На кухне аббатства пахло тестом, тёплым молоком и чужими тайнами.

Тайны, конечно, пахнут не так. Это я профессионально преувеличиваю. На самом деле тайны пахнут человеком, который пришёл говорить и уже жалеет.

Кухня была хорошим местом для тайного разговора ровно потому, что тайным оно не выглядело. Сюда ходили служки аббатства, слуги Эйт, повариха, мальчишка с дровами и любой человек, которому срочно понадобился хлеб.

Закрытая гостиная принадлежала тёте. Кабинет — Маркерану. Кухня, похоже, принадлежала тем, кто хотел выйти через другую дверь.

Аврелия сидела у длинного стола. Тонкая, светлая, в простом тёмном платье. Волосы в тугой косе, плечи чуть поданы вперёд, будто она всю жизнь ждала замечания за неправильную осанку и заранее пыталась стать меньше. В руках она крутила кусок хлеба. Крошки сыпались на стол.

Руки тела Эленоры дрогнули раньше, чем я успела что-то подумать. Просто странное узнавание пальцев: эта девочка была родной для кожи, но не для меня. Очень неудобная форма доказательства.

— Вы пришли, — сказала Аврелия.

Голос тихий, не слабый, но какой-то зажатый.

— Вы просили.

Печать на манжете молчала. Я заранее накрыла её рукавом плотнее. Нервный свидетель и говорящий воск — сочетание, способное испортить любой допрос ещё до начала.

А это не был допрос. Повторить, Эленора. Не допрос.

Без давления. Без ловушек. Без красивой процессуальной клетки. Девочка сама пришла. Девочка боится. Девочка может уйти.

Юрист во мне скорбно вздохнул и убрал клещи подальше.

— Здесь пусто? — спросила я.

— До вечерней выпечки — да. Повариха ушла к кладовым. Я сказала, что мне нехорошо.

— Вам нехорошо?

Аврелия посмотрела на хлеб.

— Не знаю.

Хороший ответ. Самый честный из возможных.

Я села напротив. Так проще держать дистанцию и не делать вид, что у нас сестринская беседа с пирожками. Рядом было бы теплее. А тепло сейчас могло стать обманом.

— Аврелия, я не буду задавать вопросы, на которые вам нельзя отвечать.

Она подняла глаза.

— Нельзя — это как?

— Если вы не знаете, говорите «не знаю». Если не хотите говорить, говорите «не хочу». Если боитесь, говорите «боюсь». Это ответы.

Она очень медленно кивнула. Как человек, который проверяет, не ударят ли за разрешение.

Параграф тебя задери, тётушка Аделина.

— Я не знаю, что мне делать, — сказала Аврелия.

— Начнём с этого.

— Тётя сказала — молчать.

— А вы?

— Я молчала.

— Сейчас нет.

Кусок хлеба в её руках смялся.

— Лорд-арбитр сказал — говорить.

— Он умеет говорить так, будто приказ уже подписан.

Аврелия почти улыбнулась. Почти — и тут же спрятала лицо обратно.

— Вы — сестра, — прошептала она. — Я не знаю, кто из вас.

Вот оно. Не обвинение. Не просьба. Больной узел, который Дриан утром аккуратно назвал бы сомнением в правоспособности.

— Я тоже не знаю, как правильно ответить, — сказала я.

Это было глупо. Юрист на моём месте должен был дать ей опору. Стену. Стол. Протокол. Я дала честное «не знаю» и мысленно приготовилась к дисциплинарному взысканию. Но если я сейчас выдам ей гладкую версию себя, она услышит ещё одного взрослого, который уже решил, где ей стоять.

Слишком много взрослых в этой истории занимались расстановкой живых людей по клеткам.

— Но я знаю, что хочу понять, что с вами сделали, — добавила я. — И что вы сами хотите сделать сейчас.

Аврелия сглотнула.

— Я не хотела смерти Эленоры.

Фраза вышла сразу.

Я не потянулась за пером. Очень хотелось. Перо — щит. Бумага — порядок. Протокол — спасительная иллюзия, что чужую боль можно разложить по строкам и отнести к делу. Но сейчас, если я достану перо, она закроется.

— Хорошо, — сказала я.

— Это не хорошо.

— Это ответ.

Аврелия смотрела на хлеб.

— Я хотела… — она остановилась.

— Не надо сразу объяснять всё.

