Когда мы спустились, на кухне уже было людно, я слышала новые голоса, помимо уже знакомых. Замерла в коридоре, не решаясь войти, и Тим терпеливо остановился рядом.

— Вета, мы надеемся, что с Тимофеем все в порядке? — спросил мужчина. — Мальва просила так срочно приехать, что мы начали волноваться.

Его голос звучал приятно, одновременно, звеня сталью, и укутывая бархатом.

— Все хорошо, Борис, спасибо за беспокойство. Просто он вернулся не один, и… мы хотели вас познакомить.

— О, это, признаться, неожиданно. Такая честь…

— Да брось, Боря. Ирония здесь излишняя, а ваши вечные разборки и соперничества, мне уже поперек горла. Поэтому оставьте их где-нибудь за территорией моего дома. А сейчас, мы почти родственники. Агата, согласись?

Я даже из коридора почувствовала смущение Мальвы — оно у нее такое яркое, с привкусом апельсина.

— А где, собственно, Чернышов? — уже более серьезно уточнил мужчина, услышав просьбу хозяйки дома.

— Уже едет. У них сегодня сделка была с китайцами.

— Отец урвал партию качественных камушков, и сразу пустил их в оборот, — пояснил Игнат.

— Мам, ты в порядке? — почти шепотом спросила Мальва, наверное, у своей мамы.

— Да, Маля, — ответил ей тихий женский голос, звучащий хоть и тревожно, но укутывающий теплом и лаской.

Даже показалось, что на плечи опустилась та пуховая шаль, что я трогала в доме Аркадьевны.

Мне вдруг захотелось увидеть, кому принадлежит голос, и я, наконец, вошла.

— Здравствуйте.

— Добрый вечер, — тоже поздоровался Тимка.

К нам тут же обернулись. И я с любопытством взглянула на прибывших: мужчина высокий, светло-русый с серебристой сединой на висках, нос чуть с горбинкой — возможно, когда-то ломаный, и острый стальной взгляд. Именно стальной. Прямой и уверенный, да и цвет соответствует. А женщина невысокая, в отличии от дочери и мужа, хрупкая, с темно-каштановыми локонами собранными в хвост. Значит, это у Мальвы от нее локоны, правда далеко не такие тугие. Она смотрела на меня большими синими глазами, которые казались черными из-за расширяющегося от удивления зрачка.

На кухне стояла такая тишина, что было слышно, как в соседней комнате что-то брякает. Посуда?

— Ну что же, раз все собрались, присаживайтесь, — попросила мама Тимофея, которую отец Мальвы назвал Ветой — значит, что у них дружеские отношения, несмотря на “разборки и соперничество”— и ревниво добавила: — Не будем ждать Игоря. Порой мне кажется, что он свою работу любит больше, чем меня.

Я улыбнулась ее словам, припомнив своего отца. Вот ведь, муж много работает, а она не сидит и не тонет в болоте ревности и одиночества, а очень даже хорошо и молодо выглядит, и, как говорил Тимка, тоже любит свою работу. Это вызывает ещё большее уважение.

— Я — Эмилия, — представилась гостям, и прошла следом за своим оборотнем к свободным стульям.

Внутри что-то тревожно звенело, только что — я не могла понять. Казалось, что что-то вот-вот случится, и это заставляло нервничать в ожидании. Неприятное чувство.

Но не успела я присесть, как в помещение вошёл ещё один мужчина, принеся с собой прохладу и свежесть соснового леса. Или это его запах? Тим пахнет прогретым солнцем лесом, а его отец морозным, предснежным.

— Доброй ночи! — поприветствовал вновь прибывший, пробежавшись по всем присутствующим взглядом, пока не остановился на мне. — О, Серовский, да ты никак решил прибрать к своим загребущим лапам обоих моих сыновей? И почему не говорил, что у тебя две дочери? Ювелир, чтоб тебя!

С ревностью и плохо скрываемым недовольством проговорил мужчина, как ни в чем не бывало целуя жену, и присаживаясь во главе стола. Он, или не понял, как подействовали его слова на присутствующих, или ему было все равно. Но устроившись, он поймал строгий взгляд жены, смиренно вздохнул, и спокойно представился мне:

— Игорь Ильич, отец Тимофея.

