Утро началось с того, что в сенях кто-то сорвал замок. Я увидела это первой: щеколда висела на одной петле, а на косяке белела свежая царапина, будто кто-то тянул дверь ножом. Я поставила саквояж на лавку, присела на корточки и провела пальцем по царапине — стружка еще пахла деревом, не керосином, значит, ломали ночью, пока мы с инспектором сидели в канцелярии над реестром.

За спиной скрипнула половица. Роан Кель остановился в дверном проеме, уже в мундире, но без перчаток — видимо, услышал, как я задела щеколду.

— Кто-то вошел, — сказала я, не оборачиваясь. — И не стал запирать за собой.

Он опустился рядом, посмотрел на царапину, потом на крыльцо. На снегу следов не было — ночью подморозило и присыпало, любой след примяло бы. Только у порога, под навесом, чернело пятно, будто кто-то стряхнул с обуви золу.

— Это не ваши, — я показала ему пятно. — Марта Зейн носит калоши с медными подковками, оставляет рыжий след. У вас сапоги с двойным рантом, а здесь отпечаток мягкий, почти женский.

Роан прищурился, поднялся и сам осмотрел косяк. Я видела, как его пальцы задержались на свежей стружке, как он понюхал царапину — привычка следователя или просто нюх человека, который привык искать чужих.

— Ключ от черного хода у вас? — спросил он.

— У меня. У Марты. И у Веры Тарн, если она его не потеряла.

Я полезла в карман и вынула свой ключ. Роан посмотрел на него так, будто впервые увидел, как выглядит простой кусок железа. Потом протянул руку — не за ключом, а к моей ладони. Я отдала, он поднес ключ к моему лицу, сравнил форму бородки с царапиной на косяке.

— Не подходит, — сказал он тихо. — Здесь работали другим.

— У Веры был второй ключ, — я сглотнула. — Она всегда носила запасной на шее, под платком. С медной биркой, где выбито «В. Т.».

Мы переглянулись. Роан молча достал из-за обшлага блокнот, записал: «В. Т., второй ключ, черный ход». Почерк у него был казенный, с наклоном, но я заметила, как он на секунду остановился на букве «В», будто проверял, не начать ли с другой.

— Мне нужно пройти в канцелярию, — сказала я и встала. Колени хрустнули, в бедре заныло — вчерашняя ночь в канцелярии давала о себе знать. — Если там что-то трогали, я замечу.

Роан не двинулся с места. Я сделала шаг к двери, но он мягко перехватил мой локоть, не задержал, а только обозначил.

— Илана, — он впервые за два дня назвал меня по имени без должности, — вчера мы оставили реестр на столе. Если кто-то заходил ночью, он мог видеть ваши пометки про дом Вейсс и отпуск четырех имен.

— Поэтому я и иду туда сейчас, — я высвободила локоть, но не резко. — А вы побудьте здесь и посмотрите, не приходил ли кто к детским спальням. Олли ночует со мной, а вот Тиса и остальные — одни.

Он кивнул и пошел по коридору, а я свернула в боковую дверь. Канцелярия встретила меня тем самым запахом, который я запомнила с вечера: сургуч, старая бумага и чуть-чуть лаванды от платка, который я забыла под подушкой в спешке. Но сейчас к этому запаху примешивалось что-то еще — свежий пот и холодная кожа. Я остановилась у порога и посмотрела на стол.

Реестр лежал на месте. Но одна страница была загнута не так, как я оставляла. Я положила закладку между строк про отпуск имен, а теперь закладка лежала двумя листами ниже, там, где шла запись о поступлении Олли.

Я раскрыла реестр и прошлась пальцами по строчкам. Почерк прежнего смотрителя был неровный, с прописными «Т», как у человека, который писал левой рукой в дни, когда болел. Я нашла нужную строку: «Олли, поступление, 14 число, привезен ключницей Верой Тарн, сирота, имени не названо». Рядом кто-то тонко, почти невидимо, процарапал ногтем еще одно слово. Я поднесла страницу к окну, прищурилась. Царапина читалась: «Вейсс».

Внизу страницы, там, где я вчера вписала свою пометку про отпуск четырех имен, кто-то оставил свежий отпечаток пальца в чернилах. Я подняла руку и сравнила со своим мизинцем — палец был тоньше, женский, и на подушечке чувствовалась мозоль от иглы.

