Есть в Аббарре особый час. Час полного покоя. Когда ночные гуляки уже легли, а дневные жители ещё не проснулись. Когда караваны уже были разгружены или ещё не вышли на погрузку. Самое тихое время. Иногда всего мгновение, а иногда – кварта часа. Тишина, когда город спит, и в воздухе поёт сам песок.

Вэл Стурион любил этот миг покоя. Ему казалось, что время замирает, уставши, опускается на топчан и наливает себе кружечку лимры. И весь мир ждёт, пока оно отдохнёт и вновь пустится в путь. В этот момент Стурион чувствовал вечность. Ощущал, как стирается граница между былым и настоящим, как будущее становится пластичным и принимает любую форму, стоит лишь захотеть.

Особо он чувствовал этот миг безвременья в дни Пустоты, что пролегали между сменой сезонов. В эти дни даже Орт пробуждался с неохотой, а город замирал в предвкушении праздника, или, изморённый гуляньями, отсыпался после него.

Минул сезон Бурь и начался сезон Пробуждения. Так уж совпало, что ознаменован он был спасением супруги Орму и их сына, милостью Мэй, отозвавшей орхов обратно в белый песок, и стараниями Белого Пса и Хранителей, закрывших бреши меж миром Тхару и Бездной.

Аббарр выстоял, затянул раны, но не избавился от шрамов. На месте дома цветочницы Критару всё так же зияло чёрное пятно, убрать которое не удалось, даже выдалбливая камень. Шептались, что сам Гаар опалил это место, и жар тот шёл из Дартау, а значит, скверна отпечаталась так глубоко, что, даже разобрав улицу до основания, не очистить город от этой печати боли. Вторая такая отметина была на месте сгоревшего сиротского приюта. Одни горожане ратовали за водружение на этих проклятых местах храмов, чтобы вечно горящий свет Интару очистил их. Другие считали, что не стоит прикрывать символы уязвимости великого Оплота, дабы мысль о том, что Хаос поджидает рядом, не стёрлась из памяти и не сделала беспечными жителей Мэйтару. Но нашлись и такие, кто увидел в этом знаки начала конца, кто падал ниц в пепел и целовал чёрный камень, кто пел гимны тьме и смеялся, когда стражники волокли его прочь.

Много было работы у Орму и Совета, у Псов и служителей Зелёного Пламени. Чтобы заглушить пропевший Рог Скорби, праздник Оборота, священный Мэйнаейр, прошёл с невиданным прежде размахом, вновь наполнив белый город смехом и радостью. Но, как и всему плохому, хорошему тоже приходит конец, иначе не было б различий между ними. Хоть по улицам лёгкий ветерок ещё гонял яркие лепестки цветов, развивал ленты и штандарты, но город спал. Оттого этот час пустоты выдался особо глубоким.

Во всей этой суете и горячечном веселье, казалось, не было тех, кто знал, какой ценой был добыт покой и праздник. Жертвам семей, пострадавшим от Пожирателя, были сделаны щедрые дары, для сирот воздвигли новый приют, воины получили награды, белые псы укрепили свою мощь… А вот имя пепельной птички и синего бистёныша, казалось, жило лишь под крышей дома Стуриона. Ни один вечер не обходился без историй, рассказанных шёпотом под одеялом: о смелом Азуррите и Белой Длани Дракона, остановивших Гаара. Истории эти росли и менялись, всё дальше уходя от реальности. Стурион слушал их, притаившись у двери в спальню сирот, и сердце его сжималось, а на глазах каждый раз выступали слёзы. И он не мог бы ответить, были то слёзы радости или печали, а может, светлой грусти, которая сполна вбирает и то и другое.

Со дня на день он ждал прихода доверенных Орму и вздыхал, думая о грядущем расставании с тремя квартами малышей, которые привнесли в его жизнь хаос совсем иного рода: звонкий смех, топот детских ног, иногда звон разбитой вазы и гомон вечерних просьб прочесть одну из легенд белой книги. Эта книга – ещё одно напоминание произошедшего: ровная вязь слов, аккуратные рисунки и карты на листах. Листы, что сам Стурион вручил караванщику в их последнюю встречу. Как давно это было! И как живы были воспоминания!

Стурион провёл рукой по прилавку, и призраки былого заплясали перед глазами. В этот миг он увидел всех тех, кто давно уже ждал его по ту сторону мира, или же тех, с кем жизнь разделила его горами и океанами.

– Чавуки больше никогда не станут такими синими, – проговорил торговец, глядя на ящик свежих фруктов.

