постучав, в кабинет лёгкой походкой вошла Гьомар — несмотря на возраст, всё ещё тонкая, с лучистым взглядом, в платье из синей тафты, пышном от талии и с глубоким вырезом. Низка крупного жемчуга сияла, обвивая красивую шею.

— Мой дорогой, что происходит? Оказывается, пока я дремала после обеда, увели нашего мула, — сказала она, протягивая к Гонсало обнажённые до локтей белые руки, — он поцеловал их, шагнув навстречу.

— Не беспокойся, милая, это вложение в наше будущее.

— Правда? А на чём мы будем возить продукты?

— Ты сегодня особенно прекрасна. Платье тебе так идёт, — сказал он как можно нежнее.

— Ах, Гонсало, оно идёт мне уже десять лет…

Он поманил, и она прильнула, встала на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ. Он ответил на поцелуй, но Рамиро видел, как при этом его пальцы нащупали и ловко расстегнули застёжку на её жемчужном ожерелье. Мгновение, и оно исчезло в кармане штанов.

— Гонсало, нет, нет! — вскричала Гьомар. — Это последняя драгоценность! Отдай!

Они затеяли шутливую борьбу, Гьомар пыталась добраться до ожерелья, а Гонсало, ускользая, ловил её руки и целовал.

— Это невозможно, — начиная сердиться, сказала она, остановилась и топнула ножкой. — Ты знаешь, что нас с Леокадией больше никуда не приглашают, потому что мы ходим в одних и тех же платьях, — стыдно сказать, заштопанных? А теперь, с голой шеей, я тем более не посмею появиться в обществе!

— Всё будет хорошо, любимая…

— Когда?!

Гонсало привлёк её к себе.

— Я приду к тебе ночью… я так соскучился по моей малышке… — Он вынул из её причёски несколько шпилек, чтобы длинные русые волосы блестящим водопадом рассыпались по плечам, и, взяв её за руку, крутанул на месте.

— Ты что, прибавила в весе?

— Немного, — смущённо признала она.

— Помнишь, как ты плясала когда-то? Тебя было не остановить… Можешь сейчас сплясать для меня?

— Нет. Зачем?

— Просто спляши!

— Я не стану!

Гонсало снова обнял Гьомар, прижав к груди и погрузив пальцы в её густые волосы. С глубокой тоской он смотрел в окно, на синее небо с налетевшими облаками — так смотрит сквозь решётку узник.

— Кстати… — Отстранившись, Гьомар взглянула на мужа. — Я коплю, чтобы нанять садовника. Хочу привести в порядок сад. Мне кажется, будет хороший урожай яблок и мы сможем его выгодно продать. Но представь — когда Алехандро дал мне сегодня немного денег, я хотела положить их в шкатулку и обнаружила, что она пуста. Мои сбережения пропали! Ты что-то знаешь об этом?

Гонсало недовольно скривился.

— Так они были на сад? Я не знал. И раз уж мы заговорили… Обойдёмся без садовника, пусть слуги сами соберут яблоки. Я подумал, что неплохо бы нам переехать в дом поменьше. Так что наверняка там будет свой сад… Да, выберем дом с садом.

— О… Но почему? Я люблю этот!

— Зачем нам столько комнат?! Второй этаж стоит полупустой! И конюшни! И ещё, милая моя, у нас слишком много слуг.

— Десять, — растерянно сказала Гьомар. — Все старенькие и больные…

— Вот именно! Половине дадим расчёт. Оставим Фелипе и тех, кто пободрее. — В голосе Гонсало появились злобные нотки.

Гьомар хорошо знала мужа и не стала затевать ссору, хотя выглядела расстроенной.

Ошеломлённый Рамиро за портьерой не верил своим ушам. Мул… ожерелье… деньги на садовника… И ещё хочет лишить их любимого дома и выгнать слуг! Как всегда, заныло в груди при воспоминании о проданной мурче Беатрис. В душе закипала самая настоящая ненависть. Он даже рассердился на мать. Почему она всё позволяет этому чудовищу, обнимает его, целует, когда он совсем того не заслуживает?!