Сердце у меня стукнуло раз и остановилось. Я закрыла реестр, натянула перчатки и спрятала страницу с царапиной за пазуху. Потом достала из-под стола свою кожаную папку, вложила туда же и аккуратно застегнула пряжку.

— Илана, — голос Роана раздался от двери. — В спальне Тисы на подоконнике нашли обгоревшую бумажку. Кто-то бросил факел и не дождался, пока догорит.

Я обернулась. В руке он держал маленький черный квадрат, от которого еще тянуло горелым. Я подошла, взяла у него обугленный край и повертела. На бумажке уцелел кусок литеры, похожий на «р», и хвостик от «с». Ниже виднелся обрывок линии — то ли от буквы «в», то ли часть печати.

— Это из палаты, — сказала я. — Почерк чиновника, мелкий, с завитками. Так пишет Маркус Дейн.

Роан посмотрел на меня, и я впервые увидела в его лице не служебную строгость, а простую растерянность человека, который понял, что его бывший наставник действительно мог прийти ночью к детям.

— Я спрячу это, — я забрала обрывок и положила в папку поверх реестра. — Если Маркус узнает, что у меня есть его бумага с его почерком, он пришлет сюда не меня, а вас.

Роан молча кивнул и прикрыл за собой дверь.

— Кто-то вошел, — сказала я, не оборачиваясь. — И не стал запирать за собой.

— Ключ от черного хода у вас? — спросил он.

— У меня. У Марты. И у Веры Тарн, если она его не потеряла.

— Не подходит, — сказал он тихо. — Здесь работали другим.

Роан молча кивнул и прикрыл за собой дверь.

Я осталась одна среди пыльных стеллажей и сразу почувствовала, как в горле встал ком. Не от страха — от злости, привычной, рабочей, той, что заставляет считать, а не плакать. За окном скрипнула ветка, и я вздрогнула так, что уронила закладку. Подняла, положила обратно, проверила — закладка была не моя. Кто-то вложил между страниц реестра узкую полоску пергамента, исписанную тем же мелким почерком с завитками. Я развернула и прочитала первую строчку: «Кормить по часам, не перекармливать, дыхание измерять перед сном». Дальше шли имена — двенадцать, в том числе Олли, — и против каждого пометка: «браслет цел» или «браслет треснул». Против Олли стояло «сломан», и рядом кто-то другой, уже не Маркусом, а грубой рукой, приписал: «половина у Келя».

Я замерла. Половина у Келя — это могло значить только одно: Маркус знал, что у Роана в кармане лежит кусок браслета, и считал это своим оружием. Значит, кто-то в приюте уже сдал инспектора, или Маркус поставил своего человека так близко, что слышал наш вчерашний разговор через стену.

Я сложила записку вчетверо и спрятала в папку под реестром. Потом достала из кармана платок Роана с инициалами «Р. К.», поднесла к губам, понюхала — чужие духи, лаванда и металл, — и вернула обратно. Это было мое оружие тоже: если Маркус попробует тронуть Роана, у меня будет чем ответить.

В коридоре послышались шаги, и я быстро застегнула папку, прижала к бедру. Дверь открылась — на пороге стоял Роан, уже без блокнота, с мокрым от снега воротником.

— В спальне чисто, — сказал он. — Только на подоконнике обгоревшая бумага. И запах — как от дамских духов, которыми Марта Зейн не пользуется.

— Знаю, — ответила я. — У меня в папке теперь три чужих почерка и одна улика против Маркуса. А вы, Роан Кель, по мнению нашего общего наставника, уже носите в кармане половину браслета и не знаете, что за это платят.

Он посмотрел на меня долго, без усмешки, и я впервые увидела, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность — не за помощь, а за то, что я сказала это вслух, не побоявшись сделать его виновным.

— Тогда доплачу, — сказал он тихо. — Сегодня в полдень я отдам вам свою половину браслета, и вы сложите его в подвале сами. Без меня.

Я кивнула. Это был честный обмен: он отдавал улику против своего наставника, я брала на себя риск хранить ее в доме, где ночью кто-то ходит с чужим ключом и пахнет духами покойной жены Маркуса.

— А теперь, — сказала я и подняла папку, — мне нужно починить щеколду. Если снова войдут, я хочу услышать.

