До кабинета Маркерана я дошла с куском хлеба в руке.

Это, конечно, была не самая убедительная форма срочного доклада. Юрист с хлебом выглядит либо голодным, либо плохо подготовленным к процессу. Я, к сожалению, была и тем и другим, но сейчас это не имело процессуального значения.

Стражник у двери посмотрел на хлеб, потом на моё лицо и без вопросов отступил.

Хороший человек. Или хорошо обученный.

Разница в аббатстве Эйт всё чаще казалась мне вопросом терминологии.

Маркеран стоял у стола, над разложенными листами. Снятая мантия висела на спинке кресла. Без неё он выглядел не менее официально, что было несправедливо по отношению к остальным людям: некоторым для власти нужен титул, некоторым — должность, а некоторым достаточно ровной спины и привычки говорить так, будто каждое слово уже внесено в протокол.

Он поднял взгляд.

— Госпожа Лидская.

— Аврелию нужно спрятать.

Я не стала начинать с «добрый вечер», «простите за беспокойство» и «есть деликатный вопрос». Когда девочка выходит с кухни с хлебом в руке и страхом в голосе, деликатность лучше оставить для чайного сервиза.

Маркеран не спросил «почему». Он только перевёл взгляд на стражника за моей спиной.

— Капитан Ренс.

Из боковой комнаты вышел высокий мужчина в сером камзоле. Кажется, он стоял там всё время. В этом доме у людей была тревожная способность появляться из мебели ровно тогда, когда Маркерану требовался свидетель.

— Господин арбитр.

— Госпожу Аврелию Лидскую найти немедленно. Без шума. Проводить в гостевые покои восточного крыла. Два человека у двери, один в коридоре. Запись в журнале: свидетель по делу Эйт, временно размещена под защитой арбитра до повторного опроса.

Капитан даже бровью не повёл.

— Её сопровождающие?

— Не допускаются. Если будет тётя — сообщить мне. Не спорить, не объяснять, не утешать.

Вот это было почти красиво. Не утешать как официальный приказ.

В моём прежнем мире такое стоило бы вывесить в каждом ведомстве крупными буквами: «Не спорить. Не объяснять. Не утешать. Сначала обеспечьте безопасность».

Только после того, как дверь мягко закрылась за капитаном, Маркеран посмотрел на меня.

— Теперь почему.

Я положила хлеб на край стола.

— Потому что она попросила.

На его лице ничего не изменилось. Но пауза стала взвешивающей.

— Это достаточное основание для защиты свидетеля, — сказал он.

Внутри у меня что-то коротко и неприятно сжалось. Не от нежности. Не надо романтизировать мужчину за минимально нормальное поведение. Но иногда минимально нормальное поведение, совершённое вовремя и без торга, выглядит почти как редкий юридический минерал.

Я села напротив стола.

— Тогда по существу.

Маркеран подвинул ко мне чистый лист и чернильницу. Перо не дал. Умный человек. После последних суток я могла начать оформлять показания на всём, что плохо лежит.

— Аврелия подтвердила «учителя», — сказала я. — Не как слух. Как человека. Видела один раз. Он приходил к тёте, потом говорил с ней. Имени она не знает. Помнит руки. Пятно у основания большого пальца.

— Цвет?

— Тёмное. Не родинка, скорее след. Она не уверена.

— Какая рука?

Я остановилась. Прекрасно, Эленора. Пятно есть, рука не установлена. Поздравляю, вы принесли хлеб и половину показания.

— Я не спросила.

— Правильно.

Я подняла на него глаза.

— Это сейчас было одобрение или приговор?

— Факт. Она пришла к вам не для очной ставки.

Это было неприятно приятно.

Я не хотела, чтобы он оказался прав. Особенно так спокойно. Но он был прав: если бы я потянула Аврелию за детали, она могла бы закрыться. Свидетель — не мешок с уликами, из которого можно вытряхнуть нужное, пока не порвался.

Печать на манжете чуть потеплела. Просто лежала у запястья плотнее обычного, будто слушала и решила пока не превращать рабочее совещание в цирк с говорящим воском.

Спасибо, дорогая.

— Есть связка, — сказала я. — Слабая, но не декоративная. «Учитель». Буква «Э» на приказ-печати конструкта. Эстер Кор, который слишком аккуратно всплыл в реестрах. Я не утверждаю, что это он. Я утверждаю, что это один маршрут проверки.

Маркеран взял другой лист.

— Вы хотите доступ к храмовым реестрам.

— К храмовым, к спискам адептов при доме Эйт за последние десять лет, к журналам входа в архив, если они существуют, и к отметкам о заверении приказов на конструктов.

— Они существуют.

— Как замечательно. Значит, мне не придётся их изобретать, чтобы потом самой же опровергать.

