«…Коту Лоренсу в последнее время не везёт: случайно закрыли между входных дверей, и потом ему снились кошмары, стонал и мяукал во сне, перепугал нас с сыном. А теперь новая беда.

Пришла зима, со стойким, хотя и небольшим, минусом. Местные коты что-то перепутали и давай вокруг нас носиться. Шмыгают по двору, ищут кошек, дерутся, нет от них спасения. Ор в округе стоит такой, что стёкла дрожат.

Первой поддалась искушению приблудная чёрная кошка с короткими белыми усами и белым медальончиком на груди. Ирония в том, что осенью приплелась она к нам умирающей, подъедалась под окном кухни, но я не выдержала, отвезла её к ветеринару, и он прооперировал её по поводу застарелой опухоли молочной железы.

— Какой же это котёнок? — сказал ветеринар. — Ей лет шесть, морда седая. А маленькая — потому что жизнь у неё была трудная.

Назвала я её Эсти.

— Всё-таки вселилась к нам, страшила, — расстроился сын. — Хотел же увезти в приют…

В общем, Эсти решила, что операция по подтяжке живота прошла успешно, быстренько очухалась и запросилась на свободу. То есть была приятно удивлена, жизнь-то, оказывается, снова в красках. И месяца после операции не прошло, как на глазах у потрясённой меня отдала она свой пыл и задор пушистому рыжему коту.

— Неблагодарная! Да как ты посмела?! — спрашиваю.

Каркнет, как ворона, — голос скрипучий, ужасный — мол, не сдержалась, матушка, не обессудь, природа, то, сё, и снова за порог.

Плюнула на неё, приступилась с нотациями к Тигрессе. Смотри, говорю, у меня, я тебя знаю! А она не возражает. С ней вообще мало хлопот в этом смысле. Таскает исправно котят, и всё. А так, чтобы орать нечеловеческим голосом, доставать хозяев своими желаниями — никогда. Старенькая уже для этого. Сходит быстренько куда надо и сидит на подоконнике, умывается. Вот и нынче увлекли её любовные серенады.

А дома же, кроме успокоенного кастрацией кота Муската, есть кот Лоренс. Вырос, поднабрался гормонов, огляделся — а рядом такая красавица, глаз не отвести! Сразу страсть в голосе прорезалась, то стрекотал, а то вдруг запел на высоких нотах. Набегавшаяся по женихам Тигресса лежит на своём любимом стуле в кухне, клюёт носом, а Лоренс умильно глядит на неё снизу и поёт, поёт…

— Ты, — поёт, — самое прелестное создание из виденных мной за девять месяцев жизни! Всё в тебе радует взор: и ножки и усы, и изящная головка… А как у тебя чудесно пахнет под хвостом!

Выходит, напрасно твердили злые языки, что не повезло Тигрессе, и ножки-то у неё кривенькие, и головёнка так мала, что туда входит слишком мало мозгов, а как зевнёт, то лучше в это время рядом не стоять, а задержать дыхание и отбежать в сторону. Спит целыми днями на стуле, а то даст Лоренсу лапой в лоб, чтоб не докучал. Совсем измучила своим равнодушием, коварная. Вчера бедный кот с отчаяния бросился в ночь, охлаждать в сугробах разгорячённые места. Вернулся через полчаса и сразу шмыг к печке. Про Тигрессу и думать забыл. И правильно, ну её.

Вот и мне нужно бросить мечтать. Но как? «Вы, простите, кем работаете? — Заведующей литературной частью в драматическом театре. — Это прекрасно, госпожа Инес…» Ещё как прекрасно. Аж сердце заходится, как представлю. Чем я хуже этой пышногрудой Барсы? Да ничем! Просто ей тридцать, а мне пятьдесят. Ну, пятьдесят четыре, если уж совсем точно. Так у меня же опыт и начитанность! Я столько книг прочла в своём гардеробе — не каждый может похвастаться! Поменять бы нас местами… Барсе — подавать пальто в полуподвале без окон, где на неё будут смотреть как на человека второго сорта, а мне — подбирать репертуар и советовать худруку. Нет, это так волнующе, что лучше и не думать… Всё-таки жизнь ужасно несправедлива. Правда, семь лет назад мне крупно повезло — от дяди достался дом. Муж мой давно умер, дочка вышла замуж, хотя и неудачно, а мы с сыном кочевали по съёмным квартирам. А тут деревянный щитовой домик! Двухэтажный, если считать вторым этажом крошечную мансарду, поделённую на две комнаты перегородкой.