Щеколда не поддавалась. Я уперлась коленом в дверной косяк, двумя руками прижала железную планку к дереву и почувствовала, как гвоздь скрипит в старом гнезде, но не выходит. Пальцы уже занемели от холода — сени не топили со вчерашнего вечера, и металл обжигал кожу, будто его только что вынесли из колодца.

— Дайте, — Роан шагнул сзади, протянул руку к моему запястью, не касаясь, а только показывая, куда положить ладонь. — Вы давите не на ту планку. Нужно сначала выгнуть хвостовик, иначе гвоздь вырвет половицу.

Я отодвинулась, не от злости, а потому что в узких сенях его грудь почти касалась моего плеча, и это было слишком близко для человека, который час назад отдавал мне половину браслета против собственного наставника. Он понял, встал на колени, расстегнул манжеты рубашки и подвернул их выше локтей. На левом предплечье у него я увидела старый шрам — тонкая белая полоса, будто от ожога, которую он обычно прятал под мундиром.

— У вас в детстве тоже был браслет, — сказала я, не спрашивая. Он кивнул, не поднимая головы, и я поняла, что попала в ту самую правду, которую он никому не называл. — Его сняли до того, как имя украли, или после?

— После, — ответил он глухо, упираясь ладонью в планку. — Мне было шесть. Брат потом носил такой же, пока не умер.

Я села на корточки рядом с ним и впервые не стала думать о том, что на полу холодно и что мое платье испачкается. Вместо этого смотрела, как он работает: спокойно, без рывков, с тем терпением, которое бывает у людей, привыкших чинить вещи, а не ломать их. Через минуту хвостовик поддался, гвоздь вошел в гнездо ровно, и щеколда легла в паз.

— Теперь дверь не откроют снаружи, — сказал он, поднимаясь. Колено у него хрустнуло, и он на секунду придержался за косяк. Я встала тоже, и мы оказались друг к другу лицом, в полушаге, в полосе света из коридора, где пахло хвоей и мокрым сукном. Его рука все еще лежала на косяке возле моего виска, и я не отодвинулась.

— Роан, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим, слишком тихим. — Когда вы отдавали мне половину браслета, вы понимали, что это не просто улика? Это ваш голос в совете, ваше право вернуться домой, ваше имя в реестре рода.

Он смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как у него дрогнуло горло. Не от холода.

— Понимал, — ответил он. — И все равно отдал.

— Почему?

Он убрал руку от косяка и провел ею по волосам, откидывая мокрую прядь со лба. Это был жест, которому я не поверила бы, если бы не увидела: обычный человеческий жест человека, которому стыдно за то, что он сейчас скажет.

— Потому что вы первая за три дня не посмотрели на меня так, будто я пришел отнять у вас дом, — сказал он. — И я не хочу, чтобы вы снова так посмотрели.

В коридоре хлопнула дверь черного хода, и мы оба отпрянули. Я поправила платок у горла, он застегнул манжеты. Через секунду в сени вошла Марта Зейн с подсвечником в руке и остановилась, глядя на нас так, будто мы оба были детьми, пойманными на месте преступления.

— Щеколду починили? — спросила она сухо, и я кивнула, не зная, куда деть руки.

— Починили, — ответил Роан. — Теперь ночью к детям никто не войдет без вашего разрешения.

Марта фыркнула, поставила подсвечник на полку и ушла, а я осталась стоять у двери и слышать, как в коридоре Роан негромко разговаривает с Норой про завтрак. Потом я достала из кармана платок с инициалами «Р. К.», приложила к губам и впервые подумала, что у меня в руках не улика, а чужое доверие, которое я обязана оправдать, иначе завтра утром он не принесет мне вторую половину браслета, а просто уедет.

Я спустилась в подвал, пока в кухне гремела посуда и Нора гоняла детей умываться. Мне нужно было проверить коробку с браслетами: после вчерашней записки я не могла заснуть, пока не увижу своими руками, что никто туда не заходил. Лестница скрипела на третьей ступеньке, и я ступала через одну, чтобы не будить Марту Зейн.

В подвале пахло сырой землей и лавандой. Люк в оранжерею я открыла своим ключом, спустилась по приставной лестнице и зажгла свечу. Коробка стояла на прежнем месте, на тряпице, пахнущей травами, и я подняла крышку — одиннадцать браслетов, два со стертой гравировкой. Половинка Роана лежала отдельно, завернутая в чистую тряпицу, и я развернула ее, чтобы положить рядом с моей.