Возмущённый до глубины души, Рамиро совсем было решился выйти из своего укрытия, правда, непонятно зачем, то ли своим присутствием поддержать мать, то ли молча всем видом выразить протест, но, пока он собирался с духом, Гьомар ушла. Гонсало тем временем сел за стол и, положив перед собой жемчужное ожерелье, стал быстро писать, макая перо в чернильницу.

Проведя столько времени в неподвижном положении, в жаре и духоте, Рамиро не чувствовал затёкших ног, рубаха промокла от пота. Он хотел лишь немного сменить позу, но тело не слушалось, и он внезапно завалился на правый бок, оборвав портьеру, — она накрыла его с головой.

Гонсало взревел, подскочив от неожиданности:

— Кто здесь?! — Он отогнул край портьеры и увидел Рамиро, который барахтался на полу, пытаясь освободиться. — Так-так… Пленён портьерой. Хорош воин! — Когда Рамиро наконец выбрался из проклятого куска ткани, Гонсало со злой гримасой наклонился и больно схватил его, стоящего на коленях, за ухо. — Что ты здесь делаешь, мерзавец? Подглядываешь?!

Рамиро закричал. Гонсало брезгливо оттолкнул его, и Рамиро снова упал на бок, страдая от боли и унижения. На коленках он пополз к стоявшему посреди кабинета стулу, на котором до этого сидел Медрано, кое-как сел на край и, вытянув ноги, ставшие будто деревянными, начал их растирать. Ухо горело, лицо пылало от гнева. Бормоча проклятия, Гонсало вернулся за стол, написал пару строк и, вспомнив о Рамиро, неприязненно сказал:

— Ты ещё здесь? Уходи.

— Не могу…

— Встань на ноги! Быстрее наладится ток крови! — Он смотрел, как Рамиро поднимается, держась за спинку стула. — За свою выходку останешься без ужина.

— Ты тоже, — сердито прошептал Рамиро, переминаясь с ноги на ногу. Боль от судорог была невыносимой. Он едва сдерживался, чтобы не разреветься.

— Что? — Гонсало не расслышал, но, вглядевшись в лицо сына, в его мутные глаза, сказал насмешливо: — Да ты пьян, цыплёнок?

— Ты нас мучаешь… мы с тобой чахнем… — От волнения Рамиро забыл все слова, какие хотел сказать отцу.

— Чахнете? Из-за меня? — Гонсало злобно рассмеялся.

— Зачем ты продал Беатрис? Я по ней скучаю!

— Заплачь ещё.

Рамиро задрожал всем телом, из глаз брызнули слёзы.

— Я тебя ненавижу!

— Хм. Ну, давай, проткни меня смычком. Убирайся отсюда.

— Сам убирайся!

— Ах ты…

Гонсало вскочил на ноги, отшвырнул стул и с перекошенным лицом направился к Рамиро, но тот уже доковылял до стола и использовал его как преграду. Гонсало сделал пару шагов — Рамиро тоже. Остановившись, они смотрели друг на друга через стол, как два заклятых врага.

— Ты поплатишься… — прошипел Гонсало.

В глаза Рамиро бросилось начатое письмо:

Любовь моя, детка, птичка… Осыпаю поцелуями твоё личико, твою нежную шейку… С этим ожерельем она станет ещё прекраснее…

Рамиро задохнулся от негодования.

— Ты украл у мамы… чтобы подарить… этой… шлюхе?!

В одно мгновение он широким махом руки сгрёб и снёс со стола всё, что на нём было. Вместе с письмом взметнулись в воздух бумаги, с брызгами полетели на пол чернильница и почти опустошённый графин с вином, блеснуло жемчужное ожерелье. Солнечный луч, блуждавший по столу, высветил открывшиеся взору несколько огненно-красных слов. Рамиро пробежал их глазами и зажмурился. Когда громадный и опасный, как дикий зверь, Гонсало схватил его за плечо и дал пощёчину, Рамиро, с крепко сжатыми губами, взглянул на него в упор.