С колотящимся в висках сердцем, я с трудом произнесла свое имя в ответ. Так беззаботно брошеные им слова о том, что я — тоже дочь Серовских, взорвали сознание как китайскую хлопушку. Это, когда поджигают одну, а следом вспыхивают следующие, и следующие, оглушая треском, и оставляя после себя такую же оглушающую тишину.

А вдруг?

Не может быть так просто!

Или может?

Но похожи!

Случайность?

Тим все же знал?

А я ведь начала ему верить…

Но зачем ему было таскаться со мной, если знал?

Или это просто ошибка?

— Игорь, они отражения… — хотела пояснить ситуацию хозяйка дома, но запнулась, и обернувшись к Тиму спросила. — Шаманка же не говорила про родство?

— Да? А по-моему, здесь и говорить нечего — у обеих же на пол лица глаза Бориса.

Сам Борис хмуро молчал, глядя то на меня, то на Мальву, то на жену, нервно комкающую салфетку.

— Не понимаю… У меня же родилась одна дочь, — как-то совсем неуверенно проговорила она, ещё сильнее распаляя мою… надежду.

— Агата Тихоновна, простите за нескромный вопрос, но скажите, — вдруг заговорил Тим, сжимая под столом мою ладонь. — А вы, случайно, не в поселке Кручино рожали?

— Тимофей, — угрожающе возмутился мой предполагаемый папа, но женщина ставшая совсем бледной, как бы успокаивая, положила дрожащую ладонь на локоть мужа. Тим же продолжил.

— Мы сейчас именно оттуда вернулись. Там, говорят, последние роды были восемнадцать лет назад. У одной женщины родилась дочь. У второй, которую нашли у кустов дикой мальвы, двойня. Так вот та, что родила одну, созналась недавно: что на самом деле, у нее тогда случился выкидыш, и она уговорила врача подменить детей. А той, другой, просто не сказали о втором младенце, чтобы не переживала из-за мертвого… Да и, по факту, чужого.

С трудом поднявшаяся из-за стола женщина, хотела что-то сказать, но вместо этого начала оседать без сознания. Ее муж вскочил первым, опрокидывая стул, и подхватывая на руки супругу. Миг растерянности. И грохот от упавшего стула действует как спусковой крючок — с шумом вскочили все присутствующие. Только если родители парней начали действовать, то я же тупо стояла, и не знала куда себя деть — броситься на помощь, или отойти и не отсвечивать. Она не успела ответить ни да, ни нет. Хотя я и так что-то чувствовала — не зря же, мне ее голос показался теплым и родным?

Виолетта Владиславовна налила стакан воды из графина, сказала, что это всего-навсего обморок от переутомления, и попросила оставаться на кухне и не мешаться. И достав какой-то флакончик из углового комода, вышла.

Мальва, словно мое отражение, тоже смотрела на меня со смесью растерянности и непонимания. Я видела, как в волнении бьётся венка на ее виске. Игнат, выглянувший из кухни, вернулся к своей невесте, и очень нежно обнял девушку, шепча успокаивающие слова, которые ненароком слышали и мы.

— Малёк, главное не волнуйся. Мама знает все о первой помощи, а тебе нельзя переживать и нервничать. Помнишь, что сказал врач?

Я вдруг помимо воли посмотрела на животик девушки, и это вывело ее из ступора. Мальва моргнула, снова залилась смущением, и дёрнув на миг уголком губ, ответила.

— Игнат, перестань, они сейчас подумают совсем не то.

— Ну, может хоть тогда, ты быстрее согласишься на обряд…

— Уймись, Демон! — она снова ткнула его локтем в бок.

А я поняла, что парень специально это сказал, чтобы разрядить обстановку.

— А мы уже подумали, — поддержал брата Тим.

— Это из-за оборота, — пояснила Мальва. — Из-за того, что зверь был заперт столько лет. Аксинья сказала, что шаманка сшивала мою ауру по кускам, иначе, я бы не выжила, или, что вероятнее, осталась зверем навсегда.

— То есть, твоя волчица могла тебя убить? — не веря переспросила я, ведь помню, что моя с первого оборота была поддержкой и отдушиной.