– Продажи чавуки возросли на кварту, – улыбнулся ему Зурри.

– Вы нашли себе отличного помощника, – хлопнул по плечу бистеныша Фрави.

– За этими пронырами нужен глаз да глаз, – подбрасывая чавуки в руке, рассмеялся Карш.

А за дрожащими разноцветными змейками занавесками слышался хохот его супруги и бас Дхару, который рассказывал очередную пойманную среди барханов легенду. Эти голоса наполняли сердца сладкой тоской и неудержимо манили.

Стурион подошёл слишком близко и уже видел силуэты тех, кто был ему так дорог. Рука сама потянулась к тонкой завесе. Один шаг, и он окунётся в уютный свет, полной грудью вдохнёт аромат свежеиспечённого хлеба и азурского мёда. От предвкушения он зажмурился и улыбнулся. Всего лишь шаг, но тело окаменело. Кто-то другой держал его за руку.

Бист раскрыл глаза и удивлённо оглянулся. Первое, что он увидел, – это тонкие пальцы в перчатке, плетёный браслет с бусинами лунной стали на запястье и мерцающая пламенем лиловая подвеска.

– Ещё не время, Вэл Сту, – насмешливо сказал голос, от которого по морщинистым щекам старика скользнули две дорожки слёз.

Слова застряли в горле, взгляд прилип к этому до боли знакомому браслету.

– Ещё не время, – улыбнулся голос, повторив слова. – Ты нужен на этой стороне.

Мир начал таять, и Стурион протёр глаза. В груди жёг огонь. Первая попытка подняться с кресла провалилась. Он повалился обратно, а лежащая на коленях книга шлёпнулась на пол.

– Что-то я совсем расклеился, – вздохнул торговец, растирая грудь и морщась от неприятной боли, что постепенно разжимала тиски.

Он сидел один у пустого прилавка ещё закрытой лавки. Лишь ящик чавуки, белая книга легенд на вязанной циновке и тяжкий плащ воспоминания были его компанией. Старик Вечность уже пошёл своей дорогой. Вновь без него.

Когда жжение прошло и Стурион наконец-то поднялся, то первым делом подобрал упавшую книгу и бережно погладил обложку.

– Ещё не время, – повторил торговец и вышел во внутренний дворик.

Потёртое и немного скребущее, как и он сам, кресло ждало его возле небольшого каменного столика. Первые лучи солнца уже лежали на ярких подушках. Бист оставил книгу, а когда вернулся, то держал в руке харн пряной лимры и две глиняные кружки.

Наполнив обе, старик накинул на плечи тонкое шерстяное одеяло и опустился в кресло. Дерево скрипнуло, принимая его вес, и качнулось. Страницы зашелестели, и вместе с ними пробудились воспоминания. Стурион читал легенды о моолонге, пока глаза не размыли буквы… И каждый раз после, когда сон оставлял его, он шёл в сад и читал. Неизменно наполняя две кружки и дожидаясь восхода Орта. Вместе с тьмой уходило всё то мрачное, что боится огня и нападает лишь во мраке. Стурион прекрасно помнил это чувство. Сколько раз, после ухода супруги на ту сторону, лишь пробуждение Орта спасала его. Новый день вовлекал в круговорот дел и нёс сначала к полудню, а затем и к закату, не оставляя времени на дурные мысли.

Поймав лучи светила, старик захлопывал книгу, поднявшись, смотрел на яркий узор подушек и глиняные кружки, одна из которых всегда оставалась полной.

– Тебе придётся ещё меня подождать, дорогая. Ещё не время, – улыбался бист и шёл открывать торговую лавку.

* * *

Но была одна ночь, которую Стурион не мог забыть.

Это произошло после пожара в приюте и ухода Ашри и Зурри. В ночь, когда буря уже утихла, но Вуаль Мэй плотно накрыла Аббарр.

Зловещий песчаный туман, заживо погребённый город, ужас, проникший в каждого. Чёрный Цветок ждал последнего удара, когда Мэй взмахнёт когтистыми пальцами, и смолотые временем горы и кости рухнут на крыши и головы смертных, лишая света, воздуха, жизни.

В ту ночь Стурион, как, наверное, и многие в белом городе, не мог уснуть. Метался в полубреду, полусне, вскакивал, шёл навестить сирот, возвращался в постель и вновь пытался уснуть. Но после очередного пробуждения он понял, что бодрствование отнимет у него меньше сил, чем этот бой за краткое забытьё.

