Ладонь Олли под моими пальцами горела сухим жаром, и я знала, что до рассвета осталось не больше двух часов. К утру ожог доберется до локтя, а там и до сердца недалеко.

— Нора, кипяток и чистую тряпицу, — сказала я, не отрываясь от рисунка на коже. — И ты, Марта, запри сени.

Кухарка поставила чайник, экономка задвинула засов. Роан остался у стены — он сам не понял, что перестал быть инспектором в этой комнате, и мне не было сил его поправлять. Вчера он показал Олли свой ожог-кольцо, и мальчик впервые за неделю сам протянул руку. Этого хватило, чтобы у двери остался чужой мужчина в расстегнутом мундире.

Олли сидел на краю лавки, босой, в рубашке с чужого плеча. Подпалина на спине была похожа на выжженный папоротник — три листа, звезда между ними и точка, вторая, третья. Я перерисовывала этот узор вчера в своей тетради, и он совпал с гравировкой на двенадцатом браслете с точностью до линии.

— Дыши ровно, маленький, — сказала я. — Будет щипать.

Роан шагнул ближе. Не к ребенку, к полке, где лежала коробка с браслетами. Я не успела остановить его руку — он взял двенадцатый браслет, повернул к свету. На внутренней стороне олово было стерто до блеска, но линии проступали, как шрам под кожей.

— Это его, — сказал Роан тихо. — Это его имя.

— Положи на место, — ответила я, не поднимая головы.

Он не положил. Сжал браслет в кулаке так, что побелели костяшки, и я впервые увидела на его лице не регламент, а ту самую злость, которую прячут от детей.

— Двенадцать лет назад мой брат носил такой же. С такой же звездой. Он умер в приюте Вейн через три дня после того, как браслет исчез.

В кухне стало тихо, даже кот за печью перестал мурлыкать. Нора замерла у чайника, и я знала, что она сейчас делает вид, будто не слышит, но слышит каждое слово.

— Маркус Дейн тогда был моим наставником, — сказал Роан, глядя на браслет. — И твоим тоже.

Олли втянул голову в плечи. Я прижала тряпицу к его руке, и мальчик зашипел сквозь зубы.

— Тихо, тихо, — сказала я ему и добавила, не оборачиваясь: — Роан, ты сейчас пугаешь ребенка.

Он опустил руку с браслетом, и я увидела, как у него дрогнуло горло. Он убрал браслет в карман, к своей половине сломанного. Это было неправильно и правильно одновременно.

— Я не знал, что он здесь, — ответил он. — Я думал, реестр имен забрали из приюта вместе с сундуком.

— Сундук забрали, — сказала я. — Браслеты оставила Вера. Она знала, что без них дети не доживут до зимы.

Нора поставила чайник на стол и впервые за день посмотрела на Роана прямо. В ее взгляде было то самое кухаркино презрение к людям в форме, которое не зависит от чина и печати.

— Суп остыл, — сказала она. — Садитесь оба. И ты, маленький, тоже.

Я открыла рот, чтобы отказаться, но Олли уже сполз с лавки и сам потянулся к миске. Его рука, которую я только что перевязала, не дрожала.

— Марта, — позвала я, — посади Тису к нам. И мальчиков. Сегодня общий обед.

Роан вытащил из-за пояса журнал и положил его на край стола. Страница была чистой. Он ждал, не записывая ничего, и я впервые поняла, что он действительно не знает, в какую графу нас вписать. Слева сидел инспектор с печатью короны, справа — целительница без лицензии, между ними — мальчик с чужим именем на руке.

— Садись, — сказала я Роану. — Суп горячий.

Он сел. Марта поставила перед ним миску, и он взял ложку как человек, который ест чужой суп впервые за много лет. Я заметила, что он держит ложку левой рукой — привычка, оставшаяся с тех пор, когда в его кармане лежал браслет умершего брата.

Олли доел первым, облизнул ложку и молча положил голову мне на плечо. Его рука под повязкой уже не горела, и я знала, что до утра ожог не доберется до локтя. Это было немного, но это была моя работа, и я сделала ее вопреки клятве.

Роан посмотрел на наши руки — его правая с ложкой, моя левая на голове мальчика — и впервые открыл журнал на чистой странице.

Ложка стукнула о край миски, и Олли вздрогнул у моего плеча. Я прижала его крепче, потому что мальчик не выдержит еще одного громкого звука в этом доме, где громких звуков и так хватает на десятерых.

— Тихо, маленький. Тише.