— Ну… Папа говорит, что это из-за того, что я выросла далеко от стаи. Зверь должен слышать зов, тогда оборот происходит как положено, соизмеримо силе крови. И, как дочь альфы, я могла обернуться ещё в детстве. А как итог, моя кровь спала настолько глубоким сном, что во мне оборотня вообще не чувствовали.

— Подожди, — заинтересовалась я, — но я тоже росла без стаи, в семье простых людей. А обернулась в тринадцать, из-за эмоций.

— Скажу больше, — добавил Тим, с гордостью в голосе, — в том городке оборотней нет вообще. Я не почувствовал ни одного.

— Серьезно? — удивился Игнат.

— Да. Не представляю каким чудом, но Эми удалось сохранить все в тайне. Даже от семьи, в которой выросла.

Глаза Мальвы снова впились в мои, словно, она силилась найти какие-то ответы в их отражении. Хотя и я задумалась — разве могут сестры обернуться с такой разницей? Или это значит, что в одной больше отцовской крови? Или вообще, значит, что не сестры мы, а лишь двойники…

— Так значит, это тебя украли у родной матери? — Не выдержав, Мальва вернулась к прерванному разговору.

— И сестры́-двойняшки… — ответила ей.

— А врач… Вы нашли его? — вступил в разговор Игнат, и получил ответ брата.

— Нет. Местные бабули рассказали, что он вскоре погиб в аварии. Кстати, вместе с медсестрой.

— Это значит, что он не справился со своим испытанием, и получил наказание. Мама рассказывала о том, что каждому даётся свое испытание, и соответственно, награда или наказание.

А я вдруг подумала, что так и есть. Ведь об этом же говорила Никитична. И, наверное, я прошла свое испытание, раз Тим не только нашел меня, но и привел к моей семье. А то, что мы с Мальвой сестры, я уже перестала сомневаться.

— Да, об этом же говорила Никитична, — словно прочитав мои мысли, озвучил Тим. — Хорошая она старушка, живёт рядом с той самой больницей.

Мальва облизнула пересохшие губы, и на шаг приблизилась.

— А твой день рождения… тринадцатого октября?

— Тринадцатого октября.

Произнесли мы вместе.

Агата

Провалившись во тьму, я вдруг почувствовала такое облегчение, словно с меня сняли чугунные цепи. Но сразу же после, на меня упала бетонная плита воспоминаний.

Вот, я понимаю, что мне приятны ухаживания оборотня. Принимаю их, решившись, наконец, на инициацию. Вспоминаю, как бабуля наставляла, что мою слабую силу можно усилить, нужно только инициировать с кем-то сильным, и желательно, не с человеком. Упомянула и о духах, к которым молодые ведьмочки чаще всего и бегают в поля да леса — и сила возрастёт, причем к природе потянется, и шансов понести нет. А я вдруг решила, что мне в самый раз оборотень будет. Сильный. Влюбленный, что немаловажно! Будущий альфа. Да и сердце мое отзывается ему, поет хрусталем под взглядами стальных глаз.

…

Вот, мое сердце крошится и осыпается острыми осколками, когда случайно слышу разговор любимого с отцом. “Сильная волчица”, “истинная”, “завидная партия”, “сильное потомство”, “дата свадьбы назначена”. И покорное молчание Бориса в ответ… А потом холодный взгляд и жалящие слова его отца: — Ты же понимаешь, что пустое место для него? И даже если он пока ещё увлечен, его звериная суть не сможет терпеть рядом никого, кроме истинной. Хотя… можешь остаться, потом, когда надоешь, в качестве прислуги.

…

Вот, бегу, меняя один город другим, заметая свой след всеми известными мне способами, пока не понимаю, что беременна. Не верю. Плачу от счастья. Путаю следы ещё сильнее. Тоскую по обжигающему взгляду стальных глаз, но продолжаю прятаться. Бежать. В голове бьётся лишь одна мысль — не отдать ребенка.