Надо сказать, дом был запущен до крайности. Целый год мы его отскребали, но в деревянные стены насмерть въелись запахи алкоголя, табака, рвоты и всей той грязи, которой зарастает любое злачное место. Дядя мой, стыдно признаться, слыл бандитом, и здесь был воровской притон. Однажды дядька исчез, что всем показалось странным, а мне вполне закономерным. Соседи меня разыскали и советовали побыстрее занять дом — устали от такого беспокойного соседства. Въехали мы не без скандала, да и после я просто замучилась выставлять из дома всяких сомнительных типов, которые никак не могли забыть сюда дорогу и вламывались в наше отсутствие. Но мы справились. Подремонтировали и живём.

…Вьюжит. Под ударами ветра дом поскрипывает, тоже жалуется на жизнь. Флюгер-петух с противным скрежетом вращается на ветру, и, каждый раз выходя из дома, я боюсь, что он рухнет мне на голову или прибьёт кого-нибудь из моих блохастиков. Но чтобы снять его, надо нанимать людей, а это деньги. Так что терпим, пока сын не закончит колледж.

****

— Мало того, что ты влетела мне в копеечку, разрыла землю в цветочном горшке, каркаешь, как ворона, похожа на чёрта, вот-вот начнёшь размножаться — ты ещё и храпишь, как мужик, старая клюшка!

Слушает меня и громко мурлычет. Довольная такая.

****

Эсти, проглотившая арбуз, с утра начинает хныкать: всё болит, и кости трещат, и спина чешется, из-за живота не достать… Смотрит на меня и жалуется. А как ты, говорю, хотела? Дружила с рыжим котом, вот и терпи. Невзлюбила Грейс. И чем ближе к родам, тем серьёзнее у неё подозрения насчёт Грейс — как бы, такая-сякая, будущих котят не поворовала! Ну, потому что все остальные кошки ходят беременные, и Тигресса и Селеста, а Грейс нет! А бедная стерильная Грейс настолько далека от мысли красть каких-то там котят, что откровенно не понимает, почему её везде караулит это чёрное толстопузое чудовище. На Эсти и так-то страшно смотреть, а в атаке она просто неотразима. Только заслышим визгливый вой, бежим спасать Грейс и грозим Эсти всякими карами. Да какие там кары. Мы же её любим, чучелку.

…Флюгер всё-таки свалился — на крышу теплички, пристроенной нами к дому. Спикировал на толстый слой снега без малейших разрушений. Теперь засыпаем под тихий скрип дома, и так хорошо на душе, так спокойно.

****

Заливают дожди, холодно. С утра проглянет солнце, только порадуешься, и уже налетели чёрные, как с пожарищ, тучи. Земля тяжёлая от влаги. Цветут нарциссы и дикие фиалки, а сирень только выпустила мелкие листочки и затаилась. Где вы, хосты мои, где тюльпаны, лилии, астильбы и прочая радость жизни?

Дома семеро по лавкам от трёх кошек, все славные, тёплые, смешные. Эсти пришлось оперировать, извлекли одного котёнка, кошечку, и, как ни странно, самую красивую — она трёхцветная, пушистая и похожа на мопсика с этими глазами в пол-лица. Подсунули Тигрессе, потому что у Эсти молока нет.

…Меня трясёт. С крыши теплицы стаял снег, и я вдруг увидела флюгер, про который совсем забыла. Дом столетний, и медный флюгер, похоже, столетний. Хорошо так позеленел от долгой жизни на свежем воздухе. Полезла на стремянку, чтобы достать, неловко потянула за лапу, а он соскользнул и рухнул на землю. Где и раскололся по шву, скреплявшему две половинки! О, какой меня ждал сюрприз… До сих пор сердце колотится.

