Если Роза Габдулина была стихийным пожаром, то Эльза Тиунова представляла собой идеально выстроенную крепость из белого кирпича, окруженную рвом со святой водой и укомплектованную гарнизоном строгих моральных принципов.
В офисе компании «ТрансЛогист-Север-Юг» она работала в отделе аналитики, что располагался по диагонали от моего сектора мертвых душ… простите, дебиторской задолженности. Мы пересекались у кулера, в курилке (куда я выходил просто подышать офисной духотой, имитируя пагубную привычку) и на планерках.
Эльзе было двадцать семь. Она носила юбки ниже колена, блузки, застегнутые на последнюю пуговицу, и смотрела на мир взглядом налогового инспектора во время проверки малого бизнеса. Её каштановые волосы всегда были уложены в тугой пучок, который держался не шпильками, а силой воли и молитвой святому Иоанну Воину против офисных сплетен. От нее пахло ладаном, мылом ручной работы и легким осуждением.
Впервые моя интуиция дала сбой именно на ней. Обычно я читаю людей как открытую книгу: вижу узлы обид в печени, страх одиночества в почках, похмелье в затылке. Аура Эльзы была непрозрачной. Плотная, белая, вибрирующая на частоте абсолютной уверенности в своей правоте. Когда наши взгляды встречались над ободранными краями пластиковых стаканчиков у кулера, мне казалось, что меня просвечивают рентгеном. И этот рентген видит сквозь мою дешевую рубашку из масс-маркета нечто инородное. Мою сущность. Мой содалитовый шлейф.
— Вы опять пьете воду стоя, Альберт Азерович, — произнесла она однажды, бесцеремонно вклиниваясь между мной и пластиковым стаканом. Голос у неё был мелодичный, но холодный, как скальпель патологоанатома. — Это вредно для желчного пузыря. И для кармы. Вода впитывает информацию. Если пить её суетливо, вы поглощаете хаос коридоров.
Я замер со стаканом в руке. Капля воды медленно ползла по пластику. — Я стараюсь успеть до того, как Станислав Игоревич начнет искать жертву для квартального отчета, — нашелся я.
Губы Эльзы дрогнули в подобии улыбки, которая так и не случилась. — Жертвы приносятся добровольно, — нравоучительно сказала она. — На алтарь корпоративного долга. Но если стоять у кулера с таким лицом, будто вы провожаете душу в последний путь, начальство решит, что вы уже одной ногой в депрессии, и нагрузит вас еще сильнее. Улыбайтесь. Искренне.
Она ушла, оставив после себя запах церковного праздника и чувство глубокого теологического дискомфорта. Я посмотрел ей вслед. Юбка колыхалась строго в рамках дресс-кода. Походка была выверенной. Но я чувствовал дрожание той самой брони. Под белым воротничком бился пульс женщины, которая отчаянно боится ошибиться перед Богом. Любая ошибка для неё равнялась вечному проклятию.
Зирар познакомился с ней при обстоятельствах, близких к международным скандалам.
Это случилось в пятницу. Демон принес доставку еды прямо в наш опен-спейс. Он договорился с администратором за коробку пончиков, что будет разносить заказы сотрудникам лично — якобы это новая акция лояльности.
Когда Зирар возник у нашего стола, неся поднос с бизнес-ланчами, половина офиса подавилась салатами. Ростом он едва доставал мне до плеча, но занимал собой всё пространство. Его зеленая куртка курьерская контрастировала с белыми воротничками менеджеров, как граффити на стене храма. Хвост он пытался прятать в штанине, но от волнения кончик хвоста выбился наружу и нервно постукивал по ножке стула бухгалтерши Лидии Петровны.
— Комплексный обед номер три? — бодро спросил Зирар, протягивая контейнеры Эльзе.
Эльза подняла глаза от экрана монитора. В них не отразилось ни удивления, ни страха. Только холодное богословское осуждение. — Молодой человек, — тихо, но так, чтобы слышал весь отдел, произнесла она. — Ваше лицо покрыто слоем тонального крема оттенка «Больничный покой». Сквозь него пробивается шерсть. Из-под вашей куртки торчит предмет, напоминающий крысиный хвост, хотя я надеюсь, что это деталь костюма. Кроме того, от вас пахнет серой и безысходностью.