В тот же миг отец — угроза и мучение — исчез. Вместо него на потёртом ковре стоял крошечный человечек. Потрясённый, Рамиро наклонился, разглядывая его, попятился и отвернулся, чтобы рвущееся наружу содержимое желудка не попало на человечка. Его вывернуло. Он шагнул по направлению к двери и рухнул без чувств.

…Кто-то его тормошил, брызгал в лицо водой. Рамиро открыл глаза — над ним склонились Леокадия и мать. Он заплакал.

— Я случайно, мама, прости… Так вышло…

— Можешь встать и сесть на диван, сынок?

— Стойте! Стойте на месте!!!

— Что случилось, братец? — спросила Леокадия, статная и черноволосая.

Заливаясь слезами, Рамиро всё рассказал. Мелкими шажками, глядя под ноги, Гьомар с безумным видом добралась до дивана и упала на него.

Никогда не терявшая самообладания Леокадия огляделась, а потом осторожно встала на колени, чтобы заглянуть под стол. Вскоре она поднесла к лицу матери раскрытую ладонь. В ней сидел Гонсало в своём сильно уменьшенном варианте и злобно кричал, махая кулачками, но до них доносился только писк.

Гьомар завыла, раздирая лицо:

— А-а-а-а…

…Когда Алехандро вернулся в кабинет отца, от замытого ковра шёл неприятный запах. На диване в полной тишине сидели Гьомар с Леокадией, а между ними — несчастный и взъерошенный Рамиро. На всех троих лица не было.

— Мама, что?! — спросил Алехандро, но Гьомар, задыхаясь, только помотала головой.

— Мы ждали тебя, — сказала Леокадия.

Рамиро заревел в голос.

— Он бил меня! Чуть ухо не оторвал!

— Отец? Бил?! — Алехандро был неприятно поражён. — Я поговорю с ним. Где он?

Рамиро слез с дивана, подошёл к столу, на котором стояло невысокое сооружение из книг, и приподнял прикрывающую его отцовскую шляпу с пером. Уже догадываясь, что увидит, Алехандро заглянул в импровизированный книжный колодец. Потом молча положил свою шляпу на стол и сел на стул посреди кабинета.

Рамиро повторил свой рассказ о том, как прятался за шторой и поссорился с отцом. Когда он закончил, Гьомар сказала:

— Рамиро говорит, нельзя вернуть отца в прежнее состояние… Но, может, всё-таки есть выход?! Надо поехать к этому старику, всё объяснить, поспрашивать!

— Медрано выразился ясно, мама, — сказал Алехандро горестно. — Если бы он знал путь, он бы нам его указал. У нас два варианта. Либо мы скрываем, что случилось, либо нет. Оба для отца унизительны. Ему грозила дуэль. Я не сумел договориться об её отмене. Похоже, отец слишком многим насолил, мою просьбу отклонили, предложили перенести переговоры на завтра. Когда он не явится на поединок, все решат, что он трус. А если представим его в этом позорном виде, его враги возрадуются.

— И тебя это волнует? После всего, что он творил?! — сказала Леокадия, такая же здравомыслящая, как старший брат, к тому же добрая и заботливая.

Гьомар издала возмущённый возглас, который Леокадия проигнорировала.

— Честь превыше всего, — твёрдо сказал Алехандро.

— Спасибо, сынок…

— Мама, выбери, как нам поступить.

Гьомар решила быстро:

— Пусть лучше думают, что он уехал, и презирают… чем потешаются…

— Хорошо. Тогда где мы его поселим? Может, в детском замке?

— Дети… Я вдруг поняла, насколько он теперь уязвим… Мария жаловалась на мышей в кладовой…

— Где мыши, там и крысы, — сказала Леокадия.

Это замечание вызвало новый всплеск горя у Гьомар.

— О Мау… за что нам всё это?!