Во-первых, у петуха были огромные стеклянные глаза чудного тёмно-красного цвета, и я почти уверена, что это рубины. Я недавно читала книгу о драгоценных камнях и минералах и внимательно изучила все фотографии. Во-вторых, из него вывалилась металлическая коробочка, мне кажется, латунная. Клад, настоящий клад! Я сунула коробочку в карман… как коршун, налетела на петуха, схватила за лапы, и бросилась в дом, пока соседи не увидели. Сын был на учёбе, так я сама выковыряла петуху глаза. Тяжёленькие! Красивенькие! Вы ж мои дорогие… Пожалуй, погожу радоваться, пока точно не установлю, что это не стекляшки. Чтобы не умереть от разочарования.

Коробочку открыла трясущимися руками. И?! Пришлось даже свои таблетки от давления принять. Внутри листок, исписанный красными чернилами. Слов — примерно пятнадцать. Буквы наши, а слова бессмысленные. Я не стала читать, я не дура, быстренько свернула листок и положила в коробочку. Даже ребёнок понял бы, что это заклинание.

****

Эсти, пережившая две полостные операции, окончательно утвердилась в моём сердце и на моей кровати. Старая она старушка. Новый ветеринар сказал, ей не шесть, а все десять. Но живучая и такая благодарная… Потому и борюсь за неё. Из-за рецидива болезни с сегодняшнего дня будем проводить противоопухолевую терапию, пришлось взять кредит.

Болтуша редкая. Докладывает со своего наблюдательного пункта, с кровати:

— Вот студент идёт к себе! Вот Мускат пришёл и сел на пороге! Вот студент идёт обратно, спускается по лестнице!

Невозможно лежать рядом и смотреть телевизор. Стоит пошевелиться или, не дай Мау, кашлянуть, сразу вопли:

— Что случилось?! Ты в порядке?! Помню, в прошлом году я подавилась и так же кашляла!

И не успокоится, пока не накроешь с головой пледом. Из-за этого ночует в ванной, ибо невозможно. А если сын её случайно выпустит ночью, она уже у меня, орёт в ухо:

— Это я!! Ты меня потеряла?!

…У соседского деда есть невидимое заклинание. О нём все знают, но никто не пытается отобрать. Дед покупает с пенсии кусок мяса, прикручивает к столу древнюю механическую мясорубку, потом, надев очки, читает с листка заклинание, и мясорубка начинает работать. Дед очень доволен, самому-то крутить ручку уже нет сил. И вдруг — то ли магия кончилась, то ли буквы стёрлись, мясорубка встала и ни туда ни сюда. Дед пришёл расстроенный, я его чаем с пирогом отпоила, предварительно закрыв Эсти в ванной, а то она всё пыталась его расспросить, в чём дело. Дедушка одинокий, я ему помогаю, продукты покупаю, иногда у него прибираюсь. Попросил меня съездить к одному человеку по имени Ворох — но только никому про него не сказывать. Тот, вроде, может буковки прорисовать.

…Нашла я этого Вороха. Плутала по переулкам в предместьях, но нашла. Пожилой, себе на уме. Оно и понятно, человек секретными делами занимается. Спросил удостоверение личности, я показала. Забрал мясорубку и листок с дедовым заклинанием и ушёл в другую комнату. Вернулся, улыбается. Велел передать деду, что нож мясорубки вконец затупился, а с заклинанием всё в порядке. Тут же при мне нож наточил и денег не взял.

Я сложила всё в пакет, достала свою коробочку, подаю ему. Спросил, откуда, я честно рассказала. Он открыл, повертел в руках петушиные глаза, рассмотрел сквозь лупу, поднял вверх большой палец. Ох… прямо от сердца отлегло.

Ушёл с листком в другую комнату, минут пять его было. Вернулся и ухмыляется.

— Так я и думал, что его Пио спёр, дед ваш. Он тоже был мастак чужое тащить. Помню, в доме всё перевернули вверх дном, искали это заклинание, не нашли. В общем, не пользуйся им, лучше продай. Хоть и ворованное, но теперь твоё, деньги дадут хорошие.