Офис затих. Слышно было только гудение ламп дневного света. Станислав Игоревич перестал жевать котлету.
Зирар побагровел. Шерсть на его шее встала дыбом, прорывая дешевый воротник куртки. Клыки начали удлиняться. Моя интуиция взвыла сиреной воздушной тревоги. Еще секунда, и демон выпустит рога, а нам придется менять работу, город и, возможно, измерение.
Но Зирар сделал нечто неожиданное. Вместо рыка он глубоко вздохнул, втянул живот, отчего стал казаться еще меньше, и сложил руки на груди в молитвенном жесте. — Господи, помилуй, — сказал он голосом смиренного послушника. — Грешен, матушка. Бес попутал. Курьерю вот, искупаю гордыню. Серой пахнет, потому что трубы в подвале гнилые, ЖКХ совсем обнаглело, прости их, Господи. А хвост… — он покосился на свой хвост, предательски виляющий из-под полы. — Это генетика плохая. Папка мой, царствие ему небесное, цыганом был. Вот наследство и лезет.
Эльза моргнула. Её программа восприятия реальности зависла. Демон, цитирующий молитвы и жалующийся на ЖКХ — это оксюморон уровня квантовой физики. — Цыганом? — переспросила она, ища подвох. — Конокрадом, — сокрушенно кивнул Зирар, прижимая руку к сердцу. — Но я встал на путь исправления. Батюшка в храме Святой Троицы благословил честным трудом заниматься. Вот, кормлю страждущих менеджеров. Вам гречка суховата показалась?
Он ловко подцепил вилкой кусок гречки из её контейнера и отправил себе в рот. Прожевал. Чавкнул (демоны вообще лишены культуры приема пищи). Лицо его скривилось. — Точно суховата. Не хватает благодати. Давайте я вам водички святой плесну? У меня фляжка в сумке.
Весь отдел смотрел на эту сцену с отвисшими челюстями. Эльза смотрела дольше всех. Она видела наглую ложь. Видела демоническую природу. Но она также видела человека (или почти человека), который посреди ада корпоративных будней пытается шутить про ЖКХ и ищет защиты у Бога. Её принципы столкнулись с абсурдом. Принципы проиграли нокаутом.
— Фляжку оставьте дома, Заур, — наконец выдавила она, впервые называя его по имени прикрытия правильно. — Идите работайте. И… купите себе новую куртку. Эта оскорбляет эстетическое чувство Всевышнего.
Когда Зирар отошел, мелко крестясь и пятясь задом, Эльза повернулась ко мне. Наши столы стояли вплотную. — Ваш брат очень странный, Альберт, — прошептала она. — Он двоюродный, — поправил я. — По материнской линии. Там все такие. Бабушка была актрисой погорелого театра.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. — Вы тоже странный, — констатировала она. — Но ваша странность… тихая. Как вода в омуте. Вы смотрите на монитор, но видите адские муки грешников в Excel-таблицах. Почему вы здесь? Вы же созданы для чего-то большего. Для монастыря или библиотеки. — Ипотека, сестра моя, — совершенно серьезно ответил я, глядя ей прямо в глаза. — И желание вкусить плодов Древа Познания систем премирования.
Уголок её рта дернулся вверх. Впервые за месяц совместной работы настоящая улыбка осветила её лицо. Она была ослепительной. — Премия в этом квартале отменяется, — сообщила она. — Грядет Великий Пост бюджета. Смиряйтесь, брат Альберт.
Идея двойного свидания принадлежала Розе. После того вечера в магазине мы с Зираром стали её постоянными клиентами. Она отпускала нам продукты в кредит («Запишу в амбарную книгу, потом рассчитаетесь натурой или тараканами»), а по выходным звала «посидеть культурно».