— А кто продал Беатрис? — мстительно напомнила Леокадия. — Знаешь, неслучайно утром птица ударилась о стекло.

— Он ещё жив! — взвизгнула Гьомар. — Я буду караулить его от крыс днём и ночью! Алехандро, можно всё скрыть от слуг?

— Они ещё не знают?

— Кажется, никто не видел. Леокадия сама тут наводила порядок.

— Если отец останется в доме, ни от кого не утаить. Надо увезти. Но куда?

— В лес, — проронила Леокадия.

— Его птицы склюют, — зарыдала Гьомар. — Там ежи… барсуки…

— Волки, — хладнокровно подсказала Леокадия. — Он не любил нас и не жалел. Мучил, мама! Слуги к нам добрее, чем он. Ему самое место в лесу. Не переживай, он истребит всю живность на десять лиг вокруг.

— Бездушная, злая Леокадия! В кого ты такая?!

— Я злая? А почему твоё ожерелье валялось на полу? Я не хотела говорить, но почитай сама. Нашла, когда прибиралась. — Леокадия показала матери письмо Гонсало. — Детка, птичка… шейка… Гадость!

Гьомар оттолкнула руку дочери, мельком взглянув на письмо и удостоверившись в почерке Гонсало.

— Убери! Неужели ты до сих пор не поняла, что я не могу жить без него?! Он необыкновенный, смелый, страстный… настоящий мужчина! Я хочу к нему… Прочтите надо мной заклинание… Поселите нас вместе в детском замке… — Она захлёбывалась слезами.

— Мама, — с ужасом сказала Леокадия, — это всё равно что попасть в клетку с тигром. Он тебя растерзает. Может, не сразу, но обязательно. Алехандро, надо уничтожить заклинание, пока она себя не уменьшила!

— А она может?

— Я не знаю!

— Наверное, ему там плохо и страшно… Дайте я его подержу, утешу, — утирая слёзы, попросила Гьомар.

Критически взглянув на свои большие руки, Алехандро свернул бумажный лист совочком, зачерпнул им человечка и перенёс на ладонь Гьомар. Рамиро вскочил с дивана и отошёл, ему было тягостно находиться рядом с пострадавшим по его вине отцом.

— Теперь ты мой, только мой. Не бойся, милый, мы о тебе позаботимся, — ласково сказала Гьомар. От звуков её голоса человечек зашатался и упал, заткнув уши крохотными ручками.

— Мама, осторожнее, ты его убьёшь, — сказал Алехандро. — Для него мучительны громкие звуки. Давайте для надёжности поставим его на стол и будем говорить шёпотом.

Так и сделали. Человечек побрёл к краю стола, оглядываясь по сторонам.

— Осваивается, — с умилением прошептала Гьомар. — Алехандро, надо вернуть ему шпагу и его любимого Анто.

— Схожу на конюшню, когда стемнеет.

— Смотрите, он что-то читает… — Леокадия наклонилась, всматриваясь в отца.

Внезапно Рамиро, подпиравший стену у двери, исчез. Страшными глазами Алехандро смотрел на маленького человечка на том самом месте, где только что стоял брат, а потом закричал, сжав кулаки и склонившись над отцом, — тот рухнул, подкошенный его голосом.

— Это моя вина… У него остались два листка с оттиском заклинания… но я не думал…

Пришла очередь рыдать Леокадии. С криками она билась в крепких объятиях Алехандро, проклиная отца:

— Демон! Мучитель!

Гьомар потеряла сознание.

С потухшим взором, Алехандро сначала усадил Леокадию на диван рядом с матерью, потом подцепил ногтями и вытащил из рук лежавшего навзничь на столе Гонсало листок с заклинанием. Край второго листка торчал из кармана — едва заметный. Алехандро забрал и его. Заперев отца на ключ в ящике стола, он нашёл на полу маленькую плачущую фигурку, бережно переместил её в пристанище из книг и только тогда сам горько заплакал, отойдя к окну.