Он начал писать распоряжение. Быстро и ровно. Без красивых завитков, от которых документ начинает выглядеть как брачное предложение старому шкафу. Почерк у Маркерана был сухой и почти злой в своей читаемости.

— Доступ на ваше имя, — сказал он. — В сопровождении моего секретаря или капитана Ренса. Без вывоза оригиналов. Снимать копии можно. Делать выписки — можно. Сверять через Печать — можно, если она согласится.

Печать промолчала.

— Согласится, — сказала я.

Маркеран на секунду посмотрел на мою манжету.

— Это не приказ?

— Нет. Нахальная гипотеза, основанная на предыдущем поведении объекта.

Печать нагрелась ещё сильнее. Вот теперь точно одобрила.

Или оскорбилась. С восковыми юристами граница тонкая.

Маркеран поставил подпись.

— Оставшиеся часы, — сказал он. — Первое: Аврелия под защитой. Второе: Аделина изолирована от неё и от любых посетителей, кроме допущенных мною. Третье: вы сверяете храмовые реестры по Эстеру Кору и всем адептам с именами на «Э», связанным с домом Эйт. Четвёртое: я поднимаю старые распоряжения Дриана за последние три года.

— Почему три?

— Дольше — архивная экспедиция. Ближе — он мог зачистить.

— А за три года не мог?

— Мог. Но если он чистил всё, то оставил след чистки.

Я посмотрела на него с новым профессиональным уважением.

След чистки. Прекрасное выражение. Почти поэтическое, если считать поэзией бухгалтерскую смерть преступника.

Печать на манжете деловито шевельнулась. — К протоколу подошьём.

— Пятое, — добавила я. — Проверить, кто знал, что Аврелия может заговорить.

— Тётя. Дриан. Вы. Я. Кухонная прислуга по косвенным признакам.

— И учитель, если он следит за ходом дела.

Маркеран не возразил. Он отложил перо.

— Дриан сегодня проиграл публично.

— Он не из тех, кто признаёт проигрыш?

— Он из тех, кто меняет форму документа.

Очень сухо, точно и очень неутешительно.

Я вдруг вспомнила зал, его спокойное лицо, гладкие фразы, ту вежливость, с которой он пытался превратить меня в вещь, пригодную к освидетельствованию. Дриан не пришёл бы с ножом. Зачем, если можно прислать бумагу, где каждый всего лишь исполняет, а меня уже выносят по процедуре.

В моём мире это называлось «все действовали в рамках полномочий». Здесь, подозреваю, тоже. Только свечи дороже.

— Тогда шестое, — сказала я. — Если ночью появится бумага, которая выглядит законно, но пахнет Дрианом, меня не будить после того, как меня вынесут.

Маркеран посмотрел прямо.

— Вас не вынесут.

Сказал не как обещание. Как распоряжение, уже доведённое до исполнителей. И вот этому я верила.

Не человеку вообще. Не мужчине с тяжёлым титулом и удобной привычкой оказываться рядом с правильным документом. А конкретному процессуальному слову: если Маркеран Эйт сказал «не вынесут», значит, где-то уже возникнет стражник, журнал, запрет, запись и ещё три скучных препятствия, на которых ломаются чужие красивые планы.

Господи, я взрослею в ужасную сторону. Я поймала себя на мерзкой мысли: правильно поставленный стражник иногда красивее букета.

Дверь открылась без стука. Капитан Ренс вернулся так же тихо, как ушёл.

— Госпожа Аврелия размещена. Плакала. Сопротивления не оказала. Просила передать: хлеб она не съела.

Я закрыла глаза на один короткий вдох.

— Пусть оставит на столе, — сказала я. — Это тоже допустимое использование хлеба.

Капитан впервые посмотрел на меня не как на предмет охраны, а как на сложный юридический случай.

— Передам.

Маркеран подписал ещё один лист и отдал ему.

— Удвоить стражу у гостевого крыла до рассвета. Документы, предъявленные от имени лорда Мэрруса, принимать только через меня.

Капитан ушёл и в комнате стало тише. Печать на манжете наконец едва слышно щёлкнула — не зубцами, скорее внутренним краем. Одно сухое «принято», если переводить с воскового на человеческий.

— Она одобряет, — сказала я.

— Вас или приказ?

— Надеюсь, приказ. Меня она одобряет нестабильно и с комментариями.

Маркеран убрал листы в папку.

— Идите спать, госпожа Лидская.

— Это тоже приказ?

— Рабочая рекомендация. Завтра вы будете читать реестры, в которых кто-то очень старался не оставить смысла.

— Значит, я почти дома.

Он не спросил, где это — дома. И я была ему за это благодарна. У двери Маркеран остановился. Рука легла на ручку, но он не открыл сразу.

— Дриан подделает что-нибудь к утру, — сказал он. — Я знаю его тридцать лет. Когда принесут ордер, будите меня до второй строки