Культурный досуг в понимании Розы выглядел как кухня площадью четыре квадратных метра, заставленная бутылками вина сомнительного происхождения, где дым стоял коромыслом от сигарет, а музыка орала так, что соседи снизу методично стучали по батарее разводным ключом.
— Берем своих ледышек и идем гулять, — заявила Роза в субботу утром, позвонив Зирару прямо в распределительный центр. Тот как раз отбивался от бабушки, требовавшей вернуть ей два рубля сдачи, которые она недодала неделю назад. — У меня подруга есть, Эльза. Правильная девочка. Ей нужно немного грязи жизни показать, а то она скоро свечками прожжет дырку в полу. Ты приводишь своего волосатого друга, я — своего синего принца. Парк Горького. Аттракционы. Сахарная вата. Кто выживет — тот молодец.
Мы встретились у входа в парк. День выдался солнечным, по-московски пыльным и полным визга детей. Роза сияла, как начищенный самовар. На ней было платье цвета фуксии, которое заканчивалось ровно там, где начинались приличия, и кеды с блестками. Волосы сегодня были заплетены в две косички, делая её похожей на опасную Лолиту.
А рядом стояла Эльза. На ней было льняное платье в пол, закрывающее даже лодыжки, и скромные балетки. Никакой косметики. Волосы убраны в идеальный узел. Она выглядела как учительница воскресной школы, случайно попавшая на рейв-вечеринку. Рядом с Розой она казалась монахиней-затворницей.
— Девочки, знакомьтесь, — пропел Зирар, выступая вперед. Сегодня он был одет в гавайскую рубашку навыпуск, скрывающую хвост, и солнечные очки. От него пахло озоном чуть сильнее обычного — сказывалось утреннее ДТП, когда его самокат столкнулся с электросамокатом курьера конкурирующей фирмы. — Это моя спутница… временно. Пока Господь не призовет меня обратно в геенну огненную разгребать бумажки. Это Эльза.
Эльза поджала губы. Она перевела взгляд с рубашки Зирара на мои черные одежды. — Добрый день, — чинно кивнула она. — Надеюсь, ваше путешествие из Преисподней прошло благополучно, Заур. Церковь рекомендует молиться Архангелу Михаилу перед выходом в свет. Оружие массового поражения лучше оставить дома.
Роза громко фыркнула, подавившись воздухом. — Так, святоши и демоны, отставить литургию! — скомандовала она, хватая нас под руки. — Альфар, ты почему такой мрачный? Умер кто-то? Или налоги пришли? — Пришло осознание бессмысленности бытия через отчет TPS-402, — ровным голосом ответил я. — Но я справляюсь. Путем отрицания собственного существования.
Эльза резко остановилась. Посмотрела на меня. Её религиозный сканер дал трещину. — Вы чувствуете тщету сущего? — спросила она тише. В её голосе прозвучало профессиональное сочувствие священника на исповеди. — Это уныние, сын мой. Один из семи смертных грехов. — Скорее, хроническое заболевание, — парировал я. — Передается воздушно-капельным путем от начальника отдела.
Мы купили билеты на колесо обозрения. Внутри закрытой кабинки, пахнущей старым винилом и дезинфекцией, неловкость достигла критической массы.
Зирар тут же оккупировал диванчик рядом с Розой. Она немедленно плюхнулась ему на колени, игнорируя возмущенный писк конструкции. — Ну-ка, зеленый, дай мне свою энергию! — потребовала она, пытаясь отобрать у него бутылку лимонада. — Ты ешь за троих, сил должно быть много! — Женщина, слезь с меня, я существо астральное, хрупкое! — шипел Зирар, пытаясь удержать равновесие, пока кабина скрипела, начиная подъем. Его рука чисто рефлекторно легла Розе на талию. Та даже не заметила, продолжая бороться за лимонад.
Мы с Эльзой остались стоять у окна. Между нами было расстояние в полтора метра, заполненное густым напряжением. Кабина дернулась на стыке рельсов. Эльзу качнуло. Она инстинктивно схватилась за мою руку. Бумажную перчатку, которую она носила из-за легкой аллергии на городской воздух.