— Тётя сказала, что так будет лучше.

— Кому?

Пауза.

— Роду.

— А вам?

Она пожала плечами. Маленький жест. Почти невидимый. И от него стало хуже, чем от крика.

— Мне не говорили.

На кухне потрескивала печь. Где-то за стеной капала вода. Очень бытовые звуки. Неприлично бытовые для разговора о чужой почти-смерти.

— Кто говорил с тётей?

Аврелия сжала хлеб сильнее.

— Дриан.

— Только Дриан?

Она замерла.

Я тут же подняла ладонь.

— Это не ловушка. Вы можете сказать «не знаю».

— Был ещё…

Она замолчала. Печать под рукавом стала тёплой. Молчи, воск.

— Кто-то ещё? — мягко спросила я.

— Учитель.

Слово упало на стол между крошками. Не фоновое имя из письма. Не чужая формулировка Аделины. Живое слово в устах девочки, которая его боялась.

Учитель. Буква «Э» на приказ-печати конструкта. Эстер Кор, аккуратно всплывший в реестрах, уже переставал быть отдельной фамилией и начинал выглядеть как процессуальная связка, которая делает вид, что просто совпала. Я не двинулась.

— Вы его видели?

— Один раз.

— Где?

— У тёти. В малой гостиной. Меня позвали потом.

— Он говорил с вами?

Аврелия кивнула.

— О чём?

— Что у каждого в роду есть место. Что если я буду терпеливой, моё место тоже найдётся. Что иногда старший лист закрывает свет младшему.

Я закрыла глаза на секунду. Старший лист. Прекрасно. Даже людей уже не носителями называли, а гербарием.

— Он назвал имя?

— Нет.

— Лицо?

— Я… — Аврелия нахмурилась. — Не помню.

— Не помните или он был закрыт?

— Помню руки.

— Какие?

— Длинные. Без колец. На правой руке пятно. Вот здесь.

Она коснулась основания большого пальца. Не имя, но уже не пустота. Я хотела спросить ещё пять вещей: возраст, голос, одежда, запах, кто вошёл первым, кто вышел последним.

Сильно хотела. Свидетель в безопасной обстановке, напомнила я себе. Не давить. Эмоции — не шум. Эмоции — материал дела, если не раздавить их раньше времени.

— Спасибо, — сказала я.

Аврелия вскинула на меня глаза.

— За что?

— За то, что сказали.

— Я не всё сказала.

— Не нужно всё сразу.

— Если я уйду, я могу не прийти снова.

Вот теперь голос дрогнул. Без красивой сцены, без обморока, без драматического падения хлеба. Просто девятнадцатилетняя девочка на кухне аббатства сказала вслух, что её могут снова закрыть.

— Тётя под надзором, — напомнила я.

— Тётя всегда под надзором, — тихо ответила Аврелия. — Она всё равно знает.

Коротко. И очень страшно.

Я посмотрела на неё как юрист. Потом как женщина в теле её сестры. И оба взгляда не знали, куда деваться.

— Вы хотите защиты? — спросила я.

Аврелия долго молчала.

— Я хочу, чтобы меня не спрашивали при ней.

Это было не всё, но достаточно.

— Я передам лорду Эйту.

— Он может?

— Может.

Наверное. Нет, не наверное. Маркеран мог. Он только что в зале сломал удобную процедуру ради живого человека. Спрятать испуганную свидетельницу от тётушки с социальными щупальцами — это почти отдых.

Аврелия поднялась. Кусок хлеба остался у неё в руке, сжатый, измятый. Она заметила, смутилась, положила его на край стола.

— Заберите, — сказала я.

— Зачем?

— Чтобы руки были заняты, пока идёте.

Она взяла хлеб обратно.

Странное поручение. Маленькое. Не юридическое. Но иногда человеку нужно дать не совет, а предмет, который можно держать.

Аврелия дошла до двери кухни и остановилась.

— Если меня сейчас увидят, — прошептала она, — я завтра не приду. Тётя меня заберёт.

Она посмотрела на меня через плечо.

— Лорд Эйт спрятать может?

Я кивнула. Аврелия ушла.

Я положила хлеб обратно на стол. Крошки остались на пальцах — мелкие, сухие, упрямые. Почти как доказательства, которые ребёнок принёс сам и теперь просит спрятать вместе с ней.

Значит, следующим документом будет не протокол. Приказ о защите.