…Гьомар неподвижно лежала на диване, устремив застывший взор в потолок. Глядя на маленького Рамиро, запертого среди фолиантов, Леокадия сказала сквозь слёзы:

— Надо уничтожить все оттиски и печать, Алехандро, иначе этому не будет конца…

— Согласен. Но печать из железного дерева, а оно, считай, не убиваемое.

— А если уменьшить печать заклинанием? Уменьшать, пока не исчезнет.

— Хорошая мысль… Кстати… Отец может задохнуться в столе. Обещай мне, сестра, что ты ничего ему не сделаешь, когда я открою ящик.

Она кивнула, и Алехандро перенёс Гонсало во временное пристанище, предварительно отгородив его от Рамиро одной из книг.

— Леокадия, будь добра… нюхательную соль… — слабым голосом попросила Гьомар.

Пока Леокадия хлопотала над матерью, Алехандро растёр ногой крошечные листки с заклинанием. Оттиск на столе был закрыт стопкой бумаг. Достав из стола печать, Алехандро отодвинул бумаги, с сосредоточенным видом пробежал глазами по огненно-красным словам и зажмурился, потом поднёс печать к лицу и открыл глаза.

Произведённый эффект потряс всех.

Печать осталась прежней. Но у стола появился Гонсало Агила собственной персоной — в полный рост, злой, с дикими, ненавидящими глазами.

— О нет… — прошептала стоявшая рядом Леокадия. — Почему не Рамиро?!

— Ты вернулся… Что ты сделал с нашим сыном?! — спустив ноги с дивана и сев, с глухими рыданиями сказала Гьомар.

— Пусть побудет в моей шкуре, ему полезно! — рявкнул Гонсало. — Нянчилась с ним и кого воспитала?! Ублюдка! Потом его вернём…

— А если не получится?!

— Отец… — только и смог сказать Алехандро.

— Да! Я опять с вами! — загремел Гонсало, вращая глазами. — Как я смог вернуться?

— Я прочёл заклинание над печатью. Видимо, это отменило превращение, поскольку ты был рядом…

— Отлично! До меня только что дошло, что в последний день месяца Диего с сопровождением ездит проверять посты у старой башни. Туда одна дорога, завтра буду караулить его в зарослях! А ты подтвердишь, что всё это время я был у тебя!

И меня повесят вместе с тобой, подумал Алехандро.

— Но сначала… — Гонсало мрачно взглянул на Леокадию. — Так ты говоришь, моё место в лесу, дочка?

— Всё равно где, лишь бы подальше от нас, — бесстрашно ответила она.

Гонсало схватил её за руку и, удерживая, начал читать про себя слова на столе.

— Давай! — с вызовом закричала Леокадия. — Я всё равно не жду от тебя ничего хорошего!

— Отпусти её! — Гьомар вскочила на ноги и пыталась высвободить руку дочери из железных пальцев Гонсало.

Оторопевший Алехандро успел крикнуть:

— Отец, не надо! — Но Гонсало уже дочитал и зажмурился.

Он выпрямился и повернул голову, чтобы взглянуть на дочь. Внезапно тонкий ослепительный луч на мгновение упёрся ему в лоб, и Гонсало осел под испуганный возглас Гьомар. Его глаза открылись, только когда он растянулся на полу. Алехандро с ужасом увидел, что в них больше нет жизни.

Луч пополз по дубовой столешнице и выжег заклинание. Рядом с Алехандро высветился женский силуэт — пугающе нереальный, в светлом контуре. Из-за сияния он не мог разглядеть лица. Женщина протянула к нему руку.

Алехандро вспомнил про печать, которую до сих пор держал в руках, — высеченные на ней слова пламенели.

— Пожалуйста, оставьте её нам, — взмолился он. — Клянусь, я верну брата, а потом запрячу печать так далеко, что её никто не найдёт!

— Нет, надо сейчас! — как безумная, закричала Гьомар. — Сделай оттиск и прочти над печатью рядом с Рамиро! Быстрее!

Женский призрак медлил, и Алехандро сделал так, как просила мать.