Момент касания.
Для обычного человека это ничего не значит. Для лунного ангела, чья сенсорика настроена на восприятие микровибраций Вселенной, это было похоже на удар молнии. Сквозь тонкую бумагу перчатки я почувствовал жар её кожи. Но главное — я провалился внутрь неё. Без спроса. Без подготовки. Глубина проникновения моей интуиции превысила все допустимые нормы безопасности.
Я увидел её детство. Строгий отец-священник. Мать, вечно плачущая на кухне. Библию, читаемую при свете ночника. Страх сделать шаг вправо или шаг влево, потому что Бог всё видит, а папа добавит ремнем. Я видел её первую влюбленность в семинариста, который оказался пьяницей. Я видел, как она каждое утро борется с желанием купить кружевное белье вместо удобного хлопкового, считая это дьявольским искушением плоти. Вся её жизнь была сплошным «нельзя», возведенным в абсолют ради спасения души, которой она боялась не меньше, чем налоговой инспекции.
И поверх всего этого лежал толстый слой невыносимого, глухого одиночества.
Я отдернул руку так быстро, словно обжегся. — Прошу прощения, — прохрипел я. — Нестабильный гравитационный момент.
Эльза смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она тоже почувствовала аномалию. Она не могла прочитать мои мысли, но её женская интуиция, данная каждой дочери Евы вместе с яблоком, сработала безупречно. Она поняла, что я увидел. Всё. До самого дна. — У вас холодные руки, — сказала она севшим голосом. — Как у мертвеца. Но дыхание горячее. Как у… дракона. — Простуда, — соврал я, чувствуя, как начинает гореть лицо. Организм земного аватара реагировал на стресс притоком крови к щекам. Унизительно для князя. — Иммунитет ослаблен кондиционером в офисе.
Кабина достигла высшей точки. Москва раскинулась внизу грязно-серым макетом. Машины казались насекомыми, люди — пылью. — Зачем вы здесь, Альфар? — вдруг спросила она, глядя не на город, а на мое отражение в стекле. — Вы не отсюда. Ваша скорбь… она древняя. Такая бывает у старых камней или икон, которые видели войны. Вы прячетесь за сарказмом, но внутри вы пустота, жаждущая наполнения. Вы ищете Бога? — Я ищу выключатель, — честно ответил я. — Чтобы перестать слышать, как болит каждая травинка под ногами прохожих. И как скрипят ваши кости, когда вы спите на слишком жестком матрасе, потому что считаете мягкую перину признаком буржуазного разложения.
Эльза прижала ладонь ко рту. Слезы мгновенно наполнили её глаза. — Вы… вы слышите? — прошептала она. — Никто никогда не слышал. Даже духовник говорит, что я ипохондрик. Матрас действительно слишком жесткий. Я наказываю себя за то, что вчера съела конфету вне графика поста.
— Конфета была вкусной? — спросил я. — Клубничной, — всхлипнула она. — Греховно сладкой. — Тогда ваш Бог либо слеп, либо имеет плохой вкус, если создал клубнику, но запретил её есть, — заметил я. — Логическая ошибка в программном обеспечении религии.
Она засмеялась. Тихо, сдавленно, сквозь слезы. Смех ломал лед её воспитания. Кабина начала снижаться.
Внизу нас ждал Зирар. Он выглядел подозрительно довольным жизнью, а прическа Розы слегка растрепалась, хотя ветра на высоте десяти метров не было. Рубашка демона сидела как-то странно криво. — Ну что, голубки, налетались? — крикнул он, размахивая огромным комком сахарной ваты ядовито-розового цвета. — Идите сюда, будем осквернять организм глюкозой! Роза говорит, что сахар — это чистая радость, а радости много не бывает, иначе лопнешь.
Эльза достала зеркальце, промокнула глаза салфеткой и решительно перекинула сумку через плечо. Когда она проходила мимо Зирара, тот попытался галантно поклониться, зацепился каблуком за бордюр и начал падать прямо на неё. Реакция Эльзы была мгновенной — она выставила вперед руку, готовясь оттолкнуть «нечистого».