И дед вор? Я знала только, что он умер молодым. Ну и семейка у нас… Спросила, что за заклинание. Ворох ответил и добавил:

— Камни сейчас не продавай, начнёшь тратить, засветишься… сразу всё отберут. Хорошо бы тебе уехать подальше. Деньги переведут на счёт.

Я сказала, что подумаю. Сыну ещё год учиться…

— Надумаешь — мясорубку под мышку и ко мне. Не затягивай.

На том и расстались.

****

Постепенно пристроила всех котят и решила съездить к дочери, взяла отгул. Путь не близкий, два часа тряслась в автобусе. Приехала. Внучка в школе, а рыжий дома, валяется на диване.

— Чего спишь до обеда? — спрашиваю.

— Не тёща, а полицейский, — ворчит. — Я же со смены!

— Не выспался там?

Он у нас на тяжёлой работе, ночным сторожем на складе. Ещё не выгнали, значит, за пьянство?

Дочка засобиралась за хлебом, а у самой синяк под глазом.

— Пиво не забудь, — говорит из комнаты рыжий.

Ничего, думаю, мне бы только на минутку остаться с тобой наедине…

…Погостила у них, с внучкой вдоволь наговорилась- наобнималась, книжку почитали новую, что я привезла, — и домой. Рыжий как ушёл в спальню, так больше носа не казал.

…Коты на ночь глядя устроили тарарам. Буйство начали у сына, скакали там, гремели мослами, что-то уронили, не с первого раза были изгнаны, с воплями и шлепками, после чего переместились ко мне. Эсти хуже, я устроила её в удобном гнёздышке в ванной и в одиночестве смотрела телевизор. Коты нашли под кроватью лёгкие гантели, с которыми я делаю зарядку, и давай друг другу перекатывать — не обращая внимания на мои возмущённые крики. Гантели отобрала, говорю Мускату:

— Ну, ладно, Лоренс кот молодой, а ты-то куда со своим кашлем?

В этот момент позвонила дочка.

— Мама, беда, Май заболел…

— Что с ним? Пролежни?

— Пока непонятно, но боюсь, что он на работе упал и ударился головой. Вдруг сотрясение мозга? Я слышала, симптомы не сразу проявляются…

— Успокойся, нечего там сотрясать, — говорю.

Она в слёзы:

— Ну, зачем ты так?! Я же люблю его!

— Давно он тебя бьёт? — спрашиваю со злостью.

— Это случилось впервые и как раз перед твоим приездом…

— Ну, конечно!

— Мам… ты своих кошек тоже любишь, хотя они гадят по углам…

— Мои только по углам, а этот наглый котяра тебе на голову! Десять лет! Ты на двух работах, а он с дивана на диван! Пристроился с ложкой да ещё граблями машет!

Она рыдает:

— Что ж его теперь — бросить? Больного?! Даже пиво не пьёт…

— Да-а, это настоящая трагедия. А что с ним такое? — интересуюсь.

— Бояться меня стал, разговаривает вежливо, как с чужой… И всё время озирается по сторонам…

— Озирается? Это ж хорошо. Может, работу ищет.

— Ма-а-а-ма-а-а! Что мне делать?!

— Везти в психбольницу, что же ещё. Пусть лечат.

…Топонты начали беситься за шторой, которая держится на честном слове.

— Ну, всё, — сказала свирепо, — сейчас кто-то у меня получит!

Мускат убежал, а Лоренс продолжил веселье в одиночестве, бегал под кроватью, стоящей поперёк комнаты. Не хотелось идти за шваброй, поэтому ползала на коленках вокруг кровати, пытаясь дотянуться, но Лоренс, зараза, всякий раз перебегал на другую сторону и с интересом наблюдал за мной. Намахивалась на него кофтой, больно ударилась о кровать. В полном отчаянии пошла за переноской. Когда вернулась, Лоренс прятался за дверью и доверчиво отдался мне в руки. Переноску он видел впервые, поэтому несколько секунд сидел в ней тихо, обнюхивал, потом начал звать Муската на помощь. Мускат принялся орать снизу: я здесь, давай сюда! Пришлось выставить этих дуралеев во двор. Полфильма котам под хвост.