Он сел на постели, спустил ноги на пол, безошибочно попав в сандалии, и почувствовал чьё-то присутствие. Вязкий страх, хлопьями оставленный ночными кошмарами, вцепился в старые кости.

– Он не должен, – голос обжёг разум.

Старик вздрогнул и оглянулся. В комнате было темно, но окно отбрасывало прямоугольник лунного света, которого просто не могло быть – мир по ту сторону утопал в песке. В ореоле зеленоватого свечения стоял ребёнок. Дитя с взглядом, в котором плясало Пламя, но цвет его менялся: разгораясь от белого до красного, превращаясь в фиолетовый и через синий становясь зелёным, чтобы вновь засиять подобно свету Орта.

– Он не должен пересекать барьер, – повторило дитя.

– Кто? – голос Стуриона хрипел и царапал, как удары песка в стекло.

– Останови его, – дитя сделало шаг, и старик разглядел тонкие черты, присущие элвингам, острые уши, как у псов аллати, крохотные рожки на голове и мерцающие чешуйки на коже, что могли быть только у бистов.

– Кого остановить? – Стурион вглядывался в это необычное создание.

– Того, кто придёт, чтобы найти то, что не терял.

– Кто ты?

– Арпанлия, – ответило дитя, и глаза вспыхнули так ярко, что старик зажмурился, отгораживаясь от света рукой.

Когда зрение вернулось, комната была пуста. Стурион выскочил в коридор, заглянул в спальни к сиротам, надеясь, что кто-то просто решил разыграть старика.

С каждым вдохом и с каждым ударом сердца он всё больше верил, что это был лишь морок, сотканный кошмаром и пережитыми невзгодами прошлых дней.

Стурион устало побрёл к очагу. Опершись одной рукой на стол, второй налил в кружку давно остывшую лимру и устало прикрыл глаза.

В дверь ухнул ветер, и кружка дрогнула в руке старика, расплескав взвар. Стурион шёпотом ругнулся и, взяв тряпку, вытер бурые пятна на столе.

Может, отбившийся орх, подумал торговец, подойдя к двери. Стурион опустил засов, чего уже не делал пару десятков лет. Тихо, чтобы не разбудить, он заглянул в детские комнаты. Удостоверившись, что все на месте, старик вернулся к остывающей лимре. До рассвета было далеко. Новый день наступит, лишь когда Мэй сменит гнев на милость, а до того – не будет груза и торговли. И сколько времени этого ждать – известно лишь богам.

Старик посильнее запахнул халат, сполоснул харн, наполнил свежей водой и травами. Приручённое пламя обняло донышко вытянутого сосуда, в котором зарождался пряный напиток, а старик тем временем достал книгу. Белый переплёт и вязь слов, легенды, собранные среди разноцветных песков Мэй и записанные рукой сына старого друга. Эта книга ждала у порога, как последнее прощание. И сердце старика отчаянно сжималось каждый раз, как он проводил ладонью по кожаной обложке и касался холодных металлических уголков. Но вместе с тем истории в ней были не просто сказками, это было путешествие моолонга, вышедшего из тьмы к свету, проделавшего путь от мягкотелой личинки до тарука – караванщика.

Перевернув несколько страниц, Стурион долго смотрел на карту Мэйтару. На ней были отмечены логова чудовищ, шесть оплотов, врата в Бездну, ловушки, монстры, руины… Места, где бывали герои и враги, с которыми они сражались. Вот только самих героев на ней не было. Ведь удивительная магия легенд в том, что они никогда не заканчиваются. Герой жив, пока жива память о нём, пока ткутся слова легенды и звучат песни.

Стурион всматривался, надеясь увидеть тех, чья история ещё не отрастила крылья. И взгляд старого биста раз за разом возвращался к подножию северных Энхар, где обращались в песок остатки Архива Тирха.

Никто не знает, сколько он просидел так, читая и разглядывая, утонув в волнах строк и череде образов, захваченный историями, что рождались и умирали в песках, но очнулся от крика.

Это был вопль, полный отчаянья и боли. Крик, пробирающий до костей и выворачивающий наизнанку.

Слезинка блеснула в выцветших глазах старика и, сорвавшись, упала на страницу книги.

– Нет ни одного тарука, что не нёс бы чёрных плакальщиков, – с болью прошептал Стурион. – Прости, старый друг, что не уберёг его.

Редко выдавалась ночь, чтобы эхо этого крика не касалось ушей торговца. А позже он лишь нашёл подтверждения тому, что уже знал.