Стык совпал идеально. Я провела пальцем по линии соединения — металл к металлу, будто браслет никогда не ломали. На обеих половинах проступал один узор: еловая ветвь, звезда, три точки. Тот же рисунок горел на руке Олли, и я вспомнила, как его мать когда-то прижимала к себе мальчика в этой же оранжерее, прежде чем уйти навсегда. Руки у меня похолодели, и я положила соединенные половины обратно в коробку, накрыла тряпицей.

Вернулась на кухню, вымыла руки над тазом, вытерла полотенцем. Роан сидел за столом над инспекторским журналом, и когда я вошла, он закрыл его, но не спрятал — просто придержал ладонью обложку.

— Я проверила, — сказала я, садясь напротив. — Половинки сошлись. Узор совпадает с ожогом Олли и с браслетом вашего брата. Это не случайность, Роан. Это одна схема, и она старше, чем приют.

Он молчал, и я видела, как он перекатывает желвак.

— Маркус знал, — продолжила я. — Он подписал требование реестра за пять лет. Ему нужны не имена, ему нужны доказательства, что схема работала до моего приезда. Если он получит реестр, он уничтожит и вашу половину, и мою.

Роан убрал руку с журнала и посмотрел на меня так, будто я сказала вслух то, что он сам себе не разрешал.

— Значит, реестр не уйдет, — сказал он глухо. — Я задержу передачу до полудня, потом внесу запись о неотложной помощи и о вашем лечении. Пусть попробует забрать через совет.

— А если совет прикажет?

Нора гремела ковшиком у печи, и я поймала себя на том, что считаю ее движения — три наклона, два поворота, пауза. Это был дурной целительский рефлекс: считать чужие руки, когда собственные подрагивают.

Я убрала ладонь с его руки и отошла к столу, потому что в коридоре уже шаркали ногами дети. Между нами повисло то, что я не умела называть — то ли обещание, то ли счет, который нам предъявят в совете. Мне нужен был не жест, мне нужен был документ.

— Роан, — сказала я, не оборачиваясь. — Если вы завтра внесете запись о неотложной помощи, впишите туда и про браслет. Напишите, что половина узора совпала с браслетом из подвала и с ожогом воспитанника. Без этого ваша запись будет выглядеть как личная услуга женщине, которая нарушила клятву.

Он тихо выдохнул. Я слышала, как он придвинул к себе журнал и обмакнул перо.

— Илана Форд, — произнес он, и почерк у него был твердый, с наклоном, как у человека, которого учили писать под ревизией. — Лечение ожога воспитанника Олли. Основание — отсутствие свободной практики у целительницы, привязанной к дворцовой лечебнице. Повод — экстренный.

— Не «экстренный», — перебила я. — «Вынужденный». У «экстренного» в палате есть своя форма, у «вынужденного» нет.

Он поднял голову, и я увидела, как в его глазах мелькнуло что-то живое, похожее на уважение.

— Вы торгуетесь словами, как опытный поверенный, — сказал он негромко.

— Я торгуюсь словами, как целительница, которая однажды уже проиграла из-за неправильной запятой.

Он дописал строку, подписался, поставил дату. Потом промокнул чернила и повернул журнал ко мне. Запись читалась как приговор и как щит одновременно: моя фамилия, моя помощь, отказ от формы «экстренный» в пользу «вынужденный». Рядом с подписью он оставил пустую строку — для меня.

— Распишитесь как свидетель, — сказал он. — Тогда запись будет иметь вес, даже если совет решит ее оспорить.

Я взяла перо. Рука у меня не дрожала. Под подписью инспектора я поставила свою — медленно, чтобы каждая буква была моей, а не выданной палатой. Потом закрыла журнал и прижала ладонь к кожаной обложке. На обложке остался слабый отпечаток его ладони и мой, наложенный поверх.

В сенях послышались детские шаги, и в кухню ввалилась Тиса в накинутом на плечи одеяле, сонная, со следами подушки на щеке.

— Хлеб пахнет, — сказала она хрипло, не здороваясь. — И снег.

Роан встал, убрал журнал в кожаную сумку и повесил ее на гвоздь у двери — высоко, чтобы дети не достали. Это был жест человека, который только что поделился со мной властью, и я запомнила, на каком гвозде висит его честное имя.