****

Клюшечка умерла. Столько усилий, слёз, волнений, и всё напрасно. Я поехала к ветеринару, который нас лечил.

— Как же так? Вы меня обнадёжили, чуть ли не клялись, что она выживет… Я ведь даже себе не покупаю такие дорогие лекарства…

Особенно были ненавистны его пустые глаза. Сидит, моргает, равнодушно смотрит на меня, немолодую, в самовязаной шапке, совершенно перед ним бесправную. Только купите у нас, а мы пообещаем всё, что хотите… И ленивым потоком полились все эти гладкие фразы про запущенную болезнь, непредсказуемость и сочувствие. А меня в жизни никто так не любил, как эта кошка.

У меня нашлось для него ещё несколько слов. Примерно пятнадцать. Я произнесла их про себя, а после стояла и наблюдала, как меняется выражение его лица. Сначала он удивился. Он словно впервые меня увидел, пытался понять, что происходит. Скрытую насмешку сменило беспокойство и, наконец, самый настоящий страх. Страшно, да? Эсти тоже было страшно умирать. И мне — брать кредит. Живи теперь с этим, гадина, беги, когда я покажусь вдалеке.

****

Месяц прошёл, а уже столько событий. Барса почему-то уволилась из театра, хотя я ничего ей не сделала. Я никому ничего не сделала! А худрук вдруг стал здороваться со мной первым и вскоре предложил уйти на пенсию. Гардероб мне обрыдл, я была рада от него избавиться. Так что меня проводили с почётом и раньше времени.

Сын внезапно бросил учёбу и уехал, прихватив рубины. Оставил на столе записку, что позвонит, но до сих пор нет известий. Дочка меня избегает, сменила номер телефона. Любимые мои коты и кошки разбежались, в доме пусто и тоскливо. Дедушка и тот от меня запирается, не открывает, когда стучу.

Я страдаю от одиночества, от неведения, до слёз скучаю по детям, по внучке, по своим животным. Однажды увидела, как Мускат роется в мусорном баке на соседней улице. Я так обрадовалась, звала его, умоляла:

— Мускатик, родненький, подойди, дай я тебя поглажу!

Посмотрел на меня издали, до ужаса запущенный, грязный, определённо, больной… Показалось, он меня узнал, но спрыгнул с бака и убежал.

…Слова заклинания отпечатались у меня в мозгу; я не могу от них избавиться и боюсь смотреть по сторонам, потому что ЭТО выходит из меня даже вопреки моей воле. Я сожгла листок с заклинанием, надеясь, что оно меня отпустит, но не помогло, у меня слишком хорошая память. Всё равно не жалею, что сожгла, потому что пятнадцать слов, написанных красным, больше никому не смогут навредить.

Не хочу, чтобы при моём приближении пустели улицы, поэтому брожу по городу по ночам. Но если я замечаю признаки зарождающегося скандала, слышу женский плач, звук бьющейся посуды, то подхожу и стараюсь заглянуть в окно там, где это возможно.

****

Дорогая сестрёнка! Мы двоюродные, не виделись двадцать лет, но когда-то были дружны, если помнишь. Посылаю тебе свой дневник, чтобы ты узнала про моё житьё-бытьё и поняла, как мне сейчас тяжело. Хочу переехать поближе к тебе, в Браму, и начать новую жизнь. Дом свой выставила на продажу, на вырученные деньги куплю новое жильё. Конечно, на это потребуется время. Брама за пределами Дубъюка, там магия уже не действует, так что поживу на съёмной квартире, уединившись от всех, пока не исчезнут огненные слова у меня в голове. И только после этого, сестра, я попрошу у тебя приюта. Ненадолго! С надеждой на встречу, любящая тебя Инес»

— Это одно из самых старых писем, из тех времён, когда мы с Марион только начинали почтальонствовать, — сказала Питу Жанин. — Я, естественно, наведалась в тот дом, когда письмо вернулось. Туда уже вселились новые жильцы, сказали, купили. И знаешь, флюгер-петух снова был на доме, но больше не скрежетал на ветру. Они его смазали.