Когда Вуаль Мэй развеялась и улицы Аббарра вновь засверкали белым камнем, на том месте, где некогда стоял сиротский приют, обнаружили лишь пепелище. Но удивительным было не то, что пожар уничтожил здание без остатка, оставив лишь чёрное выжженное пятно, а то, что среди пепла и золы, застыв, сидел тхару. Он был неподвижен и чёрен: грязь, сажа и смуглая кожа делали его похожим на демона Бездны, а горящие, словно угли, глаза внушали страх каждому осмелившемуся заглянуть в них. В этих глазах горела боль и злость. Такие глаза у тех, кто уже повидал Дартау и не страшится вернуться туда. Так смотрят те, кому больше нечего терять.

Прибыла стража и попыталась выпроводить тхару, но демон ожил, и пролилась кровь. Потребовалось две кварты воинов, чтоб усмирить дартаутиру и бросить в темницу. Говорят, на шее его весело сердце Мэй – омэйру, Южная Звезда и раковина тёмного лунника. Но всякий, кто видел демона, повторял, что он был лишён сердца, а значит, не мог любить, верить и надеяться.

И вот сейчас, четверть оборота спустя, Стурион вновь вспоминал ту ночь, когда крик разорвал его сердце. И вновь гадал, что стало с Каршем. Он добавил его к тем душам, за которые каждый вечер зажигал свечу на окне, чтобы, блуждая в лабиринте тьмы, они нашли путь обратно. Зурри, Ашри, Вариол. Вторую свечу он ставил за тех, кого уже не надеялся увидеть. Дхару, Критару, Сиола, Гаруна. А третью за тех, кто был жив, чтобы лепесток огня согревал их душу, и этих имён, слава Богам, пока ещё было намного больше.

* * *

Стурион ждал лучей Орта. Ждал нового дня. Арпанлия почти стёрлась из памяти, и каждый новый рассвет покрывал её образ ещё одним слоем лака, погружая в туман. Ведь утром всё выглядит иначе. Каждый раз, какой бы тёмной ни была ночь, она отступает перед светом. И эта незыблемость вещей даёт надежду, наполняет силой и разгоняет сомнения.

Почуяв рассвет, Стурион раскрыл двери лавки, вынырнул из перезвона змеек-бусин и, к удивлению, обнаружил стоящего в нескольких шагах биста.

– Вэл Стурион? – низкий незнакомый голос раскатом грома разнёсся по улице.

Торговец прищурился. Северный бист направился к нему. Высокий, широкий в плечах, не молодой, но и не старый, с лицом, отмеченным шрамами. Длинный плащ, коих не носят в белом городе, и цепкий взгляд исследователя.

– Меня зовут Торден с острова Грома, – незнакомец протянул правую руку, и, пожимая её, Стурион заметил, что левая кисть у биста механическая. – Я ищу Эшу.

– Эшу? – удивлённо переспросил Стурион.

– Возможно, вы знаете её как Ашри, – нахмурился Торден.

Стурион покачал головой:

– Боюсь, я не смогу помочь.

Торден хмыкнул.

– Может, я ошибся. Но мальчишка Фрави сказал, что мне нужен торговец Стурион. Есть кто-то иной, носящий это имя?

– Выражусь яснее. Я знаю… знал Ашри. Но я не смогу помочь найти её.

– Всё, что мне надо, – это ваш рассказ о том, что произошло в этом проклятом городе.

Стурион задумался и кивнул:

– Хорошо, Торден с острова Грома, я расскажу, что знаю. Это хоть и не длинный рассказ, но лучше вести его в тени ближайшей чапры за кружечкой терпкой лимры.

Торговец запер дверь и развернулся к неожиданному гостю:

– Не сочтите меня за безумца, но знакомо ли вам имя «Арпанлия»?

По тому, как Торден сдвинул брови и стиснул зубы, старик понял, что попал в цель.

– Это философский камень любого искателя знаний: библиотека Древних, что связывает миры, хранящая свитки механизмов и заклинаний, легенд и изысканий. Но отчего такой вопрос?

Торговец ещё раз взглянул на механическую руку биста и понял, где уже видел подобную искусную работу – крыло кайрина, плоть, срощенная с магией, технология, внедрённая в живой организм, утраченное знание Древних.

– Похоже, вы тот, кого я должен уберечь от непоправимого. Вот только я не знаю, мой рассказ поспособствует этому или, напротив, подтолкнёт к обратному.

– К чему гадать? – Торден улыбнулся, обнажив клыки. – Скоро мы узнаем об этом.