Я не стала отвечать на его последние слова — не потому что нечего было сказать, а потому что Тиса уже тянула меня за рукав к печи, а за окном голос Норы сорвался на «Рыжик, слезь с перил», и дом требовал меня прежде, чем инспектор успеет додумать.

— Садись к столу, — сказала я ему через плечо. — Кофе сейчас будет, не уходи.

Он не ушел. Я слышала, как он отодвинул стул и сел, как скрипнула половица под его весом, и на одну секунду мне стало странно спокойно, будто этот человек действительно мог сидеть на моей кухне и пить мой кофе, и ничего бы за это не было.

Печь уже была растоплена Норой, вода в чугунке начинала посвистывать. Я достала из шкафчика жестяную банку с молотым корнем — настоящий, не подделка из нижнего города, остался от прежней хозяйки, и я берегла его как золото. Насыпала в глиняный кувшин, залила кипятком, накрыла тряпицей. Пока отвар настаивался, я нарезала хлеб, выставила масло в плошке, достала три чашки — для меня, для Роана, для Тисы. Остальных позову, когда позавтракают старшие.

Тиса забралась на лавку с ногами, подтянула колени к груди и смотрела, как я двигаюсь по кухне, как будто училась. Я заметила, что она не морщится, когда я режу хлеб, — значит, рука у нее больше не болела. Это было хорошо. Это было то, ради чего я вчера нарушила клятву.

Роан пил кофе молча, не торопясь, держал чашку обеими руками — пальцы у него были теплые, я видела по тому, как пар из чашки не оседал на костяшках. Он смотрел на мою кухню так, как смотрят на чужую работу, которую не собираются оценивать вслух, и это мне понравилось больше, чем любая похвала.

Потом на крыльце послышались шаги — тяжелые, неровные, и я узнала постукивание клюки о каменный порог. Брин. Только она так стучит — клюка, потом пауза, потом опять клюка, потому что у нее левая нога короче правой на два дюйма после перелома в юности. Я вытерла руки о передник и пошла открывать.

— Барин Кель здесь? — спросила Брин вместо приветствия, не поднимая глаз. На ней было надето пальто мужа, стянутое поясом, и платок, из-под которого торчали седые пряди. В руке она сжимала узелок.

— Здесь, — сказала я. — Что случилось?

Она вошла, не раздеваясь, прошла в кухню, остановилась у двери и посмотрела на Роана. Он встал. Они смотрели друг на друга несколько секунд — она на него снизу вверх, он на нее сверху вниз, — и я поняла, что они уже встречались. Не здесь, не в этом доме, но встречались. Возможно, в палате, когда оформляли опеку над Олли, возможно, раньше, когда забирали внука.

— Мальчик мой, — сказала Брин, обращаясь ко мне, но не сводя глаз с Роана. — Которого забрали. Ты обещала, что придешь ко мне вечером, и не пришла. Я пришла сама. У меня в узелке его рубашка — трехлетняя, с меткой на вороте. Если нужна ткань, чтобы сверить с браслетом, — она здесь.

Она развернула узелок на столе. Внутри лежала детская рубашка — выцветшая, с медной заплаткой на локте, и на вороте, у самого края, было вышито «Р. К.». Метка. Роан сделал шаг к столу, но остановился. Я видела, как у него побелели костяшки на чашке, которую он все еще держал.

— Брин, — сказала я тихо. — Сядь. Кофе сейчас принесу.

— Не надо мне кофе, — отрезала она. — Мне надо знать, вернут ли мне имя моего внука, или мне опять идти в палату и слышать, что я старая и ничего не помню.

Тиса соскочила с лавки и подошла к Брин, встала рядом, не сказав ни слова. Просто встала, как встают рядом со взрослым, которому больно, когда сами знают, как это больно.

Роан поставил чашку. Я видела, что он собирается с мыслями, и по выражению его лица — нет, не по выражению, по тому, как он чуть прищурился, — поняла, что он сейчас скажет правду. Не всю, но ту часть, которую может.

— Брин, — сказал он. — Вчера я забрал половину браслета у Иланы. Сегодня я отдам обе половины в королевскую канцелярию, потому что эта улика больше, чем улика, — это имя твоего внука, и оно украдено. Я не могу вернуть имя сам, у меня нет такой власти. Но я могу удостоверить, что браслет принадлежит ему, и тогда инспектор короны откроет имя в присутствии целителя. Это путь. Он не быстрый.