…

Вот, врач осматривает меня, проверяет швы, интересуется самочувствием, при этом избегая прямого взгляда. Потом его оговорка, которую он тут же списывает на усталость, и то, что рожениц было две. Это царапает сознание, но я не обращаю внимания, ведь слышу, как где-то плачет моя маленькая крошка. Маленькое украденное у ее отца счастье. Это не принято, чтобы волчата росли вне стаи, и я уже было сдалась, и подумывала вернуться. Но лишь потому, что очень ослабела, отдавая все силы тому, кого уже семь месяцев носила под сердцем. И безумно боялась, что не справлюсь, несмотря на недавно инициированную силу, которой ещё не научилась пользоваться. Даже шептала в горячке имя и адрес Бориса, чтобы, если не выживу, врач сообщил о ребенке — пусть и с неродной матерью, но под присмотром отца. Но я справилась! Плевать, что врачу пришлось резать меня! Плевать на уродливый шрам, ведь это тело больше никто не увидит. Тот единственный, что восхищался им, хоть и всего раз, сделал самый дорогой подарок — мою девочку.

…

Вот, оглядываюсь на покосившийся указатель с названием поселка “Кручино”. Сжимаю в руках сопящее счастье, завёрнутое в шерстяное одеялко, что подарила медсестра, имя которой я вскоре забыла. Ее Федоровной чаще звали, может поэтому память сохранила лишь отчество. Даже стыдно, ведь она была ко мне добра. Она рассказала как ухаживать за малышкой, и даже, сама не ведая, помогла с выбором имени — рассказала, что меня нашли только благодаря мальвам, которые местный мужчина хотел собрать для жены. Сама-то я, уже не отличала реальности от бреда.

…

Вот, сижу на кухне, перебираю камушки, создавая очередной оберег для беременной девушки. Она вынашивает двойню, и очень устала — просит хоть какой-то поддержки, устав от вечных больниц и врачей. И готова поверить во что угодно, ради того, чтобы выносить крох. На душе скребут кошки, и пустота в сердце разливается пропастью, ведь так и не смогла забыть стальные глаза, которые, иногда вижу в серебристых обсидианах. Но оттого, я договариваюсь и прошу круглые кусочки живого камня постараться не только малышу помочь, но укрепить семейные узы. Не хочется, чтобы кто-то жил с подобной болью.

…

Вот, моя дочь возвращается со школы, и в очередной раз спрашивает, почему у нее нет папы, который так нужен… Снова чувствую пустоту и бездну боли. Снова обращаюсь к камням, чтобы хоть как-то заглушить это. Становится легче. Но эта пустота не лечится даже камнями. Мелькает мысль — вернуться, рассказать, покаяться… но гордость сразу взвивается, словно дикий мустанг, не готовая становиться ослицей. Поэтому беру очередную бусину, и уговариваю ее запереть мысли девочки об отце. Усмирить волчью кровь, что тянется к стае.

…

Вот, Борис забирает мою кровиночку, и я смиренно вхожу в его дом. Понимаю, каждый камешек в доме отзывается мне. От фундамента, до самой маленькой статуэтки. Понимаю, что этот дом — мой, не видевший других женщин, и ненавижу себя. Встречаю в глазах любимого все ту же обжигающую сталь, и чувствую, как сердце начинает вновь биться. Сдаюсь. Принимаю. Раскаиваюсь, но теперь боль гораздо сильнее, и она называется — вина. Да, простить себя не могу. И в душе снова, как заноза, сидит пустота, причиняя постоянную ноющую боль. Вроде бы вот, дочь рядом, и любимый оборотень, но снова чего-то не хватает. Тоска продолжает грызть душу, не позволяя начать быть счастливой. Постоянная тянущая тоска.

…

Вот, я шокированно смотрю на свою девочку, но с другой, более кричащей яркой прической, более низким ростом, но точно такими же глазами, как у отца. Не верю. Не понимаю. А Тимофей снова заставляет Бориса рычать. Только на этот раз, у меня хватает сил его остановить. Хочу услышать этого парнишку. Хочу понять, что не сошла с ума. Сложить, наконец, этот пазл.

И понимаю.

Пытаюсь подобрать слова, которых просто не существует. Нет оправданий тому, что украла не только восемнадцать лет нашей счастливой, пусть и со своими сложностями, но общей семейной жизни. Но я умудрилась потерять половинку целого. Ту, по которой тосковала душа. Постоянно. Ежесекундно. Это по ней она продолжала болеть, даже после возвращения к волку.

Простят ли они меня?

Простит ли она?

Но сама вряд ли смогу…