Роан положил ложку обратно в миску и отодвинулся от стола. Журнал остался раскрытым, и я видела, что он так и не вписал в него ни строчки. Пустая страница смотрела на меня как зеркало, в котором я сама себе не нравилась.

Тиса вошла первой, за ней Марта вела младших — Роя и Лика, мальчика и девочку семи лет, которых я записала под этими именами в первый же день. У Рои на щеке была старая ссадина, у Лики подол рубашки был обожжен с краю. Я перевела взгляд на плиту, потом обратно на детей и поняла, что общий обед был моей ошибкой. Слишком много чужих глаз за одним столом. Слишком много мужчины в форме, даже если он расстегнул мундир до серой рубашки.

Роан заметил, что я смотрю на его грудь, и одернул ворот. Это вышло неловко, и от этого стало только хуже.

— Садитесь, — повторила я громче.

Тиса села рядом с Роаном, и я успела перехватить ее руку, потянувшуюся к его перстню с гербом.

— Не трогай. Поешь сначала.

Она фыркнула, но послушалась. Нора разлила суп, и пар пошел вверх, к низкому потолку, где висели связки сушеных трав. Я чувствовала запах полыни и его кожу — холодный металл, табак и что-то чужое, как из комнаты, в которую не пускают.

— Я отнесу остальным в спальню, — сказала Марта и увела младших обратно к лестнице.

Тиса ела молча, но я видела, как она косится на браслет, торчащий из кармана Роана. Двенадцатый браслет с еловой ветвью и звездой лежал там, где ему не место. У детей в этом доме вообще не должно быть карманов, в которых лежат чужие имена.

— Положи на место, — повторила я.

— Я отдам его завтра, — ответил он.

— Не тебе его возвращать.

Олли у моего плеча перестал дышать. Я почувствовала это раньше, чем увидела, как он замер. Мальчик знал, что браслет его. Знал так, как знают только те, кому имя уже сожгли на коже.

Роан перехватил мой взгляд и впервые отвернулся первым.

— Я оставлю его в подвале, — сказал он тихо. — Завтра утром, с новым обводом. Как обещал.

Это было правильно. И от этого мне стало больно сильнее, потому что правильно сегодня звучало как проигрыш.

Я встала, усадила Олли на лавку и пошла к плите. Чайник был тяжелый, руки плохо слушались, и я пролила немного воды на пол. Тиса подскочила помочь, и я впервые за этот день выдохнула.

— Маленькая моя, — сказала я ей. — Доешь за меня.

Она кивнула и села обратно, и я заметила, что Роан смотрит на нас так, будто увидел впервые. Будто раньше в журнале у него были только графы, а теперь появились живые люди.

— Илана, — сказал он. — Я записал тебя в журнал. Как нарушительницу клятвы. Свободная практика не подтверждена, лечение ведется вопреки документу.

Я поставила чайник и обернулась.

— Записал?

— Да.

— Зачем?

Он закрыл журнал и впервые посмотрел на меня прямо.

— Чтобы малый совет знал, что я видел. И чтобы, когда тебя вызовут, у тебя был свидетель. Что лечение было не тайным, а при инспекторе короны.

Тиса уронила ложку. Я сделала шаг к столу, потом остановилась. Это была самая странная защита, которую мне предлагали за всю мою жизнь: записать как нарушительницу, чтобы потом сказать, что я выполняла свой долг.

— Ты понимаешь, что это стоит тебе места в совете?

— Понимаю.

Я села обратно. Олли снова положил голову мне на плечо, и я погладила его по волосам — молча, чтобы не дать Роану увидеть, как у меня дрожат пальцы.

— Тогда садись, — сказала я. — Суп остыл. И ты, маленькая, тоже.

Роан сел. Мы ели молча, и впервые за три дня в этом доме не было ссоры, а было что-то хуже — двое взрослых, которые умеют работать руками и молчать одинаково хорошо.

Под столом его колено коснулось моего, и я не отодвинулась.

Чайник все еще стоял на плите, и я слышала, как вода внутри поет тонким голосом, когда собирается закипеть. Я не двигалась. Роан сидел напротив, и его колено под столом было теплым, и я впервые не отодвинулась, потому что устала считать, сколько раз за день мне пришлось отступать.

Потом в дверь постучали.

Стук был сухой, ровный, как будто в костяшку вбили гвоздь. Так стучат люди, у которых есть право стучать. Роан убрал колено и выпрямился так быстро, что Тиса вздрогнула. Олли у моего плеча сжался в комок, и я положила ладонь ему на затылок, чтобы он не вздрогнул второй раз.

— Открой, — сказала Марта от печки, и я поняла по ее голосу, что она тоже знает этот стук.

Я пошла к двери. На пороге стоял Ларс Вельт, поверенный палаты опеки, в новой шинели с чужого плеча и с папкой, перетянутой шнуром. За его спиной переминался стражник без знаков отличия, и я сразу отметила, что у стражника руки пустые. Ни приказа, ни печати. Прислан как свидетель, а не как сила.

— Целительница Форд, — сказал Ларс, и голос у него был ровный, без привычной канцелярской мягкости. — У меня поручение малого совета. Передать вам лично.

Я взяла папку, не развязывая шнур.

— Передано. Можешь идти.

Он не ушел. Его глаза скользнули по кухне — по столу, по детям, по расстегнутому вороту Роана — и задержались на браслете, торчащем из кармана инспектора. Ларс сглотнул, и я увидела, как у него дернулся кадык.

— Закрой дверь, — повторила я.

Он вышел. Стражник за ним, и я заперла замок на два оборота, потому что с этим домом я уже не верю в один оборот. За спиной скрипнула лавка, и я обернулась. Роан стоял, и журнал лежал у него на поясе, как оружие, которого он пока не вынул.

— Покажи, — сказал он.

— Нет.

— Это касается моего приказа.

— Твоего приказа здесь нет. Здесь мои дети и мой дом, пока не доказано обратное. Садись.

Он сел. Тиса перехватила мой взгляд и молча пододвинула к нему миску, и я увидела, как у Роана дрогнули пальцы, когда он взял ложку правой рукой. Левую он положил на колено, и я знала, что под тканью брюк лежит половина браслета, которая ему не принадлежит.

Я развязала шнур. В папке было одно письмо и одна бумага. Письмо было от Маркуса Дейна, на его личной гербовой бумаге, без малого совета. Почерк я узнала с первого слова — круглые буквы, длинный хвост у «д», завиток на «р». Рука наставника, которая однажды ставила мне зачеты по ожоговой практике.

«Целительница Форд. Вам надлежит в течение суток с момента получения сего передать ключи от приюта Вейн поверенному палаты опеки Ларсу Вельту и покинуть здание. Свободная практика не подтверждена. Лечение детей, проведенное без подписи малого совета, считается нарушением клятвы и карается полным отзывом лицензии. Подпись — Маркус Дейн, советник палаты опеки».

Под подписью стояла маленькая печать, и я узнала в ней личный герб Маркуса, а не герб палаты. Советник писал сам, от своего имени, прикрываясь чужим кабинетом.

Вторая бумага была копией моего собственного письма об увольнении. Та же подделка, та же измененная дата, но теперь с припиской внизу, сделанной другим почерком: «Подтверждаю, что свободная практика не открыта. М. Д.».

Я положила бумаги на стол, и они легли рядом с миской Роана. Пар от супа поднимался и садился на гербовую бумагу мелкими каплями.

— Это подделка, — сказала я. — Первое письмо. Подпись моя, но дата изменена, а его собственной подписи под документом нет. Эту копию кто-то сделал вчера ночью, чтобы закрыть мне дорогу обратно в лечебницу.

Роан не дотронулся до бумаг. Его глаза прошлись по строчкам, и я видела, как он прочитал их дважды, потому что на слове «суток» его ноздри дрогнули.

— Кто имеет доступ к архиву лечебницы? — спросил он.

— Маркус Дейн. И тот, кто отдал ему мою копию. Больше никто.

Тиса под столом нашла мою руку и сжала. Олли подвинулся ближе, и его повязка пахла мазью и сухой кровью, и я впервые подумала, что мальчик пахнет правильно. Как ребенок, которого лечат дома, а не как пациент из казенной палаты.

— Я задержу передачу ключей, — сказал Роан.

— На каком основании?

— На основании того, что бумага подписана советником, а не малым советом. Это не приказ, это частное письмо чиновника.

Я села. Колено Роана снова было рядом, и теперь я сама не убрала ногу, и это меня напугало сильнее, чем подделка Маркуса. Потому что подделку я знала, как с ней жить, а его тепло под столом я знать не умела.

— Я не отдам ключи, — сказала я. — Ни сегодня, ни через сутки.

— Знаю.

— Тогда зачем ты это сказал?

— Чтобы ты знала, что я записал.

Он вытащил журнал и положил его рядом с миской, и впервые я увидела, что на странице действительно была строчка. Короткая, без даты: «Инспектор короны Кель Р. подтверждает, что свободная практика целительницы Форд И. в приюте Вейн проводилась в моем присутствии и носила характер неотложной помощи детям». Под строчкой стояла его подпись, и рядом он приписал мелко: «Приказ о передаче ключей задержан до проверки подлинности печати».

Я прочитала и отдала журнал. Мои пальцы были холодными, и я спрятала их под фартук.

— Ты отдал место в совете за одну строчку, — сказала я.

— Я отдал не место. Я отдал отказ от чужой подписи.

Тиса заснула у меня на плече, и я почувствовала, как ее дыхание становится ровным, детским, как у Олли. За окном начал накрапывать дождь, и капли стучали по жестяному подоконнику так же сухо и ровно, как первый стук в дверь.

Я сняла фартук, свернула его вчетверо и положила на край стола рядом с браслетом, торчащим из кармана инспектора. Потом передумала и накрыла браслет тряпицей с запахом лаванды, потому что лишних глаз на этой кухне сегодня было достаточно. Тиса спала, Олли привалился к моему боку, и я чувствовала, как под тонкой рубашкой у него ходит сердце. Ровно, сильно, как у ребенка, который только что поверил и еще не знает, во что это обойдется.

— Подними мальчика, — сказала я Роану. — Я донесу Тису.

Он поднялся, перехватил Олли под лопатки, и мальчик не проснулся, только уткнулся носом в его плечо. От мундира пахло железом и чужими духами, и я подумала, что Олли будет пахнуть этим весь вечер. Роан шагнул к двери, и я увидела, как он чуть замедлился на пороге, привыкая к чужому весу в руках. Мы так и пошли по коридору: он впереди с Олли, я сзади с Тисой, и Марта Зейн шла за нами с подсвечником, не задавая вопросов.

Дверь в спальню Тисы была приоткрыта, и я толкнула ее коленом. Кровать была узкая, одеяло сползло на пол, и я положила девочку прямо поверх покрывала, потому что сил возиться с подушкой не было. Роан уложил Олли рядом, и я заметила, что он сначала подоткнул им одеяло, а потом поправил его второй раз — правильнее, к стене, чтобы мальчик не скатился ночью.

Я стояла посреди детской и смотрела на двух спящих, и в горле стояла горечь, которую я давно научилась глотать. Марта забрала подсвечник и вышла, и мы остались втроем с чужим дыханием.

— Внизу, — сказала я. — Есть разговор.

Роан кивнул. Я задернула занавеску на окне, потому что дождь бил в стекло уже сильнее, и спустилась следом за ним по скрипучей лестнице. На площадке между этажами он остановился, и я едва не врезалась ему в спину.

— Ожог у Олли, — сказал он тихо. — Он затянулся?

— Нет. Я замедлила его, не остановила. Пока имя не вернется, кожа будет ползти к сердцу.

— Сколько у нас времени?

— Я не знаю. У Тисы было три недели, у него может быть меньше. Может, больше. Я не видела таких ран второй раз.

Он ничего не сказал, и я впервые поняла, что молчание рядом с этим человеком может быть не отстраненным, а просто человеческим. Мы спустились в канцелярию, где пахло старой бумагой и холодной золой, и я зажгла свечу на столе. Пламя качнулось, и я села напротив него, положив перед собой кожаную папку с двумя письмами Маркуса.

— Завтра я вскрою ожог заново и обведу заново, — сказала я. — Если ты принесешь вторую половину браслета, мы соединим их и попробуем открыть имя. Если нет, я буду резать ему руку каждый день, пока клятва не разрешит мне сделать нормально.

— Я принесу.

— Ты сказал это вчера.

— Сегодня я это записал.

Он вытащил журнал, раскрыл на чистой странице и написал короткую строчку: «Половина браслета с ожогом Олли будет передана целительнице Форд И. завтра до полудня для соединения». Подпись, дата — впервые за два дня с датой. Я прочитала и кивнула, и мои пальцы под фартуком сжались в кулак.

— Тогда ложись, — сказала я. — Вторая комната наверху, за мансардой. Белье в сундуке, печь я растопила утром.

— Ты не запираешь дверь?

— Запираю. Ключ у меня.

Свеча оплыла на два пальца, и я поняла, что сижу за столом слишком долго. Правая половина браслета лежала на тряпице, левая — рядом, и стык между ними был тоньше волоса. Я убрала обе в кожаную папку, к письмам Маркуса, и застегнула медную пряжку. За стеной в спальне Тисы скрипнула кровать — кто-то из детей ворочался. Потом снова тишина, и я осталась одна.

Канцелярия прежней хозяйки пахла пылью, сургучом и застарелым страхом. На стене висел реестр имен, и теперь, ночью, когда Роан ушел к себе, я подошла и сняла его. Страницы пожелтели, записи были сделаны двумя почерками: прежний смотритель писал крупно, с нажимом, Вера — мелко, с хвостиками. На последней странице я увидела запись, которую не заметила днем. Полустертая строка: «Отпущено по родственной опеке — дом Вейсс, четыре имени». Четыре. Не два, как говорил Роан, не шесть, как я думала. Четыре.

Я переписала запись в свою тетрадь и поставила дату — впервые за два дня с датой в моих записях. Потом положила реестр на место и задула свечу. В темноте канцелярия сжалась вокруг меня, и я слышала, как где-то внизу, под полом, капает вода — труба под кухней не выдержала ночного холода.

Утром я проснулась от стука. Нора стучала в дверь моей комнаты — коротко, сухо, как стучат люди, которые не верят, что их услышат. — Хозяйка, — сказала она, — у крыльца стоит поверенный палаты опеки. С бумагой. Я натянула платье, накинула фартук и спустилась. В сенях пахло сыростью и дымом — Нора уже растопила печь, и огонь гудел ровно, как хорошее сердце. У двери стоял Ларс Вельт в мокром плаще, без шляпы, и протягивал мне сложенный вчетверо лист.

— Целительница Форд И., — сказал он, и голос у него был слишком ровный для человека, который пришел в шесть утра. — Палата опеки требует у вас реестр воспитанников за последние пять лет. С подписями и печатями.

Я взяла лист, не разворачивая. — С какой целью? — Для проверки оснований родственной опеки, выданной домом Вейсс. — Родственной опеки, — повторила я. — У нас в приюте нет никого под родственной опекой дома Вейсс. — Значит, реестр это подтвердит, — сказал он, и я впервые увидела, как у него дрогнули пальцы. Ларс Вельт боялся, и боялся не меня. Я развернула лист. Под требованием стояла подпись советника Дейна и гербовая печать, та самая, которую я вчера узнала на его втором письме. Только здесь, в официальной бумаге, печать была одна, а вчерашняя — без малого совета — другая. Значит, Маркус больше не притворялся, что действует от палаты. Он действовал от своего имени и от имени дома Вейсс, и печать палаты короны он просто поставил сам. Ларс это видел, и я видела, что он видел. Я сложила лист обратно. — Подождите здесь, — сказала я. — Я принесу реестр. И я хочу, чтобы вы его прочитали вместе со мной. При свидетеле.

Ларс кивнул. Я пошла наверх, в канцелярию, и по дороге заглянула в комнату, где ночевал Роан. Дверь была приоткрыта, и он уже сидел на кровати, без мундира, в одной рубашке, и смотрел на меня так, словно знал, зачем я пришла. — Палата опеки, — сказала я. — Маркус требует реестр. Прислал Ларса. — Я слышал, — сказал Роан. — Я не спал. — Тогда иди вниз, — сказала я. — И оденься. Ты мне нужен не как инспектор, а как свидетель. Он встал, и я увидела, как у него на спине, под тканью рубашки, шевельнулась лопатка — старый ожог, тот самый, который я вчера обвела в тетради. Роан Кель, мальчик, у которого украли имя. Взрослый мужчина, который пришел закрыть дом, где детей превращают в драконов. И мой единственный свидетель против Маркуса Дейна. Я достала из папки реестр и понесла вниз, и в кармане у меня лежали две половинки сломанного браслета, которые сегодня впервые должны были стать целым.

Он посмотрел на меня долго, без улыбки, без нажима, и я впервые разглядела в его лице ту самую трещину, которая появляется у людей, слишком долго проживших в чужом регламенте.

— Спокойной ночи, — сказал он и вышел.

Я сидела за свечой одна и слушала, как наверху скрипит половица, потом стихает, потом снова скрипит — он раздевался. Потом тишина, и только дождь, и только мое дыхание, и только левая половина браслета, которую я вынула из кармана мундира, пока он поднимался по лестнице, и положила рядом с правой. Они легли вровень, и стык совпал так чисто, что я на минуту перестала дышать. Утром я отнесу половину Роана обратно в его карман и заберу его вторую. Никто из нас не узнает, что они лежали рядом уже сегодня.