Брин смотрела на него и молчала. Потом она подняла узелок с рубашкой и протянула мне.

— Возьми ткань, — сказала она. — Сверь с браслетом. Если совпадет — я готова ждать. Если не совпадет — я пойду жаловаться в малый совет, и пусть меня там выслушают.

Я взяла рубашку. Ткань была тонкая, домашняя, и я почувствовала под пальцами ту же медную нитку, которой был обшит браслет. Метка «Р. К.» была вышита той же рукой, что гравировка на браслете. Не совпадение — работа одной мастерицы.

Я посмотрела на Роана. Он кивнул.

— Тиса, — сказала я. — Принеси с полки браслет. Тот, с еловой ветвью.

Тиса принесла браслет, положила на стол рядом с рубашкой. Медная нитка на вороте и медная кайма на браслете — одного оттенка, одного плетения. Я приложила ткань к металлу, и обе вещи легли так, будто их никогда не разделяли. Брин выдохнула, и я услышала, как у нее дрогнул воздух в груди.

— Совпало, — сказала я. — Брин, совпало.

Она села на лавку, не спрашивая разрешения, и закрыла лицо руками. Тиса тут же обняла ее, прижалась щекой к плечу, и я увидела, как по спине у Брин прошла дрожь. Роан отвернулся к окну и стоял так, пока Брин не убрала руки от лица.

— Я обещала прийти вечером, — сказала я ей. — Я приду сегодня, после того как отвезу бумаги в палату. Часа в четыре, не позже. И ты пойдешь со мной, если хочешь. Тебе не надо больше ходить одной.

Брин встала, забрала узелок — рубашку она оставила на столе — и пошла к двери. У порога она остановилась и сказала, не оборачиваясь:

— Барин Кель. Мальчик мой сгорел в четыре года. Если ваш брат выжил — скажите ему, что бабушка ждет.

И вышла. Я слышала, как ее клюка застучала по крыльцу, потом по утоптанному снегу, потом стихла.

Роан не обернулся. Я подошла к нему, встала рядом, не касаясь, и мы оба смотрели в окно, где на лавке в саду лежали три детские шапки, забытые, белые от снега.

— Она не ошиблась, — сказал он наконец. — Брин. Мой брат сгорел. Браслет в подвале — его.

Я не ответила. Я положила рубашку на браслет, накрыла тряпицей и убрала в шкафчик, в верхний ящик, где хранила свои инструменты. Потом повернулась к нему.

— Кофе остыл, — сказала я. — Я сделаю еще.

— Не надо, — сказал он. — Мне пора. Я обещал быть в канцелярии к десяти.

Он надел перчатки, взял со стола журнал, который принес с собой — я видела, что в нем записаны имена детей, дата осмотра и подпись Роана как свидетеля. Он положил журнал в кожаную сумку, повесил сумку на плечо и пошел к двери. У порога он остановился, посмотрел на меня и сказал:

— Я вернусь до четырех. И привезу копию протокола, которую пообещал тебе.

Я кивнула. Он вышел, и я слышала, как заскрипел снег под его ногами, потом стих и этот звук.

Я осталась одна в кухне. Тиса мыла чашки, Нора увела детей наверх. Я подошла к шкафчику, достала рубашку и браслет, положила перед собой и долго смотрела на медную нитку, на вышитые «Р. К.», на крошечное тельце, которое когда-то носил эту рубашку и чье имя теперь лежало передо мной на столе, в чужом куске металла.

Потом я убрала все обратно и пошла к печи — у меня было полчаса до того, как надо будет будить Олли и делать ему перевязку. Я должна была успеть сварить ему кашу и согреть воду. Дом не ждал.

Он поднялся, подошел к окну и отодвинул занавеску. Снег валил густо, и в саду белели три детские шапки, забытые на лавке. Он долго смотрел на них, потом повернулся.

— Тогда я сложу полномочия, — сказал он. — И увезу обе половины браслета в королевскую канцелярию лично.

Мне стало холодно, и я сама не поняла — от его слов или от того, как он произнес «сложу», без позы, без обещания, просто как факт. Я встала, подошла к нему и положила ладонь на его руку, лежавшую на подоконнике. Не сжала, не погладила, просто положила. Он не убрал руку, и мы простояли так несколько секунд, пока в коридоре не зазвенел голос Норы, зовущей детей к завтраку.