Но Зирар поймал баланс в миллиметре от её груди. Его когтистая лапа мягко, но твердо уперлась в стену прямо над её головой. Он навис над ней, тяжело дыша. Зеленые глаза в тени кепки полыхнули опасным огнем. — Осторожнее, сестрица, — хрипло сказал он. — Святые мощи могут рассыпаться от такого напора страсти.
Эльза замерла. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Запах серы от Зирара смешался с запахом ладана от Эльзы, создав в воздухе химическую реакцию, близкую к взрыву тротила. Она должна была испугаться. Должна была закричать. Побежать ставить свечку за очищение.
Вместо этого она медленно подняла руку и сняла с его носа солнечные очки. — У тебя красивые глаза, — спокойно сказала она, рассматривая вертикальные зрачки. — Как у змея-искусителя на фреске в нашей церкви. Очень выразительные. И цвет редкий. Янтарный.
Зирар сглотнул. Звук был громким. Его хвост, забытый в штанах, выглянул из-под края рубашки и неуверенно вильнул, сбив пивную банку, стоявшую на урне. — Э-э… спасибо? — выдавил он. — Я думал, тебе положено падать в обморок. Инструкция предписывает. — Инструкции пишут люди, — ответила Эльза, возвращая ему очки. — А я предпочитаю наблюдать факты. Факт первый: ты спас меня от падения. Факт второй: ты явно голоден, судя по тому, как смотришь на сахарную вату. Пойдемте есть. Пост подождет до понедельника. Богу полезно иногда видеть, что мы умеем радоваться его творениям. Даже если они зеленые и покрыты шерстью.
Мы пошли к лавочкам. Роза шла впереди, болтая о том, что хочет выиграть огромного медведя в тире. Эльза шла рядом со мной. Теперь она взяла меня под руку. Её пальцы впились в мой локоть железной хваткой утопающего.
— Он знает, — прошептала она мне на ухо, кивая на Зирара, который уже запихивал в пасть огромный кусок розовой ваты. — Что он такое? — Мелкая административная единица преисподней, — ответил я. — Бюрократический сбой. Ему забыли выдать пламя вечного горения, ограничились зажигалкой «Zippo».
Эльза снова прыснула. — Вы ужасны, — сказала она, но в голосе не было осуждения. Было облегчение. Словно она годами несла хрустальную вазу истины, а теперь позволила себе её уронить. Ваза разбилась, и оказалось, что под ней спрятан ящик дешевого, но крепкого пива. — Но с вами почему-то легко дышать.
— Это гипервентиляция от стресса, — пояснил я. — Или действие сахарной ваты. Говорят, она вызывает привыкание.
Вечер опускался на Москву. Включились фонарики на чертовом колесе. Роза пыталась заставить Зирара стрелять в тире по банкам. Демон мазал намеренно, потому что каждый его выстрел лазером (спрятанным в игрушечной винтовке) оставлял аккуратную сквозную дыру, пугая владельца аттракциона до седины.
А мы с Эльзой сидели на скамейке, ели мороженое, которое таяло быстрее, чем мы успевали его слизывать, и молчали. Это было новое качество тишины. Не тяжелое, космическое молчание моих родных сфер, а уютное, человеческое. Наполненное пониманием того, что завтра понедельник, что ботинки жмут, что душа болит, но сейчас, в этот конкретный момент, под светом разноцветных лампочек парка Горького, всё абсолютно правильно.
— Альфар, — позвала она, размазывая липкий пломбир по палочке. — Да? — Если вы скажете, что любите Господа, я ударю вас вафельным рожком. — Принимаю ультиматум, — кивнул я. — Я люблю статистику. Она предсказуемее.
Она толкнула меня плечом. Легко, игриво. — Вы безнадежны. — Я Князь Меланхолии, — напомнил я. — Безнадежность — мой профессиональный профиль.
Сзади раздался победный вопль Розы и звук бьющегося стекла. Кажется, Зирар всё-таки попал в главный приз. Начиналось